Идеи и люди

Приняв эту веру, уверуешь и в достоинства каменного лица и каменной души. Это у Шефтсбёри корень всех добродетелей. И здесь он — полная противоположность романтику, потому что романтическое более подобно водопаду, чем пруду с лягушками. Да и надо помнить, что Шефтсбёри хвалит всегда то, чем сам не обладает (или не обладает в должной мере). Все это, как кажется читателю, потуги живого, общительного, жизнерадостного человека растянуть себя на колодке какого-то вымышленного, книжного «сурового римлянина», который слова в простоте не скажет, не засмеется, не воскликнет, тем более не захохочет, когда услышит остроту. Чем больше Шефтсбёри хвалит своего «книжного римлянина», тем более он от этого римлянина далек; чем больше он подражает этому римлянину, неторопливо цедящему слова, тем более надо подозревать совсем другое: пылкого человека совсем не холодной природы. 16[748]

Чем больше слов автор тратит на доказательство той или иной мысли, тем более, надо думать, эта мысль казалась сомнительна ему самому. Страницы целые исписываются однообразными утверждениями, хочется сказать — заклинаниями: «не люби мир, будь безразличен к миру, пусть погибнет»... И если от Шефтсбёри можно заключать к древним стоикам, и они тоже занимались заклинаниями: заклиная человеческое в себе. И наконец, даже Шефтсбёри проговаривается:

«К чему все эти рассуждения против велеречивых похвал или витийства в защиту добродетели? Повремени, пока не убедишь достаточно самого себя, и тогда будет время подумать, кого еще тебе должно увещевать и каким образом». 17[749]

Итак, он сам признаётся, что уговаривает самого себя. Но о психологической изнанке, возможно, и не догадывается (т. е. о том, что если себя нужно уговаривать, чтобы принять некие якобы «естественные» правила, то эти правила, возможно, не так уж естественны). Точно так же в иных местах он проговаривается о том, что, оказывается, тоже любит родину и свою партию отнюдь не бесцветной стоической любовью; тоже стремится к земным целям; и тоже огорчается, когда их не достигает…

Повсюду в Упражнениях нужно различать ощущения Шефтсбёри-человека и мечты и пожелания Шефтсбёри-стоика. Стоик гремит:

«Что бы ни приключилось постыдного, бедственного или плачевного, мы от этого нисколько не унываем и не ужасаемся, не стыдимся самих себя и не сжимаемся, и не чувствуем никаких тех судорог и угрызений недовольства и горькой печали, но можем поднять взор и обратить его к буре, сохранять непоколебимое выражение лица и встретить свою участь не только неустрашимо, но и радостно?» 18[750]

Понимай от противного. «Унываем, ужасаемся, стыдимся самих себя, сжимаемся, ощущаем судороги и угрызения недовольства и печали» — это о человеке вообще и о графе Шефтсбёри в частности… А «непоколебимое выражение лица» и «радость перед бурей» — это о мечтах графа Шефтсбёри.

Мимоходом он сознаётся:

«Помни, если когда-либо общее представление или понятие о жизни становится высоким, цветистым, пышным (что есть разрушение всякого правильного обучения, поведения и устроения) — что это происходит от сего возвышенного нрава и семян сей опьяняющей страсти. И не только это; но когда ум уныл, омрачен и впадает в другую крайность, так что ничем не услаждается и становится непригодным к вещам более великим и достойным, помни, что и это происходит не от чего иного, как от той самой страсти, которая прежде возносила его и которая теперь стала причиной падения». «Когда дела имеют хоть какой-то успех, возникает самовосхваление, а отсюда — обязательства и рвение, превышающие меру и истинный лад жизни. С другой стороны, когда дела идут дурно или удаются чуть хуже обычного, возникает самоуничижение, а от него — отвращение ко всякому делу, любовь к уединению и насильственное стремление к затворничеству и безвестности». 19[751]

Это уже не философия, это психология. То «летучая радость», то «ум унылый и омраченный»… Сколько одаренных людей раскачивалось на этих качелях — «пока мытарится душа // то отвращеньемъ, то восторгомъ».

Как добрый стоик, именно состояние «ума унылого и омраченного» Шефтсбёри считает естественным и достойным:

«Помни, что верховная заповедь — «отсечь ὄρεξις (желание) и деятельно применять ἔκκλισις (отвращение)» — в подлинном смысле есть уныние и умерщвление. Это угнетение, угашение, убиение той неправильной радости и оживленного нрава; это угашение, искоренение той пышной, цветистой фантазии; это подкоп и подрыв страстей, подсечение травы под их ногами, иссушение источников, питающих их, перерезание волокон корня, чтобы перехватить питание. Это введение противоположного расположения: утомленного, утишенного, низменного, поникшего; того, которое создает скудное и убогое мнение о внешних вещах, умаляет предметы и выявляет более низменную, но более истинную сторону вещей. Когда это действует сильно, ἔκκλισις (отвращение) действует как должно. Это хорошо. Имей добрую надежду». 20[752]

Отто Вейнингер говорил, что «чувство жизни сменяется временами в человеке чувством смерти»; это последнее Шефтсбёри и проповедует как «лучшее». «Не надо, чтобы мне было хорошо», — говорит граф. — «Надо, чтобы мне было плохо!» Конст. Леонтьев в одной статье описывает двух молодых дурачков — новобрачных, которые почти что из-под венца ушли в монастырь, потому, де, «что были слишком счастливы!» Из всех способов самоубийства худший. Надо ли говорить, что Леонтьев в восторге от их поступка. Шефтсбёри тоже мог бы его одобрить.

В Упражнениях мы встречаем и просто вопиющие утверждения. «Что такое страдания и смерть нескольких животных в сравнении с величием звездного неба?» Это теодицея, естественнейшее занятие стоика, мы поговорим о ней чуть дальше. Как говорил И. Тэн по другому поводу, «это какое-то нехристианское христианство». Впрочем, христианином Шефтсбёри и не притворяется, Христа и заповеди, на горе данные, почти никогда не упоминает. Вообще религия для него не в заповедях, не в этике и красоте. Душа прекрасна и стремится к прекрасным поступкам, если воспитать ее надлежащим образом, то есть не заглушая природных влечений. Любовь к ближнему прекрасна, следовательно, необходима. Жизнь есть художество, человек художник. Отношение к людям — одна из красок, нам данных. За пределами этого художественного взгляда для Шефтсбёри ничего нет. У него даже нет любопытства о природе души, смертна она или все-таки вечна. Гоббса он опровергает не как материалиста в религии, а как поклонника низших инстинктов, в которых Гоббс видит сущность человека. Но судя по тому, как у него написаны места, служащие к убеждению себя самого в истинах стоицизма (не любить, не привязываться…), ближних и родину он любил, и не стоической любовью.

Интерес к жизни стоику следует угасить. «Делай, будто не делаешь. Участвуй, будто не участвуешь». Для этого наш герой не щадит красок:

«Но скажи: кто мы? Во что мы сами себя превращаем? Как ценим себя? Теплая плоть с ощущениями, болями и вожделениями. Кукольная комедия мечтаний. О, торжественное, важное, весомое дело! — Сложные идеи, сновидения, коньки-горбунки, карточные домики, шпили и купола. — Серьезная игра жизни. — Зрелища, спектакли, обряды, церемонии, шествия; дети, играющие в пугала, страшащие друг друга через маски. Герольд, жрецы, глашатай. Труба славы; визгливая труба и кошачья дудка; одежды! облачения! ризы! Каковы они изнутри? Каковы в ночных колпаках, меж занавесей и во сне? Каковы вскоре после того в семье, с женою, слугами, детьми, или там, где даже никто из них не должен видеть? Тайные удовольствия, иные тайны? Кабинет и спальня, гостиные, столовые, уборные и прочие комнаты. В болезни, в ленивые часы, в вине, в похоти? Принимая внутрь, извергая наружу. — О, величественное собрание; каждый из вас, каков ты наедине с собою!» 21[753]

Какое обесценивание жизни! Увидеть дрянное во всяком деле, все превратить в «лохмотья», увидеть «гадость» в тайне любви… Тогда, разумеется, «все ненужно!» Как это напоминает Толстого! А тех, кто любит жизнь, мы поместим в уничтожающе презрительный список: «Волы, собаки, черви, насекомые, ломовые лошади, бойни и скотобойни, простые солдаты». Вот вам за то, что вы не хотите жить одним рассудком. Однако что дальше? Допустим, что у нас все хорошо: мы впали в отчаяние; мы обесценили жизнь; мы провозгласили, что кроме смерти ничего нет. А дальше что?! Дальше — идти некуда… Но временами он произносит неожиданные вещи.

«— Что же делать? Довольствоваться скудной пищей, соблюдать режим и порядок, воздерживаться?

— Нет, я должен следовать своему инстинкту и наклонности; я должен вкушать более крепкую пищу; я должен выходить на вольный воздух; я должен упражняться и приводить в действие члены свои. Ступай же, пиши, мысли и говори возвышенное о Божестве; вещай великолепно о добродетели, увещевай других, подражай здоровому человеку; изображай Катона, Тразею, Гебридия, Руфа — но ожидай за то страданий. Помни, чем всё это кончится, ибо даже внутри, в собственной груди твоей, к таким вещам надлежит подходить с осторожностью». 22[754]

Нежданно! От моралиста мы ожидаем именно «довольствоваться скудной пищей, воздерживаться», и вдруг: «Выйди на воздух, следуй инстинкту, трудись, применяя свои способности — но жди страданий». Это сказано от сердца, не от ума. Да, иногда Шефтсбёри говорит совсем не как «суровый римлянин со скучным лицом». Вот еще пример:

«Блажен он! Тот, чья вера в Божество, довольство, уверенность, смирение, радование Промыслом и вселенским управлением и порядком вещей зависит не от какой бы то ни было истории, сказания, предания или чуда среди людей; не от самого человека или какого-либо общества людей; не от особых замыслов, систем или объяснений явлений мира; нет, даже не от сего великого объяснения через будущность; но кто, оставляя нынешнее быть таким, как оно есть, а грядущее — быть таким, каким ему надлежит быть, вверяя всё сие Промыслу — быть или не быть тому, чему Тому угодно, — знает, чувствует и доволен тем, что всё к лучшему; ничего дурно содеянного, ничего дурно управляемого, ничего такого, что не содействовало бы совершенству целого и блаженству Того, Кто есть Целое во всем целом». 23[755]

Это истинная поэзия, как речи библейских пророков, как речи Христа. Тут выражена духовная жизнь, а она иначе как восклицаниями, образами не передается (такова же и Нагорная проповедь). По этому пассажу видно, что уж кем-кем, а безбожником Шефтсбёри не был. Но эта религиозность очень далека от Церкви и безмерно далека от Евангелия. Шефтсбёри был полон «чувством божественного всеединства»…

Но здесь совсем нет положительных утверждений. Верую… во что? Пожалуй, здесь только первая строка Символа веры: «Вѣрую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимымъ же всѣмъ и невидимымъ». Здесь нет места Христу и Духу Святому, а тем более Церкви. Шефтсбери даже не может сказать «чаю воскресенія мертвыхъ и жизни будущаго вѣка» — это для него метафизика, о которой человек, довольный своей нравственностью, не должен иметь мнений… 24[756]

Шефтсбёри говорит как мистик. Мистик тоже не нуждается ни в чем кроме своего переживания; он, как говорил Лев Шестов, применяя слова Христа, «уже получает награду свою». То же самое можно сказать об нашем авторе: «он уже получает награду свою», потому и не чает будущего века. Он упоен не Богом, как мистик, а картиной гармоничного мироздания, в которой и его жизнь звучит своей нотой. Это тонкое и не всем доступное ощущение, но — позволю себе роль «адвоката дьявола» — это ощущение легко повторить с понижением уровня, и получить Диккенсова м-ра Пекснифа, восхищенного работой своего Пищеварительного Механизма, то есть человека «довольнаго самимъ собой, своимъ обѣдомъ и женой».

Но вернемся к положительным требованиям стоицизма, как их выражает Шефтсбёри. «Познай, — пишет он, — условие и закон, сколь бы ужасными они ни казались». Вот эти условия и законы:

«Ни в чем не находить удовольствия.

Ни во что не вкладывать душу.

Ни на что не возлагать надежд.

Ни за что не ручаться». 25[757]

«Будь камнем!» — проповедует сам себе стоик…

«Итак, ныне помни: всякий раз, как ты устремлен и усерден к какому-либо делу, кажущемуся миру весьма важным, всякий раз, как кажется, что в руках нечто великое, помни призвать себе сие на ум: что все лишь на миг, все снова придет в упадок. <…> Что здесь есть, кроме естественного, привычного, закономерного и споспешествующего целому? Где трагедия? Где неожиданность или изумление? Не суть ли это листья леса, уносимые зимним ветром, дабы весной появились новые?» 26[758]

Проще сказать, «не пристращайся ни к жене, ни к дому», ничего не люби, смотри на все так, будто ты уже умер. Как это можно сочетать с каким бы то ни было трудом, основанным ведь на любви или хотя бы неравнодушии, потому что без любви только рабы работают? Трудно понять.

«Что же остается, кроме того, чтобы на дело праведное, общеполезное и по виду направленное ко благу человечества — на него единое и взирать, и его исполнять, сколько в силах твоих, не озираясь на то, что было во времени минувшем, или на то, что будет во времени грядущем, или на то, что ныне присутствует в сем веке?» 27[759]

Так ведь нет же! О каком деле человек может сказать, что оно «праведное, общеполезное и по виду направлено на благо человечества»? Обратимся, например, к Достоевскому. Праведное ли дело — его романы? «Попробуйте только сказать, что человеческая история разумна — на первом же слоге поперхнетесь», говорит один из его героев. То же самое с праведностью трудов Достоевского. Нужные, важные, глубокие, страшные местами. Но уж никак не «праведные». «Общеполезные»? Какое там общеполезное! Книги и мысли вообще нужны меньшинству человечества. «Направленные на благо рода людского»? Так никто не знает, нужна ли роду людскому глубокая мысль. Роду людскому больше всего нужно то, что дьявол, согласно преданию, предлагал Христу в пустыне: сила, хлеб, власть. Но стоик не может остановиться. Decorum должен быть соблюден во всем:

«Стремиться к чему-либо или следовать чему-либо, сильно заботясь об успехе — уподобление детям, строящим домики из карт, которые, как они отлично знают, не могут устоять выше второго или третьего этажа, и все же, когда строение рушится и работа гибнет у них в руках, они плачут, а затем принимаются за новую». 28[760]

Как не сказать, что стоическое лицемерие самое странное из всех лицемерий. Стоик всеми силами сохраняет каменное лицо; учит «не пристращаться ни к жене, ни к дому»; затем влюбляется (допустим), сватается, огорчается неудаче сватовства и затевает новое… Более того: стоик занимается политикой и обеспечивает своей партии большинство в парламенте, невзирая на то, что sub specie æternitatis это большинство значит меньше, чем ничего… Но внешность соблюдается; все эти «человеческие, ничтожные с точки зрения вечности дела» совершаются с миной человека незаинтересованного.

«Стало быть, ни о чем не надлежит заботиться? Нет ничего важного? Сие, конечно, есть, и сие единое: как среди всего сохранить здравый и твердый ум, праведное и правое расположение, как иметь единообразную и сообразную волю, как одобрять и порицать, избирать и отвергать согласно с разумом, как поступать, подобает человеку, как твари и подобной твари, общественно, праведно, благочестиво, и как покориться и быть довольным». 29[761]

Посреди карточного домика поступать «общественно, праведно, благочестиво, покоряться и быть довольным». 30[762] Здесь стоицизм ставит столь же невозможную задачу, что и христианство; задачу, условия которой заведомо невыполнимы — и потому она напрягает все силы человека и поднимает его над его обычным уровнем. В этом и смысл: дать задачу, решить которую невозможно. Если считать, что мировоззрения бывают «возможные» и «невозможные» по своим задачам, то стоицизм и христианство относятся к первому роду, а, например, магометанство — ко второму. В том, чтобы «быть покорным», как учит Коран, нет ничего необыкновенного или невозможного…

«Посему, когда ты либо приступаешь к какому-либо труду, кажущемуся значительным в обществе или для преуспеяния добродетели; либо когда садишься читать нечто древнее, особливо касающееся любомудрия, помни сие — все было тьма, но недавно, ныне есть малое мерцание света, и продолжится ли оно или нет, вскоре все снова будет тьма». 31[763]

Зачем столько слов, чтобы сказать простую вещь: нужно трудиться, применяя свои способности, надо ради собственной души (потому что таков наш долг) и с малой, но не отсутствующей надеждой на то, что где-то, когда-то слово наше отзовется, как отзываются в нас слова трудившихся прежде…

Таково учение стоиков по Шефтсбёри. Я бы сказал, что в сравнении с известными древними образцами оно звучит юношески. Да, для стоика и правда нет оттенков — «или добро, или зло, и ничего между ними», однако речи Эпиктета говорят о большей внутренней независимости от мира и большем спокойствии. Правда, и записаны эти речи за мудрецом, который «обдумалъ міръ спокойно», говоря словами Ходасевича. Тогда как Упражнения написаны если не юношей, то весьма молодым человеком тридцати примерно лет, и притом (как кажется) человеком не самого уравновешенного склада… И Шефтсбёри в них поступает как плохой родитель или плохой проповедник: взвинчивает себя, возвышает голос и любой вопрос возводит на поднебесную высоту.

Скажу немного о стоицизме, каким он кажется из XXI века. Стоицизм имеет широкий кредит, отчасти по обаянию древности, отчасти (у нас на Руси) благодаря случайному созвучию «стоика» и «стойкости»... Но рассмотренная внимательно, эта философия не лучше последовательного христианства. Не имей дома, жены, родины, друзей, привязанностей, радостей — а если придется, то будь как неимеющий... Все это у последовательного христианина или стоика заводится, так сказать, контрабандой, тайно. Не по правилу, а потому что иначе жить невозможно.

Последовательный, выдержанный стоицизм означает полную безжалостность. Все предопределено механизмом природы, нет ни добра, ни зла, только движения механизма. И больше: человек не ответствен ни за что, потому что все решено без него. «Так изволилось Промыслу».

В оправдание Шефтсбёри надо сказать, что жил он в полном соответствии с позднейшей ядовитой фразой Нитше: «все живут по своей вере, только христиане живут не по вере, а как придется», иными словами, по-человечески: любил отечество и свою партию, любил жену, помогал людям… Сухой и бесчеловечный стоицизм у него оставался теорией, занятием на черный день.

Кажется, мораль, которая требует отказаться от благ мира и от самого мира — обычно мораль обиды. Обиженный уговаривает самого себя, самому себе внушает, что эти «яблоки и орехи» ничего не стоят, не следовало и гнаться за ними. Точно так же он внушает себе, что чувство, которое он питает к своим обидчикам, нехорошо; чем больше люди тебя обидели, тем больше их надо любить. Неудача в погоне за «яблоками и орехами», незабытые обиды лежат в основе проповеди мироотречения. Чтобы человек создал мораль, требующую отказаться от мира, нужно прежде, чтобы мир его как следует обидел. Поэтому стоицизм привлекателен, во-первых, в дурные времена, когда от личности ничего не зависит; вторая причина его привлекательности психологическая: стоицизм хорош для тех, кому мир (то есть влечения и отталкивания) причиняет слишком много боли. Чтобы избавиться от этой боли, человек на многое пойдет. Не был ли это случай Шефтсбёри?

Мир причинил нам боль: так обесценим его. Это обесценивание жизни, начатое еще Платоном, продолженное стоиками, продолженное христианами. Философия Екклесиаста. «Если я не могу все время наслаждаться или все время любить жизнь, значит, они порочны. Если я привязан к радости и к жизни, значит, я раб». Прекрасно. Но представим себе человека, который освободился от привязанности к радости и жизни. На что он будет способен? Кому и для чего нужен? Нужен ли он будет себе самому? Философия Екклесиаста хороша, когда хочется выразить свою обиду на жизнь и радость как можно более горькими словами, но не годится в качестве философии жизни… Поскольку жизнь и люди не могут радовать каждый день, обидимся на них, отвернемся от них и скажем: «Не очень-то и хотелось! Мы сами себе дадим счастье! Оно в том, что от нас самих зависит». Но без жизни и людей мы мало чего стоим, потому что (как говорит и сам Шефтсбёри) человек создан для жизни в обществе.

Стоики предлагают то же самое смирение, что и Церковь, только слова не произносят. Что есть, то хорошо — и не прекословь, не волнуйся, не стремись к иному. Стоическое общество (если б такое возникло) было бы не менее прочно, чем христианское, даже более. Потому что христианство наравне со смирением поощряет отложенную надежду, и моря, океаны этой надежды со временем переполняются, приходит бунт. А вот у стоика надежды нет. Он куда безопаснее, чем христианин, для государственной власти. Но есть и разница. Непобедимость христианства, при всех его завихрениях относительно пола и общества, состоит в требовании «никогда не отчаиваться». Стоицизм этому не учит; там допустимо признавать собственное поражение: «дверь всегда открыта». Совсем другое… И при этом зове боевой трубы — не сдаваться! — христиане вечно требуют отказаться от своей воли и плыть по течению. Как это возможно сочетать?!

…Ранд был уверен, что за выброшенными им афоризмами Упражнений и одним из писем (также укрытым от напечатания в его издании) скрывается некоторая нелестная для репутации Шефтсбёри тайна. Может быть, он и прав, хотя современный биограф Шефтсбёри, Роберт Войтл, и защищает своего героя. Во всяком случае за словами:

«Замори голодом хищные мечтания, которые морят голодом главную часть души. То же самое, что и с желудком, испорченным разнообразием, изысканною пищею, пресыщением. — Урежь, воздержись, и так надейся на исцеление; отсеки выходящие за пределы, блуждающие, мрачные, высокопарные, беспорядочные мечтания, дурно спаренные, чудовищно совокупляющиеся и порождающие: кентавров, химер, василисков и всё порождение сего рода» 32[764] —

скорее всего нечто скрывается. Или это самоуничижение ипохондрика, или и в самом деле некие неутоленные желания, которые не удавалось ни исполнить, ни подавить вполне.

«Ω φαντασία! — продолжает Шефтсбёри. — О воображение! Твое есть жало: твоя вся сила: твое владычество и власть. От тебя сие царство, без тебя всё слабеет, чахнет и умирает. Любови, вожделения, желания — все живут в тебе». 33[765]

Что-то за этим стояло, но не думаю, что нам это следует знать. Скажу только, что желания без исполнения пышно разрастаются… Нужно ли их убивать, а главное, можно ли их убить? Кажется, нельзя.

III

О религии, о Божестве в Упражнениях говорится много. Шефтсбёри не безбожник, но его исповедание, как кажется, скорее геометрическое... Его Божество не имеет личности, не говорит с человеком и не слышит его. Оно Принцип, как и велят понимать Его стоики. Принципу угодна нравственная жизнь. Однако наград или наказаний Принцип не обещает.

«Если после этого будет еще жизнь, разве не станет она еще лучше благодаря тому, что я делаю? Если же нет, разве не хорошо, что я поступаю так, как поступаю?» 34[766]

В переводе на простой язык: «Если человек есть животное и смертен как животное, добродетель должна его утешать в этом сознании». Но ведь не утешает. Надо быть надутым глупцом, чтобы от сознания собственной праведности оглохнуть и ослепнуть настолько! На одной чаше весов самодовольство — на другой гибель. Для стоика самодовольство перевешивает гибель. Как? Не знаю.

Было бы понятно, если б стоик видел в «добродетели» заслугу перед Тем, Кто нас сюда отправил и ждет по ту сторону смерти. «Погуляй, душенька, днемъ, а вечеромъ возвращайся ко Мнѣ», как это сказано у Розанова. Но нет. «Добродетель как заслуга», говорит Шефтсбёри, слишком низменна. Нравственность не должна подкрепляться мыслью о воздаянии! Итак, надо считать, что воздаяния нет. Но позвольте вопрос: чем же в таком случае «животная жизнь» хуже нравственной? Для вас лично? Стоик силится доказать, что «нравственная жизнь» полезнее и приятнее, однако страницы Упражнений доказывают, что терзания преследуют этого стоика постоянно, несмотря на все прекраснодушные решения, а может быть, и благодаря им. Тогда в чем же разница? Можно быть довольным собой, живя так. Можно быть довольным собой, живя иначе...

Шефтсбёри в религии — полная противоположность цитованному выше Розанову. За его верой не видно живого чувства Божества. Бог для Шефтсбёри — сверкающее огромное здание, а человек — пылинка на одной из сверкающих его стен; здание, поражающее своей правильностью, всесовершенное. Совершенством этого здания Шефтсбёри упивается, принимая это упоение за веру. Но это, скажем так, геометрическая вера, вера геометрического века. А Бог, напомню слова Пушкина, «превышаетъ геометрію».

Да, от христианства религия Шефтсбёри предельно далека. Он в самом деле как будто «родился римлянином», и его религиозные переживания — переживания римские. Он даже, подобно образованному римлянину, допускает предсуществование души. И (также подобно римлянину, но уже иного склада) допускает это ужасное «если там ничего». А с этим допущением жить нельзя.