Идеи и люди

Внимательно читая Новый Завет, Локк находит, что это «собрание писаний, созданных Богом для наставления неграмотной части человечества на путь спасения». 120[487] Заметьте эти слова. Об этом будет речь дальше.

Начинает он издалека: буквально от Адама. Перелистнем Адамову страницу и перейдем к более современным вопросам. Есть, говорит Локк, «закон дел» и «закон веры». Закон дел неумолим и «не допускает ни малейшего промаха». 121[488]

«Но закон веры позволяет вере восполнить недостаток полного послушания, и таким образом верующие получают жизнь и бессмертие, как если бы они были праведниками». «Закон веры, одним словом, заключается в том, чтобы каждый человек верил в то, во что Бог требует от него верить, в качестве условия завета, который Он заключает с ним; и не сомневался в исполнении Его обетований». 122[489]

Не открывает ли «вера» без дел лазейки в Царство небесное? Ведь «и бѣси вѣруютъ и трепещутъ». Нет:

«Хотя бесы и уверовали, они не могли быть спасены заветом благодати, потому что не выполнили другого условия, требуемого в нем, столь же необходимого для выполнения, как и вера: а это покаяние».

«Эти два условия, вера и покаяние, то есть вера в то, что Иисус — Мессия, и добрая жизнь, являются непременными условиями Нового Завета, которые должны выполнять все, кто хочет получить вечную жизнь». 123[490]

Как более откровенно, хотя и более цинично говорит о том же Гоббс, нужно «верить и стараться в будущем не делать того, что делал прежде»…

Далее излагается история Царства небесного, выдержанная в духе того же Гоббса:

«Итак, Бог, из своей милости к человечеству и для возведения Царства Своего Сына и обеспечения его подданными из всякого рода, и языка, и народа, и нации, предложил сынам человеческим, чтобы те из них, кто поверит Иисусу, Сыну Своему (Которого Он послал в мир), как Мессии, обещанному Избавителю, и примет Его как своего Царя и Правителя, получили прощение всех своих прошлых грехов, непослушания и бунтарства: и если в будущем они будут жить в искреннем послушании Его закону, по мере своих сил, то грехи человеческой слабости в будущем, как и все грехи их прошлой жизни, должны быть прощены ради Его Сына, потому что они отдали себя Ему, чтобы быть Его подданными; и таким образом их вера, которая заставила их креститься в Его имя (т.е. записаться в Царство), должна быть причтена им к праведности, т. е. должна восполнить недостатки скудного послушания в глазах Бога; который, причтя эту веру к праведности, или полному послушанию, оправдал их, или сделал праведными, и тем самым способными к вечной жизни». 124[491]

Изложение вполне узнаваемое. Речь, как и у Гоббса, идет именно о «наборе подданных» в Царство Божие... Перед нами буквально-монархическое понимание Писания. Аллегориям в Писании места нет!

Иисус «не ожидал, правда, совершенного послушания, лишенного промахов и падений: Он слишком хорошо знал наши промахи и слабость нашего состояния и был послан с запасом для устранения этого недостатка. Кроме того, совершенное послушание было праведностью закона дел; и тогда награда была бы долгом, а не благодатью: и таким людям не нужна была вера, которая вменялась бы им в праведность. Они стояли на своих собственных ногах, были уже праведны и не нуждались в том, чтобы им вменили веру в то, что Иисус — Мессия, в то, что они приняли Его как своего Царя и стали Его подданными». 125[492]

Христианство — для слабых. Те, кто способен к исполнению требований Закона — «уже получают свою награду». Оно для беззаконных, для неспособных… Да, это сказано в Писании, но Локк из этого «для слабых» делает главную особенность (и победительную силу) христианства.

Кстати, говоря о законе дел и законе веры, Локк не обходит вопроса о судьбе «языческого» большинства человечества — большинства в прошлом, и в настоящем, и в будущем.

«Обычное возражение здесь таково: если все грешники будут осуждены, кроме тех, кто получил благодатное послабление и оправдан Богом, поверив в то, что Иисус — Мессия, и приняв Его за своего Царя, которому они намерены повиноваться в меру своих сил, то «что же будет со всем человечеством, которое жило до времени нашего Спасителя, никогда не слышало его имени и, следовательно, не могло верить в него?» Ответ на этот вопрос настолько очевиден и естественен, что можно только удивляться, как любой здравомыслящий человек может счесть его заслуживающим внимания. Ни от кого не требовалось и не может требоваться верить в то, во что ему никогда не предлагалось верить».

«Часто приходится сталкиваться с другой трудностью, которая, кажется, имеет больший вес: А именно: «хотя вера тех, кто был до Христа (верил, что Бог пошлет Мессию, чтобы тот был Князем и Спасителем Его народа, как Он обещал), и вера тех, кто был после Него (верил, что Иисус был тем Мессией, обещанным и посланным Богом), будет причитаться им за праведность; Что же будет со всем остальным человечеством, которое, никогда не слышав ни обетования, ни вести о Спасителе, ни слова о Мессии, который будет послан или придет, не имело о Нем ни мысли, ни веры?»

На это я отвечаю, что Бог потребует от каждого человека «по тому, что у него есть, а не по тому, чего у него нет». Он не будет ожидать десять талантов, если дал только один; и не будет требовать, чтобы кто-то верил обещанию, о котором он никогда не слышал. Рассуждения апостола, Рим. X, 14, совершенно справедливы: «Как будут веровать в Того, о Ком не слышали?» <…> Бог светом разума открыл всему человечеству, которое воспользуется этим светом, что Он добр и милосерден. Та же искра божественной природы и знания в человеке, которая, сделав его человеком, открыла ему закон, под которым он находился как человек; открыла ему также способ искупления милосердного, доброго, сострадательного Создателя и Отца его и его существа, когда он преступал этот закон. Тот, кто пользовался этой свечой Господней, чтобы понять, в чем состоит его долг, не мог не найти и пути к примирению и прощению, когда не исполнял своего долга: хотя, если бы он не использовал свой разум таким образом, если бы он погасил или пренебрег этим светом, он мог бы, возможно, не увидеть ни того, ни другого». 126[493]

Это прекрасно, но Церковь, кажется, говорит об этом несколько иное. И несмотря на это великодушие, через несколько страниц мы встречаем обычные рассуждения европейца-христианина о тьме, в которой жили внебиблейские народы древности:

«Хотя творения природы в каждой своей части достаточно свидетельствуют о существовании Божества, мир так мало пользовался своим разумом, что не видел его там, где даже по впечатлениям от него самого его легко было обнаружить. Чувство и похоть ослепили их разум у одних, беспечная неосторожность у других, и страшные опасения у большинства (которые либо верили, что существуют, либо не могли не подозревать, что могут существовать высшие неизвестные существа) отдали их в руки жрецов, чтобы те наполнили их головы ложными представлениями о божестве, а их поклонение глупыми обрядами, как им заблагорассудится; и то, что когда-то было начато страхом или промыслом, преданность вскоре сделала священным, а религию незыблемой. В этом состоянии тьмы и незнания истинного Бога порок и суеверие владели миром; нельзя было надеяться на помощь разума, который не мог быть услышан и считался не имеющим никакого отношения к делу: священники повсюду, чтобы обеспечить свою империю, исключали разум из числа тех, кто имеет отношение к религии. <…> Разумная и мыслящая часть человечества, правда, когда искала его, находила единого, верховного, невидимого Бога: но если они признавали его и поклонялись ему, то только в своих собственных умах. Они хранили эту истину в тайне, запертой в их собственной груди, и никогда не осмеливались выдать ее людям, а тем более священникам, этим настороженным хранителям их собственных верований и выгодных изобретений. <...> Вера и поклонение единому Богу были национальной религией только израильтян; и, если мы рассмотрим ее, она была введена и поддержана среди этого народа посредством откровения. Они были в Гошене и имели свет, в то время как весь остальной мир пребывал почти в египетской тьме, без Бога в мире». 127[494]

Вся религия за пределами древнего Израиля уничтожается, превращается в ничто. Получается, что не было вообще никакого света у человечества, за исключением маленького азиатского племени… А мы еще удивляемся свойственной европейцам (вернее, европо-американцам) вере в собственную исключительность. Эта вера хорошо обоснована…

А поскольку у «внешнего», вне-библейского мира не было своего света — не было у него и нравственности. По меньшей мере, так у Локка получается. Нет, говорит он, конечно же, там и сям были мудрецы со своими мудрыми нравственными советами, но кто же их слушал? Чтобы слушать мудрецов, надо и самому быть мудрым; да нужен еще и досуг, чтобы читать или слушать поучения…

«И потом, если вы примете какое-либо из моральных изречений Эпикура (многие из которых Сенека цитирует с уважением и одобрением) за предписания естественного закона, вы должны принять за таковые и все остальное его учение, иначе его авторитет теряется: и поэтому не следует принимать от него или от любого из мудрецов древности никаких других частей естественного закона, как несущих в себе обязательство повиноваться, кроме того, что они доказывают как таковое. Но думаю, никто не скажет, что мир имел до времен нашего Спасителя такой свод Этики, доказанный как естественный закон, исходя из принципов разума, и охватывающий все обязанности жизни. Недостаточно того, что там и сям были разрозненные изречения мудрецов, соответствующие здравому смыслу. <…> …Эти бессвязные высказывания философов и мудрецов, как бы ни были они прекрасны сами по себе и хорошо задуманы, никогда не могли создать мораль, в которой мог бы убедиться весь мир; никогда не могли возвыситься до силы закона, на который человечество могло бы с уверенностью положиться. Чтобы нечто стало образцом для всех, оно должно иметь авторитет либо от разума, либо от Откровения». 128[495]

Это старый миф, не Локк его создатель. Но никак нельзя сказать, чтобы у Древнего мира не было морали. У него была, во-первых, всеобщая мораль, в который сходились все, а во-вторых, были философские школы со своими частностями. Да, за этически-религиозным учением древние шли к философам, потому что храм не предлагал им какой-то особенной морали кроме общеупотребительной. А не предлагал потому, что древняя религия не имела завоевательного характера, соответственно, ее не приходилось предлагать покоренным народам более или менее насильственно, вместе с проповедуемой этой религией моралью. И второй вопрос: стал ли «моральнее» европеец после того, как от него на каждом перекрестке стали требовать святости? Нет и трижды нет. Лицемернее — да.

Локк продолжает:

«Где был такой кодекс, к которому человечество могло бы прибегнуть как к непреложному правилу до времен нашего Спасителя? Если его не было, то ясно, что нужен был тот, кто дал бы нам такую мораль; такой закон, который был бы верным руководством для тех, кто имел желание идти правильно: и, если они имели разум, не должны были путать свой долг; но могли быть уверены, когда они исполнили, когда не исполнили его. Такой закон нравственности Иисус Христос дал нам в Новом Завете; но последним из этих способов — через откровение. Мы получили от него полные и исчерпывающие правила поведения, и притом сообразные нашему разуму». 129[496]

Здесь сразу видно, что Локк (как многие толкователи) читает Евангелие избирательно. При неизбирательном же чтении сразу откроются бездны. Осуждение брака, осуждение собственности, в крайнем случае — снисхождение к ним, как к неизбежным грехам. Апостол Павел добавит о браке: так и быть, разрешим, «чтобы не разжигались».

Раздать имущество, воздержаться от брака, пройти мимо государства — это если и путь, то путь для немногих, не «всеобщий закон»... Внутреннее противоречие Церкви в том, что она проповедовала жизнь бездомного поэта, имея дом и будучи вполне прозаичной... А уж христианское государство, всё построенное вокруг перетолкованной Нагорной проповеди — предельно далеко от «пройти мимо государства». Христианство есть путь мимо мира. И основать на нем мир, постоянно упоминая о разумности поэтической проповеди — затруднительно.

Но пусть говорит Локк:

«Философия [язычников], казалось, потратила свои силы и сделала все, что могла; или если бы она пошла дальше, как мы видим, она не пошла, и от неоспоримых принципов, данных нам этикой в такой науке, как математика, во всех частях доказуемых, это все же не было бы столь действенным для человека в этом несовершенном состоянии, и не подошло бы для лечения. Большая часть человечества не имеет ни досуга, ни способности к демонстрации, не может нести в себе целую вереницу доказательств, от которых, таким образом, они всегда должны зависеть для убеждения, и от них нельзя требовать согласия, пока они не добьются демонстрации. Куда бы они ни сунулись, учителя всегда будут поставлены перед необходимостью доказывать, и они должны устранить сомнения, используя нить последовательных умозаключений из первого принципа, каким бы длинным или запутанным он ни был. И вы можете надеяться, что все поденщики и торговцы, старые девы и молочницы станут совершенными как в математике, так и в этике: простые требования — это верный и единственный способ привести их к послушанию и исполнению. Большинство не может знать, и поэтому должно верить». 130[497]

А это сильно и самобытно. «Большинство не может знать, и потому должно верить». То же самое произошло впоследствии с наукой. Большинство в нее верует, потому что не способно ни к чему другому. И потому, продолжает Локк,

«И я спрашиваю, разве тот, кто приходит с небес в силе Божьей, в полной и ясной очевидности и убедительности чудес, давая простые и прямые правила морали и послушания, не может просветить большую часть человечества, наставить их в правильности их обязанностей и заставить их выполнять их, чем рассуждая с ними, основываясь на общих понятиях и принципах человеческого разума?» 131[498]

Не будем забывать, что во исполнение этих «простых и ясных» правил придется отказаться от брака и собственности. Или перетолковать эти правила, дабы сделать их безопасными — чем и занималась христианская Европа.

Преимущество Евангелия, — далее, — в том, что оно поощряет добродетель и благочестие, указывая на вознаграждение в иной жизни.

«Люди, которым позволено и должно быть позволено добиваться своего счастья, более того, им нельзя препятствовать, не могли не считать себя освобожденными от строгого соблюдения правил, которые, казалось, так мало соответствовали их главной цели — счастью, если они удерживали их от удовольствий этой жизни; и у них было мало доказательств и гарантий иной жизни. Правда, они могли бы рассуждать и по-другому, заключив, что, поскольку с добрыми людьми здесь обращались плохо, есть другое место, где они встретят лучшее обращение: но, очевидно, они этого не делали. Их мысли об иной жизни были в лучшем случае туманны, а ожидания неопределенны. О духах предков, призраках и тенях ушедших людей ходили разговоры, но неопределенные и пустые. У древних были на слуху имена Стикса и Ахерона, Елисейских полей и селений блаженных, но они брали их, как правило, у своих поэтов, в сочетании с баснями; это были скорее выдумки остроумцев и поэтические украшения, чем глубокие убеждения серьезных и трезвых людей». 132[499]

Очередной вопрос: а можно ли целиком строить жизнь на утверждении личного бессмертия? И да, и нет... Единственное общество, которое предлагало своему большинству загробные радости в виде вознаграждения — общество средневековой Европы, и это общество — плохая реклама указанного принципа. Мне думается, нас поместили сюда не просто так; следовательно, наше пребывание здесь не пустая трата времени в ожидании вечности. Мир дан человеку как место и средство саморазвития, его нельзя ненавидеть, им нельзя пренебрегать.

Читаю следующее место, поневоле подумаешь: воистину, английская нация есть нация торговцев:

«И это не только в ясном откровении этого и в примерах людей, воскресших из мертвых, но Он дал нам неоспоримую уверенность и залог этого в Своем собственном воскресении и вознесении на небеса. <…> Философы подчеркивали красоту добродетели: они привлекали к ней взгляды и общее одобрение; но добродетель была бедной невестой, очень немногие готовы были жениться на ней. Большинство не могло отказать ей в уважении и похвале, но все же отворачивалось от нее, как от неподходящей им пары. Однако теперь, когда на ее стороне «чрезвычайная и бессмертная тяжесть славы», к ней обращаются взгляды; добродетель теперь — выгоднейшее приобретение, наилучшая сделка». 133[500]

Следовало бы добавить: не только «the best bargain», но и предмет спекуляций и подделок, как всякий выгодный товар. Какая тут смесь торгашества с благочестием! А ведь эта ядовитая смесь внушает отвращение к идее бессмертия души… Том Сойер, помнится, не желал бы попасть на небо, если там не будет Гекльберри Финна; а тетя Полли была совершенно уверена, что таким как Гек, там не место. Том, возможно, был умный мальчик, и не отверг мысли о вечной жизни только потому, что тетка его берет на себя дело Провидения. Но могло быть и по-другому.

Как же Локк развязывает узел, в который он завязал «разумность» и «чудеса»? Чудеса, говорит он, суть наживка, проглотив которую, человек проглатывает и нравственные правила, провозглашенные божественным Чудотворцем. Невежественной толпе необходимо чудо; даже так: только чудо и может привлечь ее внимание. Что толку поучать грамотных и умных? Они никогда не составляли большинства.

Локк минует важный вопрос, занимавший Гоббса: возможны ли чудеса в наше время? Гоббс говорил: признаться в том, что ты очевидец чуда, значит признаться в невежестве. Потому все чудеса и остались в прошлом. Локк, как я понимаю, утверждает нечто подобное, только менее откровенно: чудеса обращены к «простым и трудящимся людям», и мера чуда — не нарушение законов природы (кто их может знать?), а неожиданность при данных обстоятельствах. Но стоило только Локковым «простым и трудящимся людям» сделать прививку гордости, как их способность веры, в том числе и в чудеса, сократилась до ничтожно малой величины. «Нет в мире такого, чего я бы не понимал!» А значит, больше нет удивления, тайны, религии. Науки, конечно, тоже.

Кроме того, Локк причесывает христианскую религиозную психологию (различную от страны к стране) под протестантизм. У «vulgar and labouring people» нет, де, времени на таинственные рассуждения. А как же гностики (и автор Четвертого Евангелия и Апокалипсиса), как же споры константинопольской толпы о непорочном зачатии, как же русские мистические секты?

Да и вообще «простота и ясность» христианства под большим вопросом. Внимательный разбор Нагорной проповеди найдет в ней много романтической поэзии, истин о душе, парадоксов — и совсем немного правил повседневной морали. Нагорная проповедь обращается к человеку, который освободился от уз всякого общества и семьи, которому кроме его души ничего не нужно… Это не воин, не строитель государства, не купец, и даже не всегда писатель или поэт.

И далее. Нерассмотренный Локком вопрос: почему из одного и того же «простого и разумного» Евангелия можно извлечь как Византию, так и московскую Русь, так и Англию XVII столетия? Поставив его, пришлось бы признать, что новая (теперь уже уходящая) Европа питается, кроме христианских корней, чем-то еще.

У Локка (кажется, в письме к бывшему ученику) есть замечательное место о деньгах:

«Хотя богатство и не добродетель, оно является прекрасным ее орудием, в котором заключена большая часть пользы и удобства жизни. В правильном распоряжении им состоит большая часть благоразумия; а в отношении денег велика ошибка людей, которые либо слишком жадны, либо слишком равнодушны к ним. Если вы разбрасываетесь ими без дела, вы теряете свою великую опору и лучшего друга. Если вы обнимаете их слишком крепко, вы теряете и их, и себя». 134[501]

Это и верно, и важно для понимания разницы между, условно говоря, «чистым христианством» и западным и русским мировоззрениями. «По христианству» деньги зло, их надо отдать кесарю или раздать бедным. Для западного человека деньги «могучий союзник». Для русского — деньги снова зло, и тут интеллигентское мироощущение историчской России сближается с советским отвращением к «капитализму». Западно-европеец почитал Евангелие в значительной мере на словах (и к счастью для себя, т. к. никакое общество построить на нем нельзя). Относится это и к Локку, уверенному в том, что Евангелие дает «простой и понятный всеобщий нравственный закон».

Христианство, заключает Локк, дано простому и трудящемуся человеку, у которого нет времени на «науки», чтобы поразив его чудом, запечатлеть в его уме нравственность. Содержание христианской веры в изложении Локка (Христос есть Мессия, вера в Него спасает) — есть то, что

«может понять трудящийся и неграмотный человек. Это религия, соответствующая простым способностям и состоянию человечества, предназначенного для труда и болезней в этом мире. Писатели и спорщики в религии наполняют ее тонкостями и облекают в понятия, которые они делают необходимыми и основополагающими ее частями; как будто в Церковь нет пути, кроме как через Академию или Лицей. Большая часть человечества не имеет досуга для ученья и логики и постижения тонких школьных различий. Там, где рука привыкла к плугу и лопате, голова редко возвышается до возвышенных понятий или упражняется в таинственных рассуждениях. Хорошо, если простые люди (не говоря уже о представителях другого пола) могут постичь простые предложения и короткие рассуждения о вещах, знакомых их уму и почти что связанных с их повседневным опытом. Если же вы выйдете за эти рамки, то предельно удивите большую часть человечества; с тем же успехом можно говорить с бедным поденщиком по-арабски, <...> и так же скоро вас он вас поймет». 135[502]

«И если бедным следовало проповедовать Евангелие, то без сомнения, такое, какое они могли бы понять, простое и ясное: такими и были, как мы видели, проповеди Христа и Его апостолов». 136[503]

1

4

Локк несколько раз касается вопроса о природе души. Дух это или материя — он не предрешает.

«У кого есть возможность рассмотреть вопрос беспристрастно и вглядеться в тесную и запутанную сторону каждой гипотезы, тот едва ли найдет свой разум способным склонить его определенно в пользу материальности души или против нее», 137[504]

говорит он. То то же самое можно сказать о двух других догматических представлениях: о Боге как чистом Духе, произвольно управляющем миром — и о противоположном догмате чисто-материальной вселенной, которой управляет слепое сцепление частиц.

«У нас есть идеи материи и мышления; но возможно, что мы никогда не будем в состоянии узнать, мыслит ли какой-нибудь чисто материальный предмет или нет. Без откровения, путем созерцания своих собственных идей, мы не можем обнаружить, дал ли всемогущий Бог некоторым системам материи, соответственно устроенным, способность воспринимать и мыслить, или же Он присоединил и прикрепил к материи, таким образом устроенной, мыслящую нематериальную субстанцию. <…> Я не вижу никакого противоречия в том, что первое вечное мыслящее Существо при желании могло сообщить известным системам сотворенной, бесчувственной материи, соединенным по Его усмотрению, некоторую степень чувства, восприятия и мышления, хотя, мне кажется, я доказал.., что есть противоречие в предположении, будто это вечное первое мыслящее Существо есть материя (которая по своей природе, очевидно, лишена чувства и мысли)». 138[505] «В настоящем вопросе о нематериальности души мы не способны прийти к доказательной достоверности». 139[506]

Надо добавить: решение Локка относительно природы души (или материальна, или нематериальна, судить не можем) на самом деле не так просто. Оно, если присмотреться, включает в себя Бога как часть условия: «Или душа нематериальна, или материальна, но Бог может ее воссоздать по милости Своей». Это — мнение Гоббса, которого мысль о нематериальности чего бы то ни было приводила в ужас.

Локк заключает:

«Поэтому нет настоятельной необходимости решить <вопрос> в ту или другую сторону, как это делали некоторые люди, слишком рьяно выступавшие за нематериальность души или против нее и стремившиеся заставить мир поверить тому. <…> На мой взгляд, этот вопрос находится за пределами нашего познания: у кого есть возможность рассмотреть вопрос беспристрастно и вглядеться в тесную и запутанную сторону каждой гипотезы, тот едва ли найдет свой разум способным склонить его определенно в пользу материальности души или против нее. Ибо с какой бы стороны он ни рассматривал душу, как непротяженную субстанцию или как мыслящую протяженную материю, и то и другое представить себе одинаково трудно, что будет все же толкать его к противоположной концепции, едва только мысль займется одной из них». 140[507]