Идеи и люди

«Целью правления является благо человечества; а что лучше для человечества — это чтобы народ всегда был предоставлен ничем не ограниченной воле тирании или чтобы можно было иногда оказывать сопротивление правителям, когда они переходят всякую меру в использовании своей власти и направляют ее на уничтожение, а не на сохранение собственности своего народа?» 207[574]

Вот он, зародыш благодушно-безумного XVIII века. Расплывчатые, туманные слова, кружащие головы, но лишенные значения. Что такое «благо человечества»? Кто судьи? Как «благо человечества» соотносится с благом страны? Не лучше ли сказать, что целью правления является сохранение государства и народа?..

Еще пример из длинного ряда:

«Если у народа имеется убеждение, основанное на явных доказательствах, что осуществляются замыслы, обращенные против его свободы, и общий ход событий и их направление не могут не возбуждать в народе сильные подозрения в злых умыслах его правителей, то кого следует за это порицать? Кто же в состоянии помочь, если те, кто мог бы избежать этого, сами навлекают на себя подобные подозрения? Разве следует порицать народ, если он обладает умом разумных существ и может понимать вещи только такими, какими он их обнаруживает и чувствует? И разве это скорее не вина тех, кто приводит вещи в такое положение, что они не хотелось бы, чтобы думали о том, что оно таково, каково есть? Я признаю, что гордость, честолюбие и пылкость частных лиц иногда вызывали большие беспорядки в государствах, а клики были гибельны для общественного положения и королевств. Но что являлось чаще причиной несчастья — безрассудство народа и желание свергнуть законную власть его правителей или же наглость правителей и их попытки захватить и осуществлять деспотическую власть над своим народом, угнетение ли или неповиновение служило первым толчком к беспорядкам — определить это я предоставлю беспристрастной истории».208[575]

«Если у народа имеется убеждение, основанное на явных доказательствах, что осуществляются замыслы, обращенные против его свободы» — это же прописи провокации. «Убеждение» — что это? «Явные» доказательства — что это? «Замыслы» — что это? «Свобода» — что это? Набор смутных слов, действующих горячительно на некоторые головы. Это снова рецепт козней для Марата и Ко. Смутные слова со смутным значением, но видимость логики соблюдена.

И последнее.

«Здесь, вероятно, будет задан обычный вопрос: «Кто будет судьей и решит, действует ли государь или законодательный орган вопреки оказанному им доверию?» Возможно, что недовольные и злонамеренные люди будут распускать в народе подобные слухи, когда государь будет только лишь пользоваться положенной ему прерогативой. На это я отвечу: народ будет судьей; ибо кому же еще быть судьей и определять, правильно ли поступает его доверенное лицо или уполномоченный и действует ли он в соответствии с оказанным ему доверием, как не тому, кто уполномочил это лицо и кто должен, так как он его уполномочил, по-прежнему обладать властью отозвать его, если он не оправдал доверия? Если это разумно в случаях, касающихся частных лиц, то почему должно быть иначе в вещах величайшей важности, когда речь идет о благе миллионов и когда также и зло, если ему не воспрепятствовать, несравненно больше, а возмещение очень трудно, дорого и опасно?» 209[576]

Это уже прямая дорога к якобинству или большевизму, т. к. что есть «народ»? Все и ничего. Как правило — кучка людей, не боящихся прибегнуть к насилию посреди молчащей толпы.

23

Любимая идея Локка о воспитании (вынесенная явно из собственного детства): 210[577] сначала подчините ребенка, затем приблизьте к себе и сделайте своим другом. Сначала «страх и почтительность» при помощи розог и «исправительных мер», а затем «любовь и дружба». Боюсь, не будет «любви и дружбы» там, где начало положено страхом. Впрочем, пользы наказаний он не преувеличивает:

«Поскольку я весьма склонен думать, что очень строгие наказания приносят в воспитании очень мало пользы, напротив — они причиняют большой вред, то можно, мне думается, установить, что при прочих равных условиях те дети, которые особенно часто подвергались наказаниям, редко выходят хорошими людьми». 211[578]

Локк противник воспитания в стаде. 212[579] Это для нас очень современно и важно. Не одобряет он и пустого заучивания, основанного на сомнительной добродетели «усидчивости»: «главное искусство именно в том и заключается, чтобы все, чем должны заниматься дети, сделать игрой и развлечением»… 213[580] Прекрасна и мысль, применимая как в детской, так и в государстве: «создавайте совсем немного законов, но следите за тем, чтобы они, будучи раз созданы, соблюдались». 214[581] Хорошего в его педагогических рассуждениях много… Однако главная его воспитательная идея сомнительна: «из человека можно в детстве сделать все что угодно». Так и хочется добавить: «надо только вовремя посѣчь», как говорил один персонаж Гоголевой «Женитьбы». Это любимая идея XVIII столетия. Потому оно и анти-исторично, что не видит корней и почвы. Почва есть не только у общества, есть она и у личности. Все для этого столетия — «tabula rasa», и общество, и человек.

«Можно, мне думается, сказать, что девять десятых тех людей, с которыми мы встречаемся, являются тем, что они есть,— добрыми или злыми, полезными или бесполезными — благодаря своему воспитанию. Именно оно и создает большие различия между людьми». 215[582] «Я думаю, что детскую душу так же легко направить по тому или иному пути, как и речную воду». 216[583] «Главное, о чем следует помнить в деле воспитания, — это о том, какие привычки вы желаете вкоренить; поэтому в данном отношении, как и во всех других случаях, вы с самого начала не должны обращать в привычку то, что не думаете дальше продолжать и укреплять в ребенке». 217[584]

Ребенок у Локка кажется существом серийной выделки, которое нужно обработать в соответствии с выбранной программой… Страшновато это читать, помня о советских опытах выращивания «нового человека». Однако упование на «серийное производство» личностей, такое сильное в начале трактата, чем дальше, тем больше слабеет. Говоря о частностях, Локк судит куда трезвее:

«Мы не должны рассчитывать на то, чтобы полностью изменить их прирожденные характеры, чтобы сделать веселого человека задумчивым и серьезным, а меланхолика веселым человеком, не портя их. Бог наложил определенную печать на душу каждого человека, которая, подобно его внешнему облику, может быть немного исправлена, но вряд ли можно ее целиком изменить и превратить в противоположное». 218[585]

Безусловно так. Есть «печать» на душе и на уме каждого человека; потому он и не tabula rasa… И наконец Локк произносит то, что опровергает его первоначальные уверения, что душа ребенка податлива, как текущая вода:

«Во многих случаях все, что мы можем сделать и к чему мы должны стремиться, — это использовать наилучшим образом то, что дала природа, предупредить те пороки и недостатки, к которым наиболее предрасположена данная конституция. Природные дарования каждого должны быть развиваемы до возможных пределов; но попытка привить ребенку что-либо другое будет только бесплодным трудом». 219[586]

Вот — правда. Таково и должно быть истинное воспитание…

Тревожно в Локковом трактате о воспитании постоянное беспокойство о том, как переломить дурно направленную волю, но ведь переломив дурную волю, мы переламываем и всякую иную. Вопроса о воспитании способности желать он не ставит — как и стоики, как и христиане. «Ребенок — опасный враг, волю которого нужно переломить в самом начале, и тогда он будет мягок и послушен». Воспитание волчонка. В этих разговорах некоторые из нас узна́ют и своих родителей.

Локк возвышается до настоящей оды побоям:

«Если здесь проявилась порочная воля, если это было нарочитым и упорным неповиновением, то наказание должно соразмеряться не с важностью или неважностью содеянного самого по себе, а с тем, насколько поступок противоречит требованию должного уважения и подчинения приказаниям отца, и в этом случае наказание должно выполняться со всею строгостью и бить нужно с перерывами до тех пор, пока это не дойдет до души, пока вы не заметите признаков истинного сожаления, стыда и готовности к повиновению». 220[587] «Причинять детям телесную боль, не принося пользы их душе, — это чистая жестокость, а не способ исправления». 221[588]

Или вот, о требовательном детском плаче:

«Поскольку причина плача лежит в гордости, упорстве и строптивости, нужно сломить ту волю, в которой сидит порок, нужно покорить ее, применяя силу, достаточную для ее одоления». 222[589]

Локковы требования «прежде всего подавить волю ребенка» кажутся дикими, но попробуем увидеть их смысл. Он где-то говорит: прежде всего воспитатель и ребенок должны решить вопрос о том, кто из них главнее. Дело даже не в «жажде власти», как сказал бы Нитше; корни проще и глубже. Всякое высшее животное из живущих в стае — хочет первенства. Вспомните дрессировку собак. Здесь решается именно этот вопрос: кто вожак. А ведь человек рождается животным… Немало есть детей, сумевших подчинить родителей и стать вожаками своей малой стаи. Воспитание при своем начале — на грани с дрессурой, потому что обращается к животному, или во всяком случае полуживотному. Человека из животного делают ограничения.

Правда, произнеся все грозные слова о розгах и «почтительном страхе», Локк как будто успокаивается и говорит совсем иное:

«Если душа ребенка слишком придавлена и принижена, если его ум пришиблен и сломлен слишком строгим обращением, он теряет всю свою силу и энергию и оказывается в еще худшем состоянии, чем в первом случае. Ибо своенравные юноши, отличающиеся живостью и умом, выходят иногда на правильную дорогу и таким образом становятся дельными и крупными людьми; но пришибленные, робкие и вялые души и духовно неразвитые люди вряд ли в состоянии когда-либо подняться и очень редко чего-либо достигают. Избегать той и другой опасности — большое искусство, и тот, кто нашел способ сохранить душу ребенка непринужденной, деятельной и свободной и в то же время удерживать ребенка от многих вещей, к которым его влечет, и направлять его к тому, что ему не совсем нравится, тот — скажу я — постиг, как примирить эти кажущиеся противоречия, тот, по моему мнению, овладел действительным секретом воспитания». 223[590] «Если строгость, доведенная до крайней степени, берет верх и приводит к исцелению от ранее прорывавшейся скверной наклонности, то этот результат часто достигается за счет насаждения другого, худшего и более опасного недуга — душевной пришибленности, и тогда вместо несобранного юноши вы будете иметь слабоумное и жалкое существо, которое, правда, нравится глупым людям своей противоестественной скромностью, так как оно не шумит и не причиняет беспокойства, но в конце концов, вероятно, окажется неприятным для своих друзей и на всю жизнь останется бесполезным и для себя и для других». 224[591]

Так! Это куда точнее и умнее, чем рассуждения о том, как «переломить злую волю»… Но Локк никак не удерживается на одной и той же высоте. Постоянно он возвращается к «внушению трепета», постоянно повторяет, что «с ребенком можно даже и подружиться» (единственный, как кажется, правильный метод)… Это какие-то попытки соединить несоединимое. Нельзя же одновременно «дать сыну понять, что он находится в вашей власти», «внушить ему почтительный страх», «не подвергать никаким стеснениям в детских проказах и забавах» и проявлять к тому же «снисходительность и нежность». 225[592] Это легко только на бумаге. Перед нами очередная утопия. Столько же утопично пожелание растить его и далее «в любви и страхе». «Боящийся», знаете ли, «несовершенен в любви».

Очень важное у Локка в его Трактате о воспитании — это открытие в «невинном дитяти» воли к власти. Невинность эта сугубо мнимая. В маленьком человеке все то же, что и в большом, включая побуждения пола…

«§ 103. Я говорил вам раньше, что дети любят свободу и что поэтому нужно заставлять их делать то, что следует им делать, таким образом, чтобы они не чувствовали над собою никакого принуждения. Теперь же я вам скажу, что есть вещь, которую они любят еще больше, — это власть. Она именно и является первоисточником большинства порочных привычек, обычных и естественных. Эта любовь к власти и господству проявляется очень рано и в указываемых мною ниже двух формах.

§ 104. Мы видим, что дети почти с момента своего появления на свет (и уж, наверное, задолго до того, как научатся говорить) плачут, капризничают, сердятся и расстраиваются только ради того, чтобы добиться своего. Они хотят, чтобы другие подчинялись их желаниям; они требуют полного послушания от всех окружающих, особенно от тех, кто по возрасту или положению близок к ним или ниже, — лишь только они начинают замечать в других эти различия.

§ 105. Другое проявление их любви к господству — это желание присваивать себе вещи. Они стремятся к обладанию и к собственности; им нравится та власть, которую, как им кажется, доставляет собственность, то право распоряжаться вещами по своему усмотрению, которое они при этом получают. Кто не замечал в детях очень ранних проявлений этих двух наклонностей, тот плохо наблюдал за детским поведением…» 226[593]

Вообще властолюбие в отношениях родителей и детей — обширный вопрос. Что такое иная «материнская забота», как не огромное властолюбие, проявляющее себя в (по видимости) действиях ради чужой пользы? В какой степени эти действия питают личную жажду власти?

Правда, найдя в ребенке волю к власти, Локк пасует перед детской жестокостью:

«Удовольствие, которое они находят в причинении зла, под которым я подразумеваю бесцельную порчу любой вещи, и в особенности удовольствие, получаемое от причинения боли всему, что способно ее чувствовать, я могу себе объяснить только склонностью, внушенной им извне, привычкой, заимствованной из обычаев окружающей среды. Взрослые учат детей драться; взрослые смеются, когда дети причиняют боль другому, когда дети смотрят, как причиняется вред другому. Таким образом, примеры окружающих в большинстве случаев только укрепляют детей в этом чувстве. Все, чем их занимают и что им рассказывают из истории, сводится почти исключительно к войнам и убийствам; а почет и слава, окружающие завоевателей (которые в большинстве своем были только великими мясниками человечества), еще больше сбивают с правильного пути подрастающую молодежь, которая, таким образом, начинает думать, что кровопролитие — дело, достойное человека, и самая героическая из добродетелей. Так постепенно внедряется в нас противоестественная жестокость...» 227[594]

Нет, м-р Локк. Детская жестокость — не взрослая черта.

Что очень заметно читателю из другого времени и другой страны — у Локка мы видим не просто мысли о «воспитании», но мысли «о воспитании джентльмена».

«Кто умеет доставлять приятное людям, с которыми он общается, не унижаясь в то же время до низкой, рабской лести, тот обрел истинное искусство жить среди людей и быть желанным и ценимым повсюду. Поэтому приучение детей и молодых людей к вежливости должно стоять на первом плане, и делать это нужно с большою тщательностью». 228[595]

Джентльменство — понимай «европейство». Самые чуждые русскому московской формации (первой, царской, и второй, советской) добродетели, но очень важные для романовского русского. Джентльменство, по Локку, состоит в первую очередь в искусстве обращения с людьми. По меньшей мере, так может показаться. Но и требуемая им педагогическая ложь ради правды и правдолюбия — тоже относится к воспитанию джентльмена. «Внушите ребенку, что правдивым быть выгодно!» Это ведь прекрасная ложь: в Англии при Локке, до него и после него было немало таких «карманов общества» (как говорил Клайв Ст. Льюис), в которых правда невыгодна... Однако эта ложь откладывалась в памяти и поддерживала личность в ее борьбе со средой. Однако надо признать: искренний человек не вполне джентльмен (так как хорош с теми, с кем ему хорошо); джентльмен не вполне искренен (так как хорош и по отношению к тем, кто ему противен)...

Прекрасное место именно о европействе:

«Кто не имеет власти над своими наклонностями, кто не в состоянии устоять против импульса удовольствия или страдания данной минуты и следовать голосу разума, указывающего, как нужно поступить, тот не обладает истинными принципами добродетели и деятельности и рискует оказаться ни на что не годным человеком. Эта выдержка, которая является противоположностью природной стихийности, должна приобретаться своевременно; привычка к ней, как истинная основа будущей жизнеспособности и счастья, должна внедряться в душу как можно раньше…». 229[596]

У нас на Руси господствует, как правило, именно «стихийность»… Следующее рассуждение для воспитанных в почитании этой стихийности будет диким, а ведь как оно верно!

«Если кто-либо станет разбирать, в чем заключается приятность в обращении, которая всегда нравится, то он убедится, что она проистекает от естественного согласия между действием и тем внутренним настроением, которое, бесспорно, соответствует данному случаю. Нам не может не нравиться гуманный, доброжелательный и деликатный характер, где бы мы с ним ни сталкивались. Свободный дух, владеющий собою и всеми своими действиями, не низменный и не ограниченный, не высокомерный и не дерзкий, не запятнанный никакими серьезными пороками, — вот что пленяет каждого. Поступки, которые естественно исходят от такой благородной души, также нам нравятся, как ее подлинные внешние проявления, и, поскольку они являются как бы естественными эманациями духа и внутренней настроенности, они могут быть лишь свободными и непринужденными. В этом, мне кажется, заключается та красота, которая светится сквозь поступки некоторых людей, украшает все, что они делают, и пленяет всех, кто с ними соприкасается: постоянной практикой они придали своему поведению его форму, и мелкие выражения вежливости и уважения, которые установлены в человеческих взаимоотношениях природой или обычаем, они сделали в себе настолько непринужденными, что те кажутся не искусственными или заученными, а естественно вытекающими из душевной мягкости и благожелательной настроенности». 230[597]

«Жить весело и без обид», что так странно казалось раннему русскому путешественнику в Европе…

Не все, что Локк советует «джентльмену», имеет однако всеобщую ценность. Странно выглядит его совет: пусть ребенок дорожит своей репутацией, пусть заботится о «похвале, чести и добром имени». Да, джентльмен обязан печься о репутации, но я не могу себе представить ребенка, сказать по совести, который будет беспокоиться о том, что «его доброе имя запятнано»... 231[598] Да и вообще, разговор о репутации хорош там, где есть власть общественного мнения (т. е. мнения более просвещенной умственно и нравственно части общества). Если же все «общественное мнение» и вся «репутация» сводятся к «будь как все» — немного от них пользы.

Среди странных, на наш взгляд (но вполне «положительных») советов — совет Локка джентльмену никогда не поощрять в своем сыне поэтических талантов:

«Разве мы видели, чтобы кто-либо открыл золотые или серебряные рудники на Парнасе? Там приятный воздух, но бесплодная почва, и мы имеем очень мало примеров тому, чтобы кто-нибудь увеличил свое наследственное состояние за счет собранных там плодов. Поэзия и игра, которые обычно идут рука об руку, сходны еще в том отношении, что они редко кому приносят какие-либо выгоды, кроме тех, кому нечем другим кормиться»… 232[599]

Точно так же осуждает он и занятие музыкой:

«Молодому человеку нужно затратить так много времени, чтобы достичь хотя бы посредственного искусства в музыке, и, кроме того, она часто вовлекает в столь дурную компанию, что, по мнению многих, гораздо лучше обойтись без нее». 233[600]

Любопытная черта Локковой педагогики: «воспитывать, — говорит он, —значит давать необходимое и отказывать в желаемом».

«Но если естественные потребности детей следует удовлетворять, то никогда не надо удовлетворять их капризы; нельзя даже допускать, чтобы они выказывали подобные желания. Самое выказывание таких желаний должно вести к отказу. Детям нужно давать одежду, в которой они нуждаются; но они должны твердо знать, что если будут требовать обязательно такой-то материи или такого-то цвета, то этого-то они и не получат». 234[601]

Это как будто перенесение христианских понятий о Провидении на отношение родителей к детям. «Обуздывайте наклонности, закаляйте лишениями, просимого не давайте... награждайте за скромность и молчание». И ведь это «просимого не давайте» сокрыто уже в Евангелии, где говорится, что Бог Сам знает, что вам нужно, а потому не проси́те, «ибо так делают язычники»... Но эти слова редко замечают, предпочитая им другие: «Стучитесь и откроется». Если истина в «просимого не давайте», то и второе правило должно звучать по-другому: «стучитесь и не откроется», или откроется что-то совсем не то...

«Воспитывать», по Локку, значит вообще лишать чего-либо, подавлять волю ради «разума».

«Сила тела состоит главным образом в способности переносить лишения; точно так же обстоит и с душой. Великий принцип и основа всякой добродетели и достоинства заключаются в том, чтобы человек был способен отказываться от своих желаний, поступать вопреки своим наклонностям и следовать исключительно тому, что указывает разум как самое лучшее, хотя бы непосредственное желание влекло его в другую сторону». 235[602]

Вот почему воспитание должно выражаться в причинении неудобств!.. Вечный христианский, а прежде стоический принцип… А ведь таким путем выращивается несчастный калека, и когда этот калека вырывается на свободу, плохо придется и ему, и другим. Локк много говорит об этом «подавлении желаний».

«Я бы посоветовал — в противоположность тому, что обычно делают, — приучать детей с самой колыбели подавлять свои желания и не руководствоваться своими влечениями. Первое, чему они должны научиться,— это понимать, что они получают ту или иную вещь не потому, что она им понравилась, а только потому, что она была признана подходящей для них». 236[603]

И да, и нет… Да, детские «хочу» — ядовиты. Нет, потому что «разум» слово чересчур многозначное, и чаще всего означает «вложенное в ваш ум мнение», то есть «чужие мысли». Подчинять свои желания чужим мыслям — дело недоброе. «Подавляй свои желания и свои влечения» и вырастешь рабом. Все это отдает Римом и стоицизмом. Все то же влияние античности, о которой новый европеец знает только то, о чем трактовали крайние рационалисты древности.

«Этим путем вы их научите искусству подавлять свои желания при первом же их проявлении, когда с ними легче всего справиться. Ведь, давая волю своим желаниям, мы придаем им жизнь и силу; а тот, у кого хватает дерзости превращать свои желания в требования, будет очень недалек от мысли, что он должен добиваться их осуществления. Я уверен, что всякому легче самому отказать себе в чем-либо, чем перенести отказ со стороны другого. Нужно поэтому с ранних лет приучать детей советоваться со своим разумом и пользоваться им раньше, чем давать волю своим наклонностям. Уметь останавливать свои желания и принуждать их к молчанию — это большой шаг вперед к господству над ними». 237[604]

С одной стороны — так, безусловно. Все самое гадкое в человеке идет от готовности неограниченно желать и требовать. С другой: это подавление желаний — сколько калек оно создает? Говоря это, я помню, что ребенок, со злобой требующий желаемого, отвратителен и вырастет еще более отвратительным взрослым.

О месте религии в воспитании Локк говорит мало, но любопытно:

«В качестве основы добродетели в душе ребенка следует очень рано запечатлеть истинное понятие о Боге как о независимом Высшем Существе, Творце и Создателе всех вещей, от Которого мы получаем все блага, Который любит нас и дарует нам все. Поэтому вы должны поселить в ребенке любовь и почтение к этому Высшему Существу». 238[605] «Научите детей, что Бог, Который создал все для их блага, создал ночь для того, чтобы они могли спать крепче и спокойнее». 239[606]

Вот свежая порция христианских мнений о Высшем Существе… Ребенок, получивший эту порцию в детстве, непременно столкнется с трудностями, т. к. начав мыслить, не сумеет совместить личную судьбу, как она есть, с идеей всеблагого и вселюбящего Существа. Не говорю уже о проповеди того, что все в мире создано для нашего блага… Воспитывая детей таким образом, мы получим если не атеистов, то внутренне изломанных людей. Но это большой метафизический вопрос, не здесь его обсуждать.

Закончу главку прекрасными словами о детстве:

«Мы не должны грешить против правды в общении с кем бы то ни было, но менее всего — в общении с детьми; ибо если мы играем с ними в ложь, мы не только обманываем их ожидания и мешаем им получать знания, но и развращаем их невинность и учим их самому худшему из пороков. Они ведь путешественники, недавно прибывшие в чужую страну, о которой ничего не знают; поэтому совесть обязывает нас не вводить их в заблуждение; пусть вопросы их иногда кажутся не очень серьезными, но ответы должны быть серьезны; эти вопросы могут показаться праздными нам, давно знакомым с ними, но для тех, кто еще ничего не знает, они имеют значение. Дети в отношении всего, что нам уже известно, — те же иностранцы: все вещи, с которыми они сталкиваются, вначале им так же неизвестны, как они были когда-то неизвестны и нам. И счастливы дети, которые встречаются с предупредительными людьми, готовыми снизойти к их невежеству и помочь им от него избавиться». 240[607]