Идеи и люди

Но «просвещение», поставленное на поток, не оставляет времени для «построения мнений», но только для их усвоения. Машинная выработка умов — совсем не то же, что ручная работа… То, что Локк говорит о человеке, который избрал поиск знаний своим занятием:

«Никто не обязан знать все. Знание и наука — вообще занятие лишь тех, кто пользуется довольством и досугом. Люди, которые имеют определенные занятия, должны понимать их; и не будет ничего неразумного или невозможного в утверждении, что они должны уметь правильно думать и рассуждать о том, что является их повседневным занятием. Думать, что они к этому неспособны, значило бы ставить их на один уровень с животными и приписывать им тупость, выводящую их из круга разумных созданий» 15[383]

— совсем нам не подходит. И кроме того: не все истины доказываются. Следовательно, свобода критики не может быть безграничной. Крайне-протестантские народы пришли к атеизму (чтоб не сказать «нигилизму») именно по пути «свободной критики». Попробуйте «доказать» не только бытие Божие, но, скажем, необходимость любви к родине, семьи, родительской власти над детьми и многое другое, относящееся к самым основам общества. Все эти вещи вне логики.

Кстати о логике. Поклонение «логике», «доказательствам», заложенное Декартом, пышно расцветет в XVIII веке и приведет к причудливым следствиям. С одной стороны, от имени «здравого смысла», с видом полнейшей доказательности, человек нового времени сможет говорить самые странные вещи. С другой — один только намек на противоречие в объяснении этого же человека пугает. Вот и Локк говорит:

«Никто не посмеет бросить вызов здравому смыслу настолько открыто, чтобы в ясных словах утверждать явные и прямые противоречия; а если он это сделает, то каждый будет вправе прекратить с таким человеком всякий дальнейший разговор». 16[384]

Поскольку механико-логическое мировоззрение оказалось очень живуче — все и сейчас так. Особенно после конца «старого мира», в котором были еще интеллектуальные высоты, с которых было видно больше и дальше. Мы, слыша о «противоречиях», стремимся «прекратить разговор», в то время как противоречия — основа нашего бытия.

3

Локк не разделял распространенной в его время веры в то, что в нашем уме, кроме понятий, выработанных опытом жизни, есть понятия «врожденные». Говоря о «врожденных идеях», он имеет в виду не Декарта, но своего старшего соотечественника Герберта Чербери (1581—1648). По мнению Чербери,

«душа заключаетъ въ себѣ извѣстное число общихъ, одинаковыхъ у всѣхъ людей, а потому и всѣми признаваемыхъ, истинъ; поэтому душа обладаетъ также природнымъ инстинктомъ относительно религіозной проблемы, и изъ него развивается рядъ прирожденныхъ знаній о сущности Божества, которыя составляютъ содержаніе религіи разума или естественной религіи». 17[385]

Если бы у нас были врожденные представления, думает Локк, нам было бы известно об их существовании с самого детства. Однако ум ребенка совершенно пуст. Нет «запечатленных в душе от природы» положений, «ибо они неизвестны детям, идиотам и другим людям». 18[386] Истин же запечатленных в душе, но не сознаваемых, быть не может, поскольку

«утверждать, что понятие запечатлено в душе, и в то же самое время утверждать, что душа не знает о нем и еще никогда не обращала на него внимания, — значит превращать этот отпечаток в ничто. Ни про одно положение нельзя сказать, что оно находится в душе, если она раньше никогда не знала и не сознавала его». 19[387]

Тут разлом между нами и людьми XVII столетия. Что после романтиков кажется совершенно естественным — «знать, но не сознавать», — то в XVII веке казалось бессмыслицей: «Идея, которая никогда не была воспринята душою, никогда не была в душе». 20[388] Мы-то знаем, что человек не исчерпывается «дневным» сознанием. Есть много вещей, которые могут одновременно «находиться и не находиться в разуме»; 21[389] есть истины, которых разум никогда не осознавал. Еще важнее то, что «дети, идиоты» и проч. не могут показать знания врожденных идей оттого, что мало иметь идею — надо иметь набор слов и логических конструкций, чтобы ее выразить и помыслить «ясно и отчетливо» (помыслить не значит «понять»; понимание, как и мышление в своей глубине, бессловесно). Мы не мыслим сложнее, чем выражаем. Все разговоры о «мысли» — на самом деле разговоры о средствах выражения. На это возражение Локк отвечает своеобразно:

«Если разум или его действие необходимы для того, чтобы заставить познавательные силы видеть то, что первоначально запечатлено в них и что не может находиться в них, не будучи ими уже осознано, то с таким же правом можно считать применение разума необходимым для того, чтобы наши глаза могли открыть видимые предметы». 22[390]

Но ведь именно так дело и обстоит… Применение разума как раз и необходимо для того, чтобы мы «открыли» видимые предметы. Но Локк так далеко не заходит.

Идея Бога также, по Локку, не является врожденной. Разум строит эту идею из более простых элементов:

«Если я нахожу, что знаю немного вещей и некоторые из них, а быть может и все, несовершенно, то я могу составить идею вдвое большего знания, которое я могу удваивать дальше так же легко, как прибавлять к числу; и таким образом я могу увеличивать свою идею знания, распространяя ее объем на все существующие или возможные вещи. То же самое я могу делать и с более совершенным знанием вещей, т. е. со знанием всех их качеств, сил, причин, следствий, отношений и т. д., до тех пор, пока не будет вполне узнано все, что есть в них или каким-то образом может к ним относиться, и я могу таким образом составить идею бесконечного, или беспредельного, знания. То же самое можно делать с силою до тех нор, пока мы не дойдем до того, что называем бесконечным. То же самое можно делать с продолжительностью существования без начала и конца и таким образом составить идею вечного существа. Когда степень, или размеры, существования, силы, мудрости и всех других совершенств (о которых мы можем иметь какую-нибудь идею), приписываемых нами Высшему Существу, называемому нами Богом, беспредельны и бесконечны, то мы составляем самую лучшую, к какой только способен наш ум, Его идею. Но, я повторяю, все это делается посредством увеличения тех простых идей, которые мы получаем через рефлексию от деятельности нашего собственного ума, или через наши чувства от внешних вещей, до такой обширности, до какой может их простирать бесконечность.

Ибо бесконечность в соединении с нашими идеями существования, силы, знания и т. д. образует ту сложную идею, посредством которой мы, насколько можем, представляем себе наилучшим образом Высшее Существо». 23[391]

Можно возразить, что это не «идея Бога», а набор богословских мнений, свойственных определенной религии, т. е. целый куст идей. Никакому разумному существу такой куст идей от рождения не свойствен. Совсем иное — мысль о «Том, Кто смотрит на нас сквозь небо»; такая мысль может быть и врожденной. И уж конечно «иметь врожденную идею» не значит «представлять себе наилучшим образом»…

Нравственные правила, наконец, также «не врожденны». Почему? Потому, отвечает Локк, что их необходимо доказывать, а будучи известными нам от рождения, они не нуждались бы в доказательствах. В качестве примера он называет «золотое правило»: «всякий должен поступать с другими так, как хочет, чтобы с ним поступали другие». Это странно. Вот как раз «золотое правило» невозможно доказать. Оно вытекает из любви или хотя бы уважения к ближнему, а без них бессмысленно. «Падающего толкни» как скажет Нитше и как говорит всякий слишком резвый школьник. Эта мораль более естественна там, где любви или хотя бы уважения нет.

Не врожденна, по Локку, и совесть,

«которая есть не что иное, как наше собственное мнение или суждение о нравственной правильности или порочности наших собственных действий. И если бы совесть доказывала врожденность принципов, то врожденными могли бы быть противные друг другу принципы, ибо одни люди стремятся к тому, чего другие, обладающие такой же совестью, избегают». 24[392]

Из этого утверждения может быть и другой вывод: люди рождаются с разными «врожденными принципами», и совести бывают разные. «Воспитание, среда, обычаи своей страны» 25[393] только накладываются на врожденное понимание нравственности и или усиливают его, или ему противоречат. Однако несколько дальше Локк пишет:

«В человеческих стремлениях действительно заложены принципы деятельности; но они настолько далеки от врожденных нравственных принципов, что если бы дать им полный простор, они привели бы людей к уничтожению всякой нравственности». 26[394]

Иначе говоря, человек — прирожденный хищник; хищничество — врожденно; нравственность — воспитуема. Здесь Локк опять недалек от Гоббса, хотя имени учителя не называет. Запомним эту мысль, Локк к ней еще вернется в трактате о воспитании.

Допустим, что Локк справедливо отвергает «врожденные идеи» как нечто «ясное и отчетливое», известное нам от рождения. Но человек не кусок глины; образование не «отпечатывается» на нем, как штемпель. Отношения его с культурой взаимолюбовные. Ребенок в книгах узнаёт себя, и это «узнавание» себя и своего — самое ценное, что от книг можно получить. И еще. Я не осмелюсь утверждать, что у нас есть «врожденные идеи», но сказал бы, что есть, по меньшей мере бывает, врожденное знание собственной судьбы, которую мы иногда находим в книге, твердо зная: «это сказано обо мне». Но это, конечно, не из области «ясного и отчетливого».

Односторонность наказывается другой односторонностью. Против «врожденных идей» Локк выводит «пустого человека», который всецело зависит от среды. «Ум есть, так сказать, белая бумага без всяких знаков и идей». 27[395] Такой человек очень удобен в некоторых отношениях; он пластичен и во всем покорен силе. Для этого пустого человека удобно кроить любые утопии: всё ему окажется по фигуре. В том отчасти и состоит педагогика Локка, о которой мы еще будем говорить. В том же и господствующая вера XVIII столетия.

4

Откуда наши идеи о внешних вещах? Из двух источников: «ощущения» и «рефлексии». 28[396] Существование этих двух источников неоспоримо. Однако человеческий разум не только «освещается» восприятиями внешних вещей, но и содержит в себе нечто не извне полученное. Свет внешних восприятий, попадая в человеческий ум, освещает не пустоту. Если

«все наши идеи происходят или из одного, или из другого источника. Ни из какого другого источника, кроме указанных двух, разум, на мой взгляд, не получает ни малейших проблесков идей. Внешние вещи доставляют уму идеи чувственных качеств, которые все суть вызываемые в нас вещами различные восприятия, а ум снабжает разум идеями своей собственной деятельности»,

где в этой картине место вдохновению, всем тайным движениям души, которые только со временем делаются явными? Фабрика идей, снабжающая разум продуктами своей фабрикации — нечто предельно далекое от бессознательного творчества, как мы (некоторые из нас) его знаем. Но, безусловно, нечто очень английское…

Вернемся к построениям Локка. Итак, у нас нет ничего, кроме впечатлений, получаемых извне, и наших размышлений над ними:

«Первая способность человеческого ума состоит в том, что душа приноровлена к тому, чтобы воспринимать впечатления, произведенные на нее или внешними объектами через посредство чувств, или ее собственной деятельностью, когда она о ней размышляет. Вот первый шаг к открытию чего бы то ни было и фундамент, на котором строятся все понятия, какие когда-либо приобретает человек на этом свете естественным образом. Все те высокие мысли, которые воспаряют над облаками и достигают самих небес, берут свое начало и основание здесь. Во всем том огромном пространстве, где блуждает ум, в тех отвлеченных спекуляциях, которые как будто возвышают его, он не подвигается ни на йоту далее идей, предлагаемых его созерцанию чувством или рефлексией». 29[397]

Обратите внимание: впечатления, по Локку, есть то, что мы «не можем не воспринять», т. к. они будто бы обладают принудительной силой; душа при встрече с ними пассивна:

«При восприятии простых идей разум по большей части пассивен. …Не в его власти иметь или не иметь эти начатки и как бы материалы знания. Ибо, хотим мы или нет, объекты наших чувств большей частью навязывают нашей душе свои особые идеи, а деятельность нашей души не позволит нам не иметь хотя бы некоторого смутного представления о них. Никто не может совсем не знать того, что он делает, когда мыслит. Разум так же мало волен не принимать эти простые идеи, когда они представляются душе, изменять их, когда они запечатлелись, вычеркивать их и создавать новые, как мало может зеркало не принимать, изменять или стирать образы, или идеи, которые вызывают в нем поставленные перед ним предметы. Когда окружающие нас тела по-разному действуют на наши органы, ум вынужден получать впечатления и не может избежать восприятия связанных с ними идей».30[398]

Если не ошибаюсь, Гоббс тоже где-то говорит о «пассивности разума». Если так, то и в этом отношении Локк следует своему первому учителю. На это можно возразить, что «простые идеи» внешних предметов в первую очередь создаются нашим умом, они не готовые с неба падают. Нет никакой принуждающей силы, навязывающей нам образ «чайника» или «ковра», или «захода солнца», мы сами их создаем. Декарт об этом говорил яснее. И еще: если бы душа была в самом деле «пассивна» в своих впечатлениях, было бы невозможно искусство. Как раз существование искусства доказывает, что «впечатления» не принудительны, и разные души выносят из одного и того опыта разные представления…

5

И самое важное. Мы познаём, говорит Локк, не «внешние вещи», но идеи их, созданные нашим умом. «Восприятие идей», о котором он говорит сначала — ошибка речи; на самом деле речь о создании их на основе внешних впечатлений. Стало быть, одни и те же явления могут вызывать в нас разные идеи.

«Чтобы лучше раскрыть природу наших идей и толковать о них понятно, будет удобно провести в них различие, поскольку они являются идеями, или восприятиями, в нашем уме и поскольку они — видоизменения материи в телах, возбуждающих в нас такие восприятия. Это нужно для того, чтобы мы не могли думать (как, быть может, это обыкновенно делают), будто идеи — точные образы и подобия чего-то внутренне присущего предмету. Большинство находящихся в уме идей ощущения так же мало похожи на нечто находящееся вне нас, как мало похожи на наши идеи обозначающие их названия, хотя последние и способны, как только мы их услышим, вызывать в нас эти идеи.

Все, что ум воспринимает в себе и что есть непосредственный объект восприятия, мышления или понимания, я называю идеею; силу, вызывающую в нашем уме какую-нибудь идею, я называю качеством предмета, которому эта сила присуща. Так, снежный ком способен порождать в нас идеи белого, холодного и круглого. Поэтому силы, вызывающие эти идеи в нас, поскольку они находятся в снежном коме, я называю качествами, а поскольку они суть ощущения, или восприятия, в наших умах (understandings), я называю их идеями. Если я говорю иногда об идеях, как бы находящихся в самих вещах, это следует понимать таким образом, что под ними имеются в виду те качества в предметах, которые вызывают в нас идеи». 31[399]

Качества внешних предметов Локк подразделяет на две части: первоначальные и вторичные. Первые присущи предметам как таковым: «плотность, протяженность, форма, движение или покой и число». Вторые создаются нашим умом на основании внешних раздражителей (колебаний воздуха определенной частоты и проч.) и существуют только в нем: цвет, запах, вкусы, звуки… 32[400] Разделение условное, но совершенно в духе времени. Б. Уилли в упомянутой уже книге говорит об одном из писателей XVII века, Джозефе Гленвилле (1636—1680):

«Схоластика, по его мнению, «ничтожна» и «суха», потому что она имеет дело со словами, «созданиями разума», а не с «вещами». С другой стороны, понятия современной науки, такие как «материя», «частица», «пространство», «местоположение», «протяженность», «движение», Гленвилл, как и его современники, считает вещами, а не «созданиями разума» — и это несмотря на его особую озабоченность слабостями и ограниченностью знания». 33[401]

На самом деле — продолжу цитировать Уилли, —

«не только каждый процесс абстрактного мышления, но и каждое восприятие содержит какой-то элемент, привнесенный разумом; разум в какой-то степени определяет реальность». 34[402]

Мир нам доступен только в виде наших идей (и добавлю, именно эти идеи мы и «изучаем», опираясь на опыт). Наши идеи порождены известным нам миром. Наше мышление предопределено известными нам условиями. Мы можем помыслить только то, что знаем из опыта. Нет «истины о мироздании», есть наше представление о нем. 35[403] До XX века наука твердо стояла на этой основе. Затем начала все больше смещаться в сторону науковерия и наукослужения, к уверенности в том, что ученый обладает не идеями, но «знанием того, как устроены вещи», словом, стала превращаться в метафизику, если не прямо религию.

Вернемся к Локку.

«...Даже самые широкие и отвлеченные идеи происходят от ощущения или рефлексии, будучи только тем, что ум может достигать и достигает обычным применением своих способностей в отношении идей, полученных от объектов чувства или от наблюдаемых в себе действий в отношении их. Я постараюсь показать это на наших идеях пространства, времени, бесконечности и некоторых других, как будто всего дальше отстоящих от указанных источников». 36[404] «Я начну с простой идеи пространства». 37[405] «Мы приобретаем идею пространства и зрением и осязанием. По-моему, это до такой степени очевидно, что доказывать, что люди своим зрением замечают расстояние между предметами различной окраски или между частями одного и того же предмета, так же излишне, как доказывать, что они видят сами цвета». 38[406]

Я бы предположил, что мы создаем идею пространства, а не «приобретаем» ее. Или, допустим, мы предрасположены к тому, чтобы на основе нашего опыта создать идею пространства. А дальше еще любопытнее:

«Способность повторять или удваивать любую нашу идею любого расстояния и прибавлять ее к прежней сколько угодно раз и никогда не быть в состоянии прийти к какой-либо остановке или границе позволяет нам расширять ее сколько угодно и есть то, что дает нам идею необъятности». 39[407]

Вот какова сила предвзятости. Надо любой ценой показать происхождение сложного из простого (т. к. это «научно»)… и оно доказывается. В ответ сошлюсь на собственный — думаю, неисключительный опыт. Я в детстве получил «идею бесконечности» от созерцания звездного неба, и хорошо помню, как остро почувствовал, что эта бесконечность не вмещается в мой ум — вплоть до физического напряжения, до «тесноты». Таким образом, получить эту идею можно и с «противоположного конца шкалы», от великого, а не от малого. — Таким же образом Локк отмахивается от идеи вечности: она, де, получается из сложения множества малых отрезков времени.

До конца рассмотрения Локк остается верен своей схеме: появляясь на свет, человек представляет собой «чистый лист», на котором Опыт и Размышление пишут свои письмена, возводя наш разум от простого к сложному; всё сложное происходит из простого; более раннее состояние есть в то же время более бедное и простое. Все это вошло впоследствии в состав господствующего мировоззрения, и до сих пор в него входит. В этом отношении, как и во многих других, Локк — законодатель мышления на столетия вперед. Однако главный вывод из его мыслей, как его выражает Виндельбанд:

«Къ числу основныхъ воззрѣній философіи Локка принадлежитъ его неопровержимое убѣжденіе, что мы, вслѣдствіе психологической законосообразности, должны представлять себѣ міръ такъ, какъ мы это дѣлаемъ, даже въ томъ случаѣ, если бы онъ былъ совершенно инымъ; и что поэтому наше мышленіе, даже въ самыхъ несомнѣнныхъ своихъ выводахъ, не обладаетъ никакимъ ручательствомъ за ихъ тожественность съ дѣйствительностью», 40[408]

этот вывод давно уже забыт. Современный человек в основном ближе к Бэконову оптимизму, чем Локкову скепсису.

6

В Опыте о человеческом разумении Локк касается и свободы воли. Его рассуждения ясны, пока он говорит о свободе наших поступков. Человек поступает свободно, согласно Локку, если его не принуждают неодолимые обстоятельства.

«Поскольку человек имеет силу мыслить или не мыслить, двигаться или не двигаться, согласно предпочтению или распоряжению своего собственного ума, постольку он свободен. А где действие или воздержание от действия в одинаковой степени не находится во власти человека, где выполнение или невыполнение действия в одинаковой степени не подчиняется предпочтению его ума, распоряжающегося этим, там человек не свободен, хотя действие может быть произвольным». 41[409]

Обратите внимание на последнее замечание («хотя действие может быть произвольным»). Это отсылка к Гоббсовому примеру с человеком, который занес руку для удара и уже не может ее остановить. Действие это произвольно, но отменить его человек якобы не в силах. В следующем абзаце Локк приведет именно этот пример:

«Никто не считает свободно действующей силой теннисный мяч, все равно, приведен ли он в движение ударом ракетки или находится все время в покое. Если мы исследуем причину [такого убеждения], то найдем ее в том, что [невозможно] представить себе, чтобы теннисный мяч мыслил и, следовательно, имел какое-либо хотение или предпочтение движения покою или наоборот; стало быть, у него нет свободы, он не свободно действующая сила, и всякое его движение и покой подводятся под нашу идею необходимости, и именно так о них и говорят. Подобным же образом человек, падающий в воду (когда под ним обрушивается мост), не имеет в этом случае свободы, не есть свободно действующее лицо. Хотя у него есть хотение, хотя он предпочитает не падать, чем падать, но воздержаться от этого движения не в его власти, остановка или прекращение этого движения не могут подчиняться его хотению, и, стало быть, в этом он не свободен. Никто не считает также свободным в своих действиях человека, ударившего себя или своего друга судорожным движением руки, остановить которое или воздержаться от которого посредством хотения или распоряжением ума не в его власти; все жалеют его как действующего по необходимости и принуждению». 42[410]

Пока что, за исключением сомнительного примера с ударом, всё понятно и соответствует любимому жителями XVII столетия «здравому смыслу». Но высказав все эти разумные и здравые вещи, Локк заявляет внезапно, что «свобода не присуща воле», и стало быть, вопрос о «свободе воли» не имеет смысла:

«Если я не ошибаюсь, то из сказанного мною следует, что вопрос сам по себе совершенно неправилен и спрашивать, свободна ли человеческая воля, так же бессмысленно, как спрашивать, быстр ли человеческий сон или квадратна ли добродетель, ибо свобода так же мало относится к воле, как быстрота движения — ко сну или квадратность — к добродетели. Каждый будет смеяться над нелепостью вопросов вроде указанных, потому что очевидно, что модификации движения не относятся ко сну и различия в форме не относятся к добродетели. И я думаю, что после надлежащего рассмотрения каждый с такой же очевидностью усмотрит и то, что свобода, которая есть лишь сила, присуща только действующим силам и не может быть атрибутом или модификацией воли, которая также есть лишь сила». 43[411]

Это уже странно. Кстати, мы можем ответить Локку, что «быстрота» вполне применима к человеческому сну, что сон именно быстр, и мы можем увидеть долгое и сложное сновидение в то время, пока длится звук, который его вызвал. Продолжим следить за мыслью Локка.

«Можно ли, в самом деле, отрицать, что всякая действующая сила, способная мыслить о своих действиях и предпочитать совершение или несовершение одного действия совершению или несовершению другого, имеет ту способность, которая называется волей? В таком случае воля есть не что иное, как такая сила». 44[412]

«Воля» оказывается «силой». «Силой» оказывается и «свобода» («сила человека совершить какое-нибудь отдельное действие или воздержаться от такового, согласно тому, что предпочитает ум в данный момент — совершить его или воздержаться от него, а это все равно что сказать: согласно тому, как сам человек этого хочет»).

«Хотя название «способность», которое люди дают силе, называемой волей, и которое привело их к рассуждениям о воле как о чем-то действующем, может из-за скрывающего его истинный смысл применения до некоторой степени служить оправданием этой нелепости, однако воля в действительности означает всего лишь силу или возможность предпочитать или выбирать». 45[413]