Идеи и люди

Это, говорит Локк, состояние не ужаса, смертельной угрозы и нищеты, но

«состояние полной свободы в отношении их [людей] действий и в отношении распоряжения своим имуществом и личностью в соответствии с тем, что они считают подходящим для себя в границах закона природы, не испрашивая разрешения у какого-либо другого лица и не завися от чьей-либо воли». 160[527]

«В естественном состоянии, не говоря о свободе, которой человек обладает для невинных развлечений, он обладает двумя видами власти.

Во-первых, это власть делать то, что он считает необходимым для сохранения себя и других в рамках закона природы. По этому закону, общему для всех, он и все остальное человечество представляют собой одно сообщество, составляют единое общество, отличное от всех других творений. И если бы не разложение и порочность выродившихся людей, то не требовалось бы никакого другого; не было бы необходимости, чтобы люди отделялись от этого великого и естественного сообщества и посредством положительных соглашений составляли ряд меньших отдельных объединений.

Другая власть, которой обладает человек в естественном состоянии, — это власть наказывать за преступления, совершенные против данного закона. От обоих этих видов власти он отказывается, когда присоединяется к частному, если я могу так выразиться, или отдельному политическому обществу и вступает в какое-либо государство, отделенное от остального человечества». 161[528]

«Прекрасное естественное состояние», читай: «прекрасный дикарь». Он так хорош, что развитие ему не нужно; если б не «порочность и вырождение», он бы продолжал наслаждаться собой и ближними в «естественном состоянии». Однако несмотря на «полную свободу» (а может быть, и по ее вине)

«люди, несмотря на все преимущества естественного состояния, находятся в скверных условиях, пока они в нем пребывают, и быстро вовлекаются в общество». 162[529]

То есть «естественное состояние» вообще-то прекрасно, но находиться в нем значит находиться в скверных условиях! Это уже смешно. И далее:

«Неудобства, которым они при этом подвергаются в результате беспорядочного и ненадежного применения власти, которой обладает каждый человек для наказания проступков других, вынуждают их искать убежища под сенью установленных правительством законов, и здесь они стремятся найти сохранение своей собственности. Именно это побуждает их столь охотно отказываться от того индивидуального права на наказание, которым обладает каждый, для того чтобы оно осуществлялось только тем из них, кто будет назначен на это, и посредством тех законов, о которых согласятся сообщество или уполномоченные на то лица». 163[530]

Какая идиллия. Первобытный человек (а речь, несомненно, о первобытных людях) «ищет убежища под сению установленных законов»...

«От первой власти, viz. совершать все, что он считает необходимым для сохранения себя и остальной части человечества, он отказывается ради того, чтобы это регулировалось законами, созданными обществом, в той мере, в какой этого потребует сохранение его самого и остальной части этого общества; а эти законы общества во многих отношениях ограничивают ту свободу, которую он имел по закону природы.

Во-вторых, от власти наказывать он отказывается полностью и употребляет свою естественную силу (которую он до того мог использовать для исполнения закона природы по своему собственному единоличному решению, когда считал это необходимым) для оказания помощи исполнительной власти общества в той мере, в какой этого потребует закон». 164[531]

Как мы помним, это говорится о Первобытном Человеке. Он отказывается от своей власти — «ради того, чтобы <все> это регулировалось законами». Еще, наверное, и договор подписывает в присутствии своего адвоката. Вот что значит нация с юридическим складом ума!

По Гоббсу, как мы помним, в «естественном состоянии» человеком не руководит ничто кроме закона самосохранения. «Природный человек» Локка

«обладает неограниченной свободой распоряжаться своей личностью и собственностью, <но> у него нет свободы уничтожить себя или хотя бы какое-либо существо, находящееся в его владении, за исключением тех случаев, когда это необходимо для более благородного использования, чем простое его сохранение». 165[532]

Руководит им не страх и не любостяжание, но разум.

«Разум… учит всех людей, которые пожелают с ним считаться, что, поскольку все люди равны и независимы, постольку ни один из них не должен наносить ущерб жизни, здоровью, свободе или собственности другого...» 166[533]

У этого первобытного человека есть целое уложение о правах, согласно которому он

«обязан.., когда его жизни не угрожает опасность, насколько может, сохранять остальную часть человечества и не должен, кроме как творя правосудие по отношению к преступнику, ни лишать жизни, ни посягать на нее, равно как и на все, что способствует сохранению жизни, свободы, здоровья, членов тела или собственности другого.

И с тем чтобы удерживать всех людей от посягательства на права других и от нанесения ущерба друг другу и соблюдать закон природы, который требует мира и сохранения всего человечества, проведение в жизнь закона природы в этом состоянии находится в руках каждого человека, вследствие чего каждый обладает правом наказания нарушителей этого закона в такой степени, в какой это может воспрепятствовать его нарушению». 167[534]

А почему, собственно, естественный закон «требует» именно этого и дает именно это? Никаких доказательств. И заметьте: это тот самый Локк, который находит в человеке никаких врожденных нравственных идей, но только врожденные безнравственные побуждения! Несмотря на эти «врожденные побуждения», первобытный человек если наказывает за преступление, то

«по имеющемуся у него праву сохранения всего человечества и совершения всех разумных деяний, какие он может, для достижения этой цели». 168[535]

Главное, чем он озабочен, это «как бы мне поступить как можно разумнее»… И не просто «как можно разумнее», но и «как можно гуманнее». Он

«приобретает какую-то власть над другим, однако все же не полную или не деспотическую власть распоряжаться преступником, когда тот оказывается в его руках, распоряжаться под влиянием вспышки страстей или безграничной фантазии своей собственной воли, но только для возмездия ему в такой степени, в какой это предписывают спокойный рассудок и совесть, чтобы это соответствовало его нарушению, а именно настолько, чтобы это служило воздаянием и острасткой; ибо только эти два повода служат основанием для того, чтобы один человек законно причинил другому зло, — то, что мы называем наказанием». 169[536]

Вопрос: почему в состоянии первобытной дикости человек приобретает «не деспотическую власть над преступником, а только ту, какую предписывают «спокойный рассудок и совесть», т. е. обстоятельства вовсе не первобытные? Вообще почему «разум» оказывается явлением первобытным? В этом тайна «Просвещения». Первобытность оказывается состоянием, из которого брызжут разум и добродетели.

Первобытный человек, далее, осознаёт свою свободу и готов ее защищать:

«тот, кто пытается полностью подчинить другого человека своей власти, тем самым вовлекает себя в состояние войны с ним; это следует понимать как объявление об умысле против его жизни. Ибо у меня имеется основание заключить, что тот, кто хочет подчинить меня своей власти без моего согласия, будет поступать со мной, добившись своего, как ему заблагорассудится, и может даже уничтожить меня, если у него будет такая прихоть; ведь никто не может желать иметь меня в своей неограниченной власти, если только он не собирается принудить меня силой к тому, что противоречит праву моей свободы, т. е. сделать меня рабом. Быть свободным от подобной силы является единственным залогом моего сохранения; и разум побуждает меня смотреть на него как на врага моей безопасности, который стремится отнять у меня свободу, обеспечивающую ее; таким образом, тот, кто пытается поработить меня, тем самым ставит себя в состояние войны со мной». 170[537]

Оказывается, в «естественном состоянии» люди не только весьма разумны, но и обладают «свободой», на которую посягают желающие их «поработить»! Рядом с кумиром «разума» ставится второй кумир: «свободы». Еще одна смутная идея без всякого содержания.

В чем состоит эта свобода? В отсутствии иной власти, кроме «естественного закона» (вложенного в сердце человеческое и поддержанного карающей волей Божьей). Дается эта свобода человеку «с рождения»; а вот подданными какого-либо государства не рождаются, а становятся.

«Мы рождаемся свободными, так же как мы рождаемся разумными, но это не означает, что мы тотчас же пользуемся и тем и другим; возраст, который приносит одно, приносит вместе с ним и другое». 171[538]

Вообще-то это странное утверждение — часть Локкова спора с неким Филмером, согласно которому, Адам был первый царь рода человеческого, и каждый отец семейства, вслед за Адамом, имеет царскую власть над своими детьми. Однако Филмер и его теория происхождения государства давно забыты, а вот утверждение «человек рождается свободным» хотя лживо, а живо. Человек не рождается ни свободным, ни разумным; право на (относительную) свободу он приобретает только вместе со разумом. Что Локк несколько ниже и признаёт:

«Следовательно, свобода человека и свобода поступать по его собственной воле основываются на том, что он обладает разумом, который в состоянии научить его тому закону, по которому он должен собой управлять, и дать ему понять, в какой степени у него остается свобода его собственной воли. Предоставить ему безграничную свободу до того, как он будет иметь разум, который мог бы им руководить,— это не значит предоставить ему привилегию его природы быть свободным, но значит отбросить его в среду зверей и оставить его в таком жалком состоянии, которое столь же ниже достоинства человека, как и их состояние. Вот что вкладывает власть в руки родителей для того, чтобы они управляли своими детьми во время их несовершеннолетия». 172[539]

Революции именно это и проделывают с человеком: предоставляют ему свободу, когда он еще не имеет разума… И многие люди этого состояния «обладания разумом» не достигают. Особенно если речь идет о французских крестьянах XVIII века или русских — XX. И что делает с ними революция? Правильно, «отбрасывает их в среду зверей».

А то, что Локк об одном высказывается двояко — не вредит «доктрине». Мало кто из читателей станет искать высказывания, взаимно противоречащие. Главное — лозунг брошен; лозунг запомнится. «Человек рождается свободным»…

19

Проведя своего первобытного человека всеми тропами «естественного состояния», Локк, верный правилу упоминать Гоббса лишь затем, чтобы уколоть, ни разу не ссылается на автора Левиафана. Настает, наконец (по Гоббсовой схеме) время отдать свободу государю и получить взамен спокойствие и порядок упорядоченной государственности. Но сотворение государства по Локку тоже отличается от своего прообраза. Первобытный человек у него

«отказывается от своей исполнительной власти, присущей ему по закону природы, и передает ее обществу… <…> Тем самым он уполномочивает общество или, что все равно, его законодательную власть создавать для него законы, каких будет требовать общественное благо; он должен способствовать исполнению этих законов (как своим собственным установлениям). <…> На земле появляется судья, имеющий власть разрешать все споры и возмещать любой ущерб, который может быть нанесен любому члену государства; этим судьей является законодательная власть или назначенное ею должностное лицо». 173[540]

Парламент нам предлагается как первое детище первобытного ума, когда этот ум решил отказаться от дикой жизни… Впрочем, несколько позже Локк исправляет эту странность, однако с оговоркой: да, вначале народ мог избрать себе царя, 174[541] но потом

«нашел, что его собственность не находится в безопасности при том правлении, какое было (в то время как правление не имеет иной цели, кроме сохранения собственности), и что он не мог пользоваться ни безопасностью, ни покоем, ни считать, что живет в гражданском обществе, до тех пор пока законодательная власть не была отдана в руки коллективного органа, который можно называть сенатом, парламентом или как угодно. Благодаря этому каждое отдельное лицо стало наравне с другими, самыми ничтожными людьми подданным тех законов, которые оно само как член законодательного органа установило; точно так же никто не мог по своей собственной власти избегнуть силы закона после того, как этот закон был создан. Не мог никто также под предлогом превосходства просить об исключении для собственных нарушений или для нарушений, совершенных кем-либо из его близких. Ни для одного человека, находящегося в гражданском обществе, не может быть сделано исключения из законов этого общества». 175[542]

Перед нами рождение еще одного мифа: мифа о «народе», волшебным образом «думающем, чувствующем, понимающем» и так далее. Сколько плохого будет сделано именем этого «народа» впоследствии. Локк постоянно ссылается на «народ», когда следовало бы говорить о выборных лицах или вообще об отдельных лицах, никем не выбранных (скажем, зачинщиках мятежа):

«...Кто бы ни обладал законодательной или верховной властью в любом государстве, он обязан править согласно установленным постоянным законам, провозглашенным народом и известным народу». 176[543]

Где и когда «народ» провозглашал законы?

«Народ» у Локка перестает быть совокупностью лиц и обретает самостоятельное существование, причем благостное, всегда направленное к добру. Основы последующей политической мифологии. И это не просто сотворение еще одной политической фикции: это благословение сплоченного и воинственного меньшинства на захват власти от имени невидимого «народа». Одно неизбежно следует из другого: поскольку «народ» нигде и никогда ничего не провозглашает, кто-то должен занять его место. По Локку, «люди, избранные в соответствии с голосованием большинства» суть то же, что и «народ». Но раз путь открыт, никто не запрещает идти по нему дальше. «Народом» отныне можно считать любое собрание людей, имеющее смелость говорить от имени большинства.

Перед нами — перенесение божественных совершенств на совершенно мирской, более того, человеком созданный предмет («народ»). Как оно расцветет впоследствии в Росии — причем без всякого прямого влияния со стороны Локка. Религиозное мышление в нерелигиозных вопросах — то, чем и будет двигаться левая мысль на протяжении веков. А Локк несомненный прародитель «левого» образа мысли, несмотря на свое христианство и свое почтение к королям.

Впрочем, Локк не первооткрыватель этих магических формул («народ», «тирания», «рабство»). Его соотечественник, современник и знакомый, Джеймс Тиррел, писал в те же годы независимо от Локка:

«Человечество от природы наделено свободой от подчинения и вольно выбирать форму правления по своему усмотрению; и что власть, которую любой человек имеет над другими, сначала была дарована по усмотрению народа». 177[544]

Мысли эти, надо думать, носились в воздухе.

Но вернемся к «народу», который только что получил свое первое государство. Главное, что заботит его детский ум — это, разумеется, «общественное благо». «Приговоры государства» отныне «являются его собственными, так как они вынесены им самим или его представителями». 178[545] Можно было бы предположить, что это почтение к закону упразднит мятежи и гражданские войны…

О законе, надо сказать, Локк говорит прекрасные, поэтические, глубокие слова:

«Ведь закон в его подлинном смысле представляет собой не столько ограничение, сколько руководство для свободного и разумного существа в его собственных интересах и предписывает только то, что служит на общее благо тех, кто подчиняется этому закону. Если бы они могли быть счастливее без этого закона, то он, как бесполезная вещь, исчез бы сам по себе; и вряд ли заслуживает названия тюремной ограды то, что лишь охраняет нас от болот и пропастей. Таким образом, несмотря на всевозможные лжетолкования, целью закона является не уничтожение и не ограничение, а сохранение и расширение свободы. Ведь во всех состояниях живых существ, способных иметь законы, там, где нет закона, нет и свободы. Ведь свобода состоит в том, чтобы не испытывать ограничения и насилия со стороны других, а это не может быть осуществлено там, где нет закона. Свобода не является «свободой для каждого человека делать то, что он пожелает», как нам говорят (ибо кто мог бы быть свободным, если бы любой другой человек но своей прихоти мог тиранить его?); она представляет собою свободу человека располагать и распоряжаться как ему угодно своей личностью, своими действиями, владениями и всей своей собственностью в рамках тех законов, которым он подчиняется и, таким образом, не подвергаться деспотической воле другого, а свободно следовать своей воле». 179[546]

Это понимание закона нам в России глубоко чуждо — и было чуждо при даже при монархии. Наше государство строилось «сверху», сильной властью, которой не нужна была помощь общества. Прямая противоположность английской государственности. Англию создавала слабая власть в союзе с рано осознавшим свою силу английским обществом. Англия строилась если не «снизу», то с постоянной оглядкой «верха» на свою низовую опору. И когда в России, в 1990-е годы, принялись насаждать нечто, именуемое «либеральным порядком», об этой стороне закона думали меньше всего…

Итак, вновь образованное государство у Локка основывается на всеобщем почтении к закону и потому должно наслаждаться миром. Но нет. Ему угрожает «тиран». Портрет тирана Локк рисует на широком полотне, свободными мазками, густыми красками:

«Он, и только он, обладает всей, и законодательной и исполнительной, властью и нельзя найти никакого судьи, не к кому обратиться, кто бы мог справедливо и беспристрастно решить дело, обладая необходимыми полномочиями, и от чьего решения можно было бы ожидать помощи и возмещения любого ущерба или неудобства, которые можно претерпеть от самого государя или по его приказу. И таким образом, подобный человек, как бы он ни назывался — царь, или владетельный сеньор, или еще как-нибудь, в такой же степени находится в естественном состоянии по отношению ко всем, кто ему подвластен, как и по отношению ко всему остальному человечеству. Ведь во всех случаях, когда имеются два каких-либо человека, у которых нет ни постоянного правила, ни общего судьи, к которому они могли бы обратиться на земле для решения их споров о том, кто из них прав, они все еще находятся в естественном состоянии и испытывают все неудобства этого с одной лишь прискорбной разницей для подданного или, скорее, раба абсолютного повелителя: в обычном естественном состоянии он волен сам судить о своем праве и поддерживать его, насколько в его силах; теперь же, когда его собственностью распоряжается воля и каприз его монарха, ему не только некуда обратиться, как это следует делать тем, кто живет в обществе, но он лишен свободы судить о своем праве или защищать его, как если бы он стоял на ступень ниже обычного состояния разумных существ; и, таким образом, он подвержен всем бедствиям и неудобствам, которых может опасаться человек от того, кто, находясь в ничем не ограниченном естественном состоянии, еще и развращен лестью и облечен властью». 180[547]

Так зарождается еще один миф: об «абсолютном правителе», правящем «рабами», и о праве подданных на мятеж (поскольку в отношении «тирана» они снова оказываются в естественном состоянии, т. е. в состоянии «войны всех против всех»; тезис Гоббса; Локк «войну всех против всех» вообще не упоминает, однако же неявно на нее ссылается). Кстати, обратите внимание на то, что тиран у Локка покушается главным образом на «собственность» подданного. Это любопытная подробность. 181[548]

Очень поверхностно Локк трактует о тирании… Основная мысль: тиран, де, имеет в виду только личную выгоду, и ради нее терзает государство, т. е. «тиран есть абсолютное зло». Как показывает история, тираны и вынуждены решать очередные вопросы государственной жизни, и рады бывают (иногда) действовать популярно, т. е. на благо народу. Создается миф о «тирании», противоположной «законосообразному правлению», как тень противоположна свету.

«Если узурпация есть осуществление власти, на которую имеет право другой, то тирания — это осуществление власти помимо права, на что никто не может иметь права. И это есть использование власти, которую кто-либо имеет в своих руках, не на благо тех, кто подчиняется этой власти, но в целях своей личной частной выгоды, когда правитель, какими бы полномочиями он ни обладал, кладет в основу своих действий не закон, а свою волю и его распоряжения и действия направлены не на сохранение собственности его народа, но на удовлетворение его собственного честолюбия, мстительности, жадности или какой-либо другой недостойной страсти». 182[549]

Тиранию в виде, описанном Локком, надо на свете еще поискать… Перед нами моральные суждения вместо суждений по существу: главная черта левого мировоззрения.

Как видите, в качестве политического мыслителя Локк совсем не сторонник ясных определений. Иначе он не был бы так влиятелен. Создавая политическое верование, не следует быть точным в подробностях. «Народ», «свобода», «рабство», «тираны» — все это очень смутные понятия.

«…Что бы ни болтали льстецы с целью отвлечь умы людей, это не мешает людям чувствовать; и когда они замечают, что какой-либо человек, независимо от того, какое положение он занимает, вышел из границ гражданского общества, в котором они живут, и что им не к кому обратиться на земле за защитой от того зла, которое он им может причинить, то они начинают думать, что сами находятся в естественном состоянии по отношению к тому человеку, который, как они считают, находится в таком состоянии, и стараются так скоро, как только могут, обрести ту безопасность и защиту в гражданском обществе, для которых оно было первоначально учреждено и ради которых только они в него вступили». 183[550]

Однако «неограниченных» монархов почти не бывает, т. к. у «самодержавия» всегда есть сдерживающие начала; есть обычаи; есть права дворянства; редкий «самодержец» становится тираном… А уж если становится, то никакое «общество» ему не помешает. Да и тиранов Локк на своем веку не видел, кроме поздних Стюартов, которые были, на наш взгляд, правителями весьма невинными, хотя «слабыми и лукавыми», говоря словами Пушкина.

Локк многословно доказывает, что его теория «сопротивления порочной власти» не приведет к постоянным мятежам. Отчасти он прав. Но эта теория является превосходным основанием для любого мятежа. Об этом он умалчивает. «Народ борется за свободу против тирана» — шаблон, который можно наложить на любой бунт. Мировоззрение французской революции, «советской власти» или современных Соединенных Штатов — все созданы по Локкову шаблону («свобода и тирания»). Американская (и общезападная) политическая мифология всецело основана на теориях Локка. Доктрина Локка годилась только для крайне законопослушного и юридически мыслящего народа, т. е. для англо-саксов. Ни в одной другой стране ее нельзя было бы применить безвредно. Уже в условиях американских колоний она привела к революции.

Это мифотворчество снабдит поколения западных политиков материалом для речей. И речь ведь не о том, что беззаконное правление хорошо. Совсем напротив. Речь о том, что ярлык «абсолютного правления», «рабства» не соответствует порядку, на который наклеивается — и наоборот, «свободу и прогресс» нередко готовы видеть в тираническом государстве, которое, однако, выучило правильные слова и расклеило повсюду правильные ярлыки, как это было в России при советах.

Хотя, конечно же, когда Локк писал о «праве народа на восстание», он не занимался политической теорией. Для него это была политическая практика, одобренная руководством партии вигов. Когда учение Локка попало в лишенную политической жизни Францию, оно из области практики перешло в область мечтаний. Та же судьба ждала либеральные идеи и на русской почве…

Локк говорит, что государство создается людьми по взаимному соглашению (тут он согласен с Гоббсом), чтобы «удобно, благополучно и мирно жить». Еще один миф, и миф чисто английский, потому что кто же более способен к политическим соглашениям, чем англичанин? Или, во всяком случае, был способен, пока была еще старая Англия.

«Поскольку люди являются, как уже говорилось, по природе свободными, равными и независимыми, то никто не может быть выведен из этого состояния и подчинен политической власти другого без своего собственного согласия. Единственный путь, посредством которого кто-либо отказывается от своей естественной свободы и надевает на себя узы гражданского общества, — это соглашение с другими людьми об объединении в сообщество для того, чтобы удобно, благополучно и мирно совместно жить, спокойно пользуясь своей собственностью и находясь в большей безопасности, чем кто-либо не являющийся членом общества. Это может сделать любое число людей, поскольку здесь нет ущерба для свободы остальных людей, которые, как и прежде, остаются в естественном состоянии свободы. Когда какое-либо число людей таким образом согласилось создать сообщество или государство, то они тем самым уже объединены и составляют единый политический организм, в котором большинство имеет право действовать и решать за остальных». 184[551]