Идеи и люди

Пример вызывает улыбку: утоление жажды тела (не будем говорить о «похоти», это христианская привилегия) не может быть на весах одновременно с «небесными радостями», поскольку жажда тела — «сейчас», а небесные радости, по определению, «потом».

Но что же такое добро и зло? «Доброе» и «злое», говорит Локк, не имеют независимого определения и познаются только потому, причиняет вещь удовольствие или страдание:

«Таким образом, вещи бывают добром и злом только в отношении удовольствия и страдания. Добром мы называем то, что способно вызвать или увеличить наше удовольствие либо уменьшить наше страдание или же обеспечить либо сохранить нам обладание каким-нибудь другим благом или же отсутствие какого-нибудь зла. Злом, напротив, мы называем то, что способно причинить нам или увеличить какое-нибудь страдание, либо уменьшить какое-нибудь удовольствие, или же доставить нам какое-нибудь неудовольствие, либо лишить нас какого-нибудь блага. Под «удовольствием» и «страданием» я разумею то, что относится либо к телу, либо к душе, как это различают обыкновенно, хотя, говоря по правде, это только различные состояния ума, вызываемые иногда расстройством в теле, иногда же — мыслями в уме.

Наши страсти движимы добром и злом. Удовольствие и страдание и то, что их вызывает,— добро и зло — суть стержни, вокруг которых вращаются наши страсти. И если мы поразмыслим о себе и понаблюдаем, как они при различных обстоятельствах на нас воздействуют и какие модификации или настроения ума, какие внутренние ощущения (если можно так назвать их) производят, то мы можем составить себе идеи наших страстей». 67[435]

Это чистый, беспримесный «Hobbism», как говорили в те времена. Гоббс определяет добро и зло так же. Некоторые другие вещи Локк тоже понимает совершенно в Гоббсовом духе. «Желание» есть «беспокойство, испытываемое человеком при отсутствии вещи, владение которой вызывает идею наслаждения». 68[436] «Радость» есть «наслаждение ума от рассмотрения им настоящего или несомненно приближающегося обладания благом, а владеем благом мы тогда, когда оно находится в нашей власти, так что мы можем пользоваться им, когда нам угодно». 69[437] «Печаль», далее, «есть беспокойство души при мысли о потерянном благе, которым можно было бы пользоваться дольше, или же чувство зла, имеющегося в настоящий момент». 70[438] Больше всего изумляет Локково определение надежды: «удовольствие души, которое испытывает каждый при мысли о вероятном будущем обладании вещью, которая может доставить наслаждение». 71[439]

Вернемся к добру и злу. Локк повторяет:

«Во-первых, то, что есть собственно благо или зло, есть не что иное, как простое удовольствие или страдание.

Во-вторых, так как естественным объектом наших желаний, способным воздействовать на существо, умеющее предвидеть, является не только наличное удовольствие и страдание, но также и то. что может доставлять их нам своим воздействием или более удаленными последствиями, то благом и злом признаются также вещи, которые имеют своим следствием удовольствие и страдание». 72[440]

Стремиться к несчастью добровольно — невозможно, разве что в силу заблуждения:

«Так как я считаю достоверным основанием то, что всякое разумное существо действительно ищет счастья, которое состоит в наслаждении удовольствием без какой-либо значительной примеси беспокойства, то невозможно, чтобы кто-нибудь добровольно ввел в свой напиток нечто горькое или исключил из него нечто зависящее от него, что способствует его удовлетворению и полноте его счастья, за исключением случая, когда он это делает из-за ложного суждения». 73[441]

Поведение мученика идеи или человека долга, таким образом, разумного объяснения не имеет. Остается только предположить, что они заблуждаются. Как и отлученный от типографского станка писатель, о котором мы упоминали. Однако Локк видит, что поведение многих людей странно, поскольку явно не продиктовано предпочтением большего счастья. О людях идеи и долга он, правда, не говорит:

«...Хотя удовольствие или страдание, испытываемое в данный момент, показывает свои различия в степени так ясно, что не оставляет места для ошибок, однако, когда мы сравниваем такое удовольствие или страдание с будущим (что обычно делают при наиболее важных решениях воли), мы часто составляем ложное суждение о них, так как расстояние, с которого их меряют, различно. Близкие к нашему глазу предметы мы склонны считать большими по сравнению с предметами, которые значительнее, но находятся дальше. То же самое с удовольствиями и страданиями: испытываемое в настоящее время скорее берет верх, а те, что на расстоянии, при сравнении оказываются в невыгодном положении. Таким образом, большинство людей, подобно расточительным наследникам, склонно рассуждать, что малое в настоящем лучше большого в будущем, и, вследствие этого, ради владения малым в настоящем отказываются от большого наследства. Но что это есть ложное суждение, должен признать каждый, в чем бы ни состояло его удовольствие, ибо будущее непременно станет настоящим. Тогда, обладая тем же самым преимуществом близости, оно обнаружится во всей полноте своего объема и раскроет добровольное заблуждение того, кто судил о нем по неверной мерке». 74[442]

«Если бы удовольствие от питья в тот самый момент, когда человек выпивает свою рюмку, сопровождалось болью в желудке и голове, которая у некоторых непременно следует через несколько часов, тогда, мне кажется, никто не стал бы прикасаться к вину, какое бы удовольствие в выпивке он ни находил. А между тем пьют каждый день, и это плохое, оказывается, выбирают только вследствие заблуждения из-за незначительной разницы во времени». 75[443]

Утилитаризм (а перед нами его ранняя ступень) неизбежно сталкивается с этим вопросом: почему же человек, избирая «наибольшее благо сегодня», постоянно, с завидной неизбежностью получает значительное или даже наибольшее зло завтра? Приходится придумывать оправдания. Этим будут заняты и будущие утилитаристы вплоть до XIX века.

Есть и другие затруднения. Локк понимает, что нравственная жизнь (добавлю: следование принципам вообще) также может быть источником огорчений; но оказывается, что ради нравственности надо избирать как раз несчастья, т. е. «неудовольствие»:

«Добродетельную жизнь и верную надежду на будущее вечное блаженство следует предпочесть порочной жизни и страху перед ужасным состоянием несчастья, которое очень легко может постигнуть виновных, или в лучшем случае перед страшным в [своей] неопределенности ожиданием уничтожения. Это, очевидно, так, хотя бы живущий добродетельно не имел здесь ничего, кроме страданий, а живущий порочно — ничего, кроме непрерывного удовольствия». 76[444]

Что же касается «нравственного» добра и зла, то это всего лишь поведение, одобряемое или неодобряемое законом (опять мы узнаём Гоббса):

«Добро и зло, как было показано выше.., есть не что иное, как удовольствие или страдание, или то, что причиняет или доставляет нам удовольствие или страдание. Нравственное добро и зло есть поэтому лишь согласие или несогласие наших сознательных действий с некоторым законом, по которому, согласно воле и власти законодателя, нам делают добро или причиняют зло, причем эти добро и зло, удовольствие или страдание, которые по велению законодателя ожидают нас за соблюдение или нарушение закона, мы называем наградой и наказанием». 77[445]

«Зло» грозит наказанием; «добро» манит наградой. Сами по себе они бескачественны? Нет. Локк все же добавляет:

«Так как нет ничего более естественного, чем поощрять уважением и добрым мнением то, в чем каждый находит свою выгоду, и осыпать порицаниями и предотвращать противоположное, то не удивительно, что уважение и неуважение, добродетель и порок всюду в значительной мере соответствуют неизменяемому правилу правды и неправды, которое установлено Божественным законом». 78[446]

«От наказания в виде всеобщего порицания и неприязни не ускользает ни один человек, нарушающий обычаи и идущий против взглядов общества, в котором он вращается и где хочет заслужить хорошую репутацию». 79[447]

Это нужно понимать так, что человек и сам по себе находит нравственное и законосообразное поведение выгодным (несмотря на то, что, как мы видели выше, «добродетельная жизнь» может быть и часто бывает жизнью несчастной), и награждается за это поведение государством. Сомнительно? Но на протяжении довольно долгого времени англичанам и вправду удавалась такая рассудочно-нравственная (по меньшей мере, на поверхности) жизнь. Наш Печерин (несостоявшийся московский профессор, а потом католический монах), восхищался тем, как благопристойно избирают в Англии, скажем, создателя лучшего проекта общественного здания: всё гласно, всё прилюдно, так что и обмануть нельзя. Однако Гончаров, писавший об Англии несколько позже, видел дело яснее:

«Тутъ есть своя непріятная сторона: не только общественная дѣятельность, но и вся жизнь всѣхъ и каждаго сложилась и дѣйствуетъ очень практически, какъ машина. Незамѣтно, чтобъ общественныя и частныя добродѣтели свободно истекали изъ свѣтлаго человѣческаго начала, безусловную прелесть котораго общество должно чувствовать непрестанно и непрестанно чувствовать тоже и потребность наслаждаться имъ. Здѣсь, напротивъ, видно, что это все есть потому, что оно нужно зачѣмъ-то, для какой-то цѣли. Кажется, честность, справедливость, состраданіе добываются какъ каменный уголь, такъ что въ статистическихъ таблицахъ можно, рядомъ съ итогомъ стальныхъ вещей, бумажныхъ тканей, показывать, что вотъ такимъ-то закономъ, для той провинціи или колоніи, добыто столько-то правосудія, или для такого дѣла подбавлено въ общественную массу матеріала для выработки тишины, смягченія нравовъ и т. п. Эти добродѣтели приложены тамъ, гдѣ ихъ нужно, и вертятся, какъ колеса, оттого онѣ лишены теплоты и прелести. На лицахъ, на движеніяхъ, поступкахъ рѣзко написано практическое сознаніе о добрѣ и злѣ, какъ неизбѣжная обязанность, а не какъ жизнь, наслажденіе, прелесть. Добродѣтель лишена своихъ лучей: она принадлежитъ обществу, націи, а не человѣку, не сердцу. Оттого, правда, вся машина общественной дѣятельности движется непогрѣшительно. на это употреблено тьма чести, правосудія; вездѣ строгость права, законъ, вездѣ ограда имъ. Общество благоденствуетъ: независимость и собственность его неприкосновенны. Но за то есть щели, куда не всегда протѣснится сила закона, гдѣ безсильно и общественное мнѣніе, гдѣ люди находятъ способъ обойтись безъ этихъ важныхъ посредниковъ и вѣдаются сами собой: вотъ тамъ-то машина общаго движенія оказывается неприложимою къ мелкимъ, индивидуальнымъ размѣрамъ и колеса ея вертятся на воздухѣ». 80[448]

Я бы прибавил: уж лучше хотя бы внешняя благопристойность… Впрочем, за внешнее благообразие всегда, по известному закону, платят внутренним раздвоением и неблагополучием. Все «неудобное» загоняется внутрь человека и общества — чтобы прорываться то тут, то там.

9

В одном письме Локк говорит:

«Как разумный человек, который должен сам спрашивать и узнавать, может довольствоваться верой или религией, взятой на веру, или таким рабским подчинением своего понимания моде, чтобы признавать все и ничего больше, кроме того, что принято среди людей — это меня поражает... Я читаю Слово Божье без предрассудков и предубеждений и прихожу к нему с решимостью почерпнуть из него свой смысл, а не с намерением навязать ему смысл своей системы». 81[449]

К сожалению, европеец недолго сохранял эту способность «спрашивать» и «верить» в одно и то же время. Все промежуточные между средневековой религиозностью и современным безверием образы мысли процвели ненадолго (не более чем на два столетия) и почти исчезли.

В своем отношении к христианству Локк — латитудинарий, т. е. сторонник «широкого христианства». Чтобы понять это движение, нужно вспомнить Клайва Ст. Льюиса и его «Просто христианство». Льюис был поздним латитудинарием. Приведу отрывок из биографии Локка, написанной Морисом Крэнстоном:

«Латитудинаризм был прежде всего религией кратчайшего вероучения. Его сторонники не оспаривали более одной-двух христианских догм — и те были уже в некоторой степени опорочены, — но и не утверждали более чем одной-двух догм. Они разрушали основу, на которой покоилось большинство догм, а затем благоразумно молчали.

Слово «социнианин» 82[450] было бы слишком сильным для ранних латитудинаристов, хотя оно было применено к ним, уже имея уничижительную силу. Более поздние латитудинарии, включая Локка после 1688 года, больше заслуживают этого названия. Социнианство было латитудинаризмом, доведенным до логического конца; а особенностью латитудинариев было то, что они не доводили дела до логического конца. Им бы и в голову не пришло нечто столь неумеренное.

Современник писал о латитудинариях в 1663 году:

«Они выступали против суеверий, с одной стороны, и фанатизма — с другой. Они любили церковный устав и литургию и вполне могли жить в соответствии с ними, но не считали незаконным жить иначе. Они хотели умеренности во всем. Они продолжали поддерживать благожелательную переписку с теми, кто расходился с ними во мнениях, и допускали большую свободу как в философии, так и в богословии...». 83[451]

Умонастроение сколь симпатичное, столь и хрупкое; возможно, одно из лучших христианских умонастроений.

В словах Крэнстона об умеренности латитудинариев — ирония, может быть, и напрасная. Все «последние выводы» суть выводы в пределах человеческой ограниченности (или, что то же, в пределах ограниченных данных). «Последние выводы» суть догмы, категорические суждения о непознаваемом. «Бесстрашные выводы» о природе вещей à la Герцен даются только тому, кто отказался от сомнений и выбрал путь совершенной веры.

Уже при жизни Локка в Голландии был напечатан трактат Sentiments de Quelques Théologiens de Hollande sur l'Histoire Critique du Vieux Testament, 84 о котором Локков друг Лимборх, сам протестантский богослов, говорил, что лучше было бы этой книге остаться неизданной. В своем «либеральном богословии» она шла так далеко, говорит Крэнстон, что почти упраздняла саму необходимость богословия. Так и есть. Чем «либеральнее» богословие, тем оно дальше от цели, и заканчивается оно отказом от богословия вообще. Есть и вторая сторона вопроса: библейское богословие уязвимо, потому что держится на ряде как бы рациональных утверждений, в действительности же вполне догматических, т. е. непроверяемых разумом. Библия заимствовала от греков видимость рациональности, но только поверхностную. С этой видимостью довольно долго мучился европейский ум в начале нового времени, пытаясь придать Писанию законченно рациональный вид…

1

0

Подобно многим, Локк занимался доказательством бытия Божия. У его доказательства есть несколько формулировок, кратких и пространных. Кратчайшая звучит так:

«Вещи, совершенно лишенные познания, действующие слепо и без всякого восприятия, так же не могут произвести обладающее знанием существо, как треугольник не может сделать сумму своих углов больше двух прямых. Идее бесчувственной материи противоречило бы, если бы она придала себе способность к ощущению, восприятие и познание, точно так же как идее треугольника противоречило бы, если бы сумма его углов стала больше двух прямых». 85[452]

Одна из пространных такова:

«Я уверен, что среди тех, кто признает необходимость как-то осознать нашу жизнь и верит в существование того, что заслуживает называться добродетелью или пороком, не найдется ни одного, кто бы не пришел к убеждению в существовании Бога, ибо Он всюду являет Свое присутствие и как бы предстает пред людски взором и во всей стройности и неизменности природы, и в многочисленных примерах чудес в прошлом. Исходя из этой предпосылки, а сомневаться в ней было бы нечестиво, т. е. предполагая, что существует некая руководящая миром высшая сила, заставляющая небо вечно вращаться, землю — оставаться неподвижной, звезды — сверкать, положившая предел даже неукротимому морю, предписавшая каждому роду растений порядок и время цветения и роста, подчиняясь воле которой все живые существа имеют свои законы рождения и жизни, и нет во всей вселенной ничего столь неустойчивого и неопределенного, что бы не признавало точных и определенных законов собственного существования, соответствующих природе каждого,— исходя, повторяю, из всего этого, можно, как мне кажется, с полным основанием задать вопрос, неужели же только человек — вне закона, совершенно независим, неужели он явился в мир совершенно бессмысленно, без закона, без каких-либо норм своей жизни? В это трудно поверить всякому, кто размышлял о всемогуществе Господа, о всеобъемлющем согласии всего рода человеческого всегда и повсюду, наконец, о себе самом и о своей совести».86[453]

«Неужели же только человек — вне закона?» Это довод очень важный. От имени науки в наши дни говорится именно это. Вселенная упорядоченна, человек случаен. Локк продолжает:

«Отсюда мы приходим к выводу, что должен существовать могучий и мудрый Создатель всего этого, сотворивший и сформировавший весь этот мир и нас, людей, отнюдь не худшую его часть. Ведь все остальное множество неодушевленных вещей и животных не способно создать человека, намного более совершенного, чем они, как и сам человек не может создать самого себя. То, что мы не обязаны своим происхождением самим себе, очевидно уже не только из того, что ничто не является причиной самого себя, ибо эта аксиома не мешает нам верить, если мы хотим признать существование Бога, в существование чего-то, не происходящего из другого, но еще и потому, что человек не обнаруживает в себе всех тех совершенств, которые он может помыслить... <…> Из этого необходимо следует, что существует иной, отличный от нас, более могущественный и мудрый Творец, способный по Своему усмотрению создать нас, сохранить или уничтожить. Опираясь на эти положения, вытекающие из свидетельств чувств, разум властно заявляет нам, что существует некая высшая власть, которой мы по праву подчиняемся, т. е. Бог, обладающий по отношению к нам справедливым и необоримым могуществом, Который по своему желанию может и возвысить нас, и повергнуть в прах, Своею волей может сделать нас счастливыми или несчастными; а так как Он сам создал душу и с удивительным искусством устроил тело, Он ясно видит все способности, все силы, скрытое устройство и природу того и другого и может исполнить душу печалью или радостью, тело — страданием или наслаждением, вознося их к величайшему блаженству или обрекая на несчастия и наказания. Отсюда совершенно ясно, что разум, следуя за чувствами, указывающими ему путь, способен подвести нас к познанию Законодателя, или некой высшей силы, которой мы необходимо подчиняемся, что и является первым требованием, необходимым для познания какого-либо закона». 87[454]

Самозарождение разума из слепой суеты слепых сил сомнительно. Но это все же не доказательство. Это интуиция, естественная для живого и мыслящего существа. Возможна и противоположная вера: вера в самозарождающиеся законы, в самопричинное развитие. Разумеется, эта та же самая вера в Бога, только обезличенная — и с законами, не положенными изначально, но творимыми по мере развития (надо заметить, что творимых законов религия и не отрицает — это вопрос богословских мнений, каждый может решать его как хочет)…

Относительно «доказательств» скажу: странно, что Локк понимает, что наши идеи сформированы нашим опытом (т. е. наличными условиями мироздания), но не видит того же относительно нашей логики (точно так же опирающейся на опыт и наличные условия мироздания). А это обесценивает всякие «логические доказательства». Сила доказательств ограниченна, потому что наша логика создана условиями известного нам мира.

Локк не верит в Мировую случайность:

«Может ли быть вероятным, что беспорядочная смесь типографских литер часто будет падать в таком стройном порядке, который отпечатает на бумаге связное рассуждение, или что слепое, случайное соединение атомов, не руководимое разумной силой, часто будет создавать тела каких-нибудь животных? В таких случаях, я думаю, ни один мыслящий человек нисколько не будет в затруднении относительно того, на какую сторону стать, и вовсе не будет колебаться в своем согласии». 88[455]

На эту карту современность и поставила: «да, может!» Хотя современный материализм — не совсем материализм. Античные материалисты и их последователи в новое время верили только в случайность; любой намек на порядок, систему в мировом развитии они отвергали. Современный материалист разумнее: он вносит в свое учение порядок, законы и «способность материи к развитию». Последнее не менее загадочно, чем учение о творящем божестве, зато научно звучит. Удивительно: материализм капитулировал перед сугубо идеалистической по происхождению идеей мирового порядка (во всем, кроме человека). В человеке как обладателе разума ныне видят существо лживое, дурное, непоследовательное, беспорядочное, словом ошибку природы. Но «разуму» по-прежнему оказываются почести. Разум божествен. Его построения — не «модели», но истинный образ вселенной. Детский материализм; возвращение к Бэкону. Ученый, де, создает в своем уме «верную копию мира»….

Закончу главку словами Бэзила Уилли:

«Локково Божество — это, одним словом, Божество тех, кто в XVII веке старался примирить науку и религию, таких людей как Гленвилл и Бойль, и Божество всего XIX столетия — Божество, к Которому можно приблизиться путем доказательства, и Чье существование, о котором вещают небеса, так же доказуемо, как любая теорема Евклида. Это состояние религиозной мысли, с которым часто связывают слово «деизм», стало возможным в основном благодаря полноте, с которой достижения науки XVII столетия соединились с унаследованнными религиозными представлениями. Ньютонова Великая Машина нуждалась в Механике, и религия заранее подготовила все нужное для этого представления. Все, что наука нашла в мире к тому времени, были «порядок, гармония и красота», и наконец несравненный Ньютон связал бесконечно малое и бесконечно большое в одном вдохновенном синтезе. Этот огромный лабиринт был не лишен плана, и Локк мог заявить с полной искренностью, что «дела природы в каждой их части достаточно свидетельствуют о Божестве». Это утверждение было как научно, так и благочестиво. Не вывел ли Ньютон, что Бесконечное Пространство наполнено Божией вездесущностью, а Время — Его вечной длительностью? И разве Бог не был во многих отношениях незаменимой гипотезой? Таким образом, вере в Бога, вырастающей в действительности из глубин времени и сознания, немыслимых для этого вне-историчного и сверх-рационального века, можно было придать вид основанной исключительно на интеллектуальной «очевидности». 89[456]

11

Путь религии — средний между путем суеверия и путем безбожия. Чтобы остаться на этом среднем пути, думает Локк, нужно прежде всего определить права разума. О чем разум судить обязан; в чем у него есть право голоса; и где он должен молчать.

«Я нахожу, что каждая секта в той мере, в какой разум может помочь ей, охотно пользуется им; но когда он изменяет ей, сейчас же поднимается крик: «Это вопрос веры, это выше разума!» Я не понимаю, как можно спорить с кем-нибудь и тем более убедить противника, пользующегося этим же приемом, не установив точных границ между верой и разумом, что должно было бы быть первой задачей, стоящей во всех вопросах, где дело касается веры». 90[457]

Что такое вера? Вера есть согласие с Откровением, исходящим «от Того, Кто не может ни обманывать, ни быть обманутым, т. е. от Самого Бога. Это дает уверенность, лишенную какого бы то ни было сомнения, очевидность без всякого исключения». 91[458]

«Верование так же абсолютно определяет наш ум и исключает всякое колебание, как и само знание: сомневаться в истинности Божественного Откровения мы можем так же мало, как и в собственном существовании. Вера, таким образом, есть установленный и надежный принцип согласия и уверенности, не оставляющий места для сомнений или колебаний. Мы только должны быть уверены в том, что это есть Божественное Откровение и что мы понимаем его правильно; если же мы будем верить в то, что не есть Божественное Откровение, то станем жертвой всех нелепостей фанатизма и всех заблуждений, происходящих от ложных принципов. <…> Если очевидность того, что это есть Откровение и что его истинный смысл именно таков, покоится лишь на вероятных доводах, то наше согласие не может идти дальше той уверенности или недоверия, которые вытекают из большей или меньшей кажущейся вероятности доводов. Но о вере и о том превосходстве, которое она должна иметь над другими доводами убеждения, я буду говорить подробнее потом, когда буду рассуждать о ней как о противоположности разуму, как это обыкновенно делается, хотя на деле вера есть не что иное, как согласие, основанное на высочайшем разуме». 92[459]