Идеи и люди

Тот и другой плодотворно упрощают человека. Декарт: человек есть башня духа над морем аффектов. Гоббс: человек есть ряд силлогизмов, цепь рассуждений, переходящих в чувства, и чувств, переходящих в рассуждения.

Кстати, Гоббсовы нападки на Декарта за признание невещественности мыслящего «я» не говорят об атеизме; за то же самое Декарта клевали иезуиты. Для этих критиков «бессмертная душа» было нечто отдельное от «мыслящей личности». Личность «здесь», душа «там». Впрочем, вопрос действительно трудный.

Гоббс, как и Декарт — страж у двух дверей. Декарт отворил двери как плоско-материалистического («есть то, что вижу»), так и идеалистического («сущее невидимо») понимания мира. Гоббс, трудясь ради Государства, набрел на правила, позволяющие от этого государства защитить человека. О защите личности от покушений власти он говорит не меньше, пожалуй, чем о защите власти от покушений личности. Однако достойная защиты личность должна, согласно Гоббсу, отказаться от «совести» (сдав ее в казну на хранение) и от всяких учителей религии, кроме правительства или назначенных правительством.

26

Учение Гоббса, кажется, имело большее влияние на континенте, чем дома. В следующем веке оно отозвалось во Франции.

Франция XVIII столетия в усвоении английских учений была так же наивна, как Россия XIX в усвоении «западных». Они заглатывались, но не переваривались. Судя по всему, мысли Гоббса во Франции были известны лучше, чем его имя. Перед революцией в Энциклопедии появилась статья, излагающая мысли Гоббса о «естественном состоянии» и общественном договоре со ссылкой на «одну английскую книгу», без указания имени автора. Англичанин, однако, умел высказывать упрощенные, т. е. опасные, суждения и при этом не становиться якобинцем. Гоббс все же верил в Бога, а не в «общественный договор». Договор был только удобной фикцией, из которой выводился желательный порядок вещей. Француз в суждениях такого рода видел «новые истины», упраздняющие все до них бывшее.

Политическая философия Гоббса трезвая, в отличие от французских мечтаний, который произрастут позже. С Гоббсом эти мечтания, несмотря на их мнимое родословие, имеют мало общего. Гоббс предлагает иметь дело с тем человеком, какой есть; французские мечтатели, придумав идеального человека, требуют для него идеального общества. Именно поэтому никаких надежд на успех в России у Гоббса не было (если б его даже и прочли). Мы из всего иностранного усваиваем только то, что питает нашу мечтательность… В лучшем случае в Гоббсе увидели бы врага Церкви. (Искусство «мимосмотрения» не вчера родилось; уже наши прадеды им владели.) Европейские читатели Гоббса не могли понять англичанина, который может быть «положительным ученым» в области материального и верующим в области таинственного. Однако уже у Гоббса слово «разум» начинает приобретать то волшебное звучание, какое придадут ему, уже с полной силой, французы через сто лет. Произносит он его всегда с некоторым восторгом. «Естественным» или «истинным» разумом бредили, как впоследствии, у нас в России — «невидимой рукой рынка».

Гоббс один из первых крайних рационалистов в отношении религии; но как он отличается от Вольтера и вольтерьянцев! В отличие от них, Гоббс сохраняет человеческое достоинство. Связана ли потеря достоинства с потерей религии? Доказать это трудно, показать — можно. Религия Гоббса, правда, вся на небесах. На земле ей нет места: духи к нам не приходят, святые нам не помогают, даже молитвы не меняют хода событий, предопределенного от века.

Гоббс занимается именно библейской критикой, а не, как бы мягче сказать, нигилистическим разгильдяйством в духе Вольтера и других («жрецы-обманщики»). Более позднее по времени, по существу вольтерьянство было шагом назад, да что там — просто в пустоту; угашением разума, а не его торжеством. Вольтер зато был доходчивее. Кто в России интересовался Гоббсом? Мало кто (да и цензура после француской революции едва ли бы его пропустила). И напрасно. Гоббс научил бы думать и спорить… возможно. Вольтер же учил хихикать.

Любопытно, что проповедь Гоббса в самой Англии не принесла ядовитых плодов, принесла — во Франции, посеяв семена просветительских идеологий, т. е. учений, основанных на «готовых названиях вещей». Англичане сумели переварить Гоббса, как и многое другое, без вредных для себя последствий. В конечном счете потому, что они над его сочинениями думали, а французы — мечтали. Нечто подобное произошло потом с Россией и западным социализмом.

27

Не зря биограф Гоббса называет Левиафана, главное его сочинение, «Библией современного человека». И Левиафан, и мир мыслей Гоббса — почти неохватны. Все это, разумеется, идеология, т. е. мысли о том, какими должны быть вещи, потому сеть этих мыслей и раскидывается так широко.

С этим связана любопытная черта новых философий: приятие любой из них в качестве последней и всеобъясняющей точки зрения (т. е. в том самом, в каком каждая из этих философий подается создателем) означало бы угашение мышления. Декарт говорит: прочтите мои заметки о метафизике и больше не думайте об этом предмете, я вполне его исчерпал! Гоббс не говорит, но подразумевает нечто подобное (и скромно предлагает ввести Левиафана в университетскую программу). Все это не столько философии (т. е. образы мысли, способы рассуждения, которым можно научить), сколько метафизические системы, желающие стать на место церковного христианства.

«Свободный мир» не менее чем советский «новый порядок» хотел бы сделать из Гоббса «великого предшественника», включить его в свой круг святых. Как видит читатель этого очерка, сделать это трудно, почти невозможно. Гоббс не друг ни «свободе», ни «революции». Найти у него одобрение безбожию также не получится… И есть еще одна причина, препятствующая присоединению Гоббса к линии «прогрессивных мыслителей». Хотя Гоббс нигде этого не говорит, но из его мнений следует, что «естественное состояние» дурно, а хорошо — состояние искусственное. Государство, законы, собственность — все это «искусственно», но прекрасно. Это лишний раз подчеркивает противоположность учения Гоббса и руссоизма (и всех последующих левых учений). Для Руссо благо как раз там, где для Гоббса ужас. Эта любовь к сложности делает Гоббса вопиюще несовременным, далеким от всего «левого» и простого. Искусственное трудно и хорошо. Простое легко и плохо. Мораль «преодоленной трудности» легко выводится из творчества и хорошо применима к вопросам общечеловеческим. Любопытно, что об этой морали применительно к творчеству Гоббс не вспоминает.

О современном понимании Гоббса я немного сказал в начале этого очерка. Добавлю кое-что к сказанному. У нас в России так подаются Гоббсовы нелады с современниками:

«После реставрации монархии Стюартов (1660) Гоббс подвергся нападкам со стороны роялистов и церковных властей, ему было запрещено публиковать сочинения, посвященные политике и религии».

А вот как говорят о том же английские издатели «Кратких Жизнеописаний» Обри (в серии Penguin Books) в редакционной заметке:

«Безбожие Гоббса вскоре привело к новым неприятностям, и ему было отказано в разрешении печатать в Англии что-либо о спорных предметах. 246[367] Тем не менее он продолжал выпускать важные работы, которые печатались в Амстердаме».

О мнимом «безбожии» Гоббса было выше кое-что сказано; прочитав его основные работы, поверить в это безбожие трудно…

Русский источник трезвее, но и он умалчивает о том, что Гоббс старательно создавал вокруг себя выжженную землю, что не могло закончиться хорошо. Его ведь не только «отлучили от печатного станка» (отчасти), его и к Королевскому Обществу не подпускали — и уже никак не за воображаемый «атеизм». Разумность современной русской энциклопедии кончается, однако, на заключительных словах заметки:

«Религию Гоббс считал необходимой духовной пищей масс, отягчённой, однако, множеством суеверий. С последовательно антиклерикальных позиций Гоббс решительно выступал за подчинение церковных институтов светской, государственной власти».

Об этом также стоит сказать несколько слов. Во-первых, Гоббс ничего не пишет ни о «массах», ни о «духовной пище», а только о том, что природа человека религиозна; во-вторых, против суеверий он «выступает» с чисто религиозной, а точнее протестантской точки зрения; в-третьих, он не только не «выступает» с «противоцерковных» позиций, но напротив поддерживает современную ему англиканскую церковь. Он последовательный противник «папизма», не Церкви «вообще»…

Слишком много партийных (и церковных, что то же самое) предрассудков мешает нам смотреть на его труды. И кроме того, наша способность спорить (т. е. иметь и обсуждать разные воззрения на один и тот же вопрос) колоссально убыла в сравнении с XVII веком. Уменьшилось число возможных мнений о предметах — или, что то же, мнения стали дорогостоящей роскошью, непосильной большинству. Запад снова един в «истинной католической вере», под которой сейчас понимается механистическое мировоззрение в его обезбоженной форме и с новейшими поправками (вера в «демократию» в ее существующей, т. е. вырожденной, форме входит в это механистическое мировоззрение).

Умственная атмосфера нынешнего Запада — полная противоположность умственной атмосфере времен Гоббса. Настал покой. Массы наслаждаются твердой верой в общепринятое мировоззрение, а наука видит свою заслугу в поисках новых подтверждений господствующих доктрин. Твердый покой есть несомненный признак заблуждения, но эту истину современность принимает только исторически, применительно к чуждым ей эпохам.

И еще одно отличие. Если времена Гоббса были времена сильных личностей, то мы переживаем своего рода возрождение сентиментализма и культа маленького страдающего человека. («Своего рода» потому что сентиментализм плакал о бедной Лизе, но не требовал, чтобы все стали такими, как Лиза.) Все плачут о бедной маленькой личности, которую всякий может обидеть. Однако плач это довольно воинственный. Бедная маленькая беззащитная личность хочет быть окруженной другими бедными маленькими беззащитными личностями, и оттого набрасывается на все, что отдает высшим развитием. Развитие, сила в мире вечно страдающих маленьких личностей неуместны.

Материализм за триста лет господства прошел путь отрицаемого им христианства, т. е. выжег умственную почву, сделав невозможным появление новых объяснений загадки человека. Всякое «всеобъясняющее» учение таково. Гоббсу, добросовестному христианину, нельзя предъявить счет за трехсотлетнее господство материализма. Однако некоторые закономерности ясны уже при взгляде на его теорию. А именно, материализм догматичен и тяготеет к превращению в религию. Уже Гоббс догматик. Что касается превращения материализма в религию, с Гоббсом оно не случилось только потому, что у него была настоящая религия, которая не допустила, так сказать, кристаллизации религии материалистической, о которой Страхов писал в конце XIX века:

«Нравы ученыхъ людей мнѣ давно знакомы и изъ книгъ, и изъ практики. Только религіозные фанатики превосходятъ ихъ въ закоснѣломъ предубежденіи и отвращеніи ко всему, что противорѣчитъ ихъ мнѣніямъ. Ученые принадлежатъ къ числу людей, наиболѣе слѣпо преданныхъ своимъ авторитетамъ, и менѣе всего способныхъ отказаться отъ своихъ предвзятыхъ мыслей. То, что они называютъ наукою, есть их исповѣданіе, их профессія; они наполнены и поглощены этою наукою, и потому естественно заражаются, так сказать, научным фанатизмомъ». 247[368]

Так оно и сейчас — и более.

Может ли Гоббс нас, сегодняшних, чему-то научить? Или же вопросы о местонахождении ада, о передаче прав подданных государю, о хищной природе человека etc. уже неспособны привлечь внимание современного человека? Думаю, способны, были бы желание и способность мыслить. Да и самое заразительное в настоящей мысли — это не ее «заключения» (как правило, ложные или условные), но она сама. На чужой мысли учатся мыслить, на чужих «выводах» — только верить. Если Гоббс не учитель нам в области выводов, то в области заинтересованной и страстной мысли (а так и надлежит мыслить в вопросах, «превышающих геометрию») он современен и поучителен.

IV. Локк. Пределы способности познания

«Невозможно утверждать хотя бы с некоторой достоверностью, что все люди разумны и что всякое золото желто».

Джон Локк

1

Кто такой Джон Локк (1632—1704)? Врач; воспитатель; экономист; политический заговорщик; богослов не на грани ереси, как Гоббс, но за гранью; политический эмигрант; после воцарения Вильгельма III — государственный человек... В области мысли — еще один из строителей нового идеализма: понимания вещей, которое разделяет «мир» и наши представления о нем, т. е. «идеи». Основатель английского эмпиризма («прежде опыт, потом идеология»), давшего большую свободу ученому. И еще Локк — создатель сразу нескольких политических мифов или фикций, доживших до наших времен. Некоторые из этих мифов он не сотворил своими руками, но перетворил заново, придав им блеск и заманчивость, которых они не имели.

Локк, как и его старший современник и учитель в области философии Томас Гоббс, — человек времени войн, политических интриг и переворотов. Политика была тогда неотделима от религии, да и наука интересовалась вопросами веры — чтобы или освободиться от религиозного миропонимания, или его утвердить. Это был век поисков новой истины. В старых истинах чувствовали неискренность, неполноту или прямой обман. Общим пугалом была схоластика. В ней видели убийство мысли при помощи темных слов (то самое, положа руку на сердце, чем занимается средний современный русский гуманитарий), и оружия не выбирали. Локк писал о «школьной науке»:

«Пустые и бессмысленные формы выражения и злоупотребление языком так долго сходили за таинства науки и трудные или неуместные слова, мало или вообще ничего не значащие, за давностью употребления имеют ошибочно столько права считаться глубокой ученостью или вершиной мышления, что нелегко будет убедить говорящих эти слова или слушающих их, что они только прикрывают невежество и являются помехой истинному знанию». 1[369]

«Истинное знание», то есть «философское»; философией вплоть до XIX века англичане называли физику. Если схоласты говорили о «влечении» магнита к железу и этим удовлетворялись, «философское» объяснение требовало обнаружить движущие силы, создающие это «влечение». В объяснении нуждалось и познание. Каким образом и что именно мы познаем? У Бэзила Уилли в прекрасной книге 2[370] об английском XVII столетии читаем:

«Философские поиски истины в XVII веке, как правило, были связаны с эпистемологической проблемой. В центре внимания стояли вопросы: могу ли я знать что-либо о « действительности», и если да, то как, и что? Почему, спросим мы, именно эта проблема стала главной в философии XVII века? Проблема познания не очень беспокоила схоластов, поскольку они предполагали, что разум соприкасается с реальными вещами в процессе чувственного восприятия. «Вещи» для них были сущностями, обладающими определенными качествами или акциденциями, которые они рассматривали как находящиеся «в» объектах, примерно так же, как мы смотрим на них с точки зрени обычного здравого смысла. Процесс познания заключался в том, что разум в некотором смысле становится своим предметом, улавливая из него его видимые, слышимые или осязаемые «виды» (species). Но с появлением теории Коперника и механистической философии все большее внимание уделялось тому, что вещи не являются тем, чем кажутся, и не являются тем, чем они, как утверждалось, являются. Чувственные данные, как и общепринятые их истолкования, были признаны недостоверными».

Современники Локка заметили новые, не виданные схоластами вопросы: что именно мы познаем? какими средствами? каковы ограничения нашего познания? На эти вопросы отвечает Опыт о человеческом рассуждении, главное сочинение Локка.

Содержание Опыта широко. Охватить его вполне в кратком обзоре трудно и едва ли нужно. Локк говорит и о развитии идей в нашем уме, и о страстях, и о восприятии вещей, какое свойственно ангелам, и даже о существах, какие могут жить на иных мирах... Он рассматривает даже телепатию (как свойственную, возможно, ангелам) и вопрос о переселении душ (в связи с другим вопросом — о тождестве личности и о том, как установить его в день Суда). Попробую дать обзор нескольких главных пунктов Опыта.

2

Локк и рационалист, и, одновременно, крайний скептик в области познания. Это в наши дни редкое сочетание; рационализм сейчас сочетается с до крайности развитой способностью к вере, т. е. к усвоению некоторых непроверяемых положений и твердому их отстаиванию.

Что такое «скептик»? Это не тот, кто «не верит» в некий предмет. Скептик тот, кто ищет ясного понимания и не может смириться с темнотой, не отрицая существования предмета. Локк не то чтобы «не верит» в разум: он осторожно ищет его назначения и его пределов. Согласно Локку, «думать о каждой вещи именно так, как она есть сама по себе», —

«настоящее назначение разума, хотя люди не всегда пользуются им для этого. Все немедленно соглашаются с тем, что именно таков правильный способ использования разума, к которому должен прибегать каждый. Никто не будет бросать прямой вызов здравому смыслу, заявляя, что мы не должны стараться познать вещи и судить о них, каковы они сами по себе. Однако чаще всего делается именно обратное». 3[371]

Поверхностному взгляду этот скептицизм кажется устаревшим: «чего мы теперь не знаем?!» Скажем, Локк говорит: тайна сцепления частиц материи так же непроницаема, как тайна мышления. Что ж, за прошедшие триста лет мы приобрели некоторое представление о материи, но очень скромное — о мышлении (хотя конечно, некоторые представители науки уверены, что «тут нет никакой тайны», но это утверждение чисто догматическое). Современного человека надо учить скептицизму, это добродетель самая забытая.

Достоверность наших мнений, говорит Локк, неодинакова. Одни заслуживают большего доверия, чем другие. По степени достоверности он распределяет мнения следующим образом. Первая ступень, высшая — доступна тем людям, которые

«хоть один раз исследовали вопрос как можно тщательнее и добросовестнее, что углублялись во все частности, которые, как они думали, могли пролить некоторый свет на вопрос, и что, как могли лучше, подвели итог всего свидетельства. И таким образом после самого полного и точного исследования, какое только возможно для них, определив однажды, на какой стороне, как им кажется, выявилась вероятность, они удерживают в своей памяти это заключение как открытую ими истину и в дальнейшем довольствуются свидетельством своей памяти о том, что данное мнение на основании доводов, которые они однажды усмотрели, заслуживает той степени согласия, какую они ему дают». 4[372]

На следующей ступени люди вынуждены, поскольку поверять свои мнения и повторять доказательства нельзя поминутно,

«полагаться на память и быть убеждены в различных мнениях, доводы в пользу которых не находятся в каждый данный момент в их мыслях и даже едва ли могут быть в данный момент воскрешены в памяти. Без этого большинство людей должно было бы или быть большими скептиками, или менять свое мнение каждое мгновение и соглашаться со всяким, кто недавно изучил вопрос и излагает им аргументы, на которые они из-за недостатка памяти не способны немедленно возразить». 5[373]

И третья ступень — догматическая вера:

«Разве мы не видим, что очень многие (чтобы не сказать: большинство) считают, что они составили верные суждения по самым разным вопросам лишь на том основании, что они никогда не думали иначе? Разве не воображают они, что рассудили верно лишь на том основании, что никогда не исследовали и не изучали своих собственных мнений? На деле же это значит, что они составили верное суждение потому, что вообще никогда не составляли никакого суждения. И все же именно такие люди держатся за свои мнения с наибольшим упорством; вообще всего горячее и тверже в своих убеждениях бывают те, кто всего менее изучал их». 6[374]

Эта ступень самая доступная и самая распространенная среди современных обладателей «высшего образования» — с тех пор, как университет перестал учить мысли, а случилось это в первой четверти XX века, по меньшей мере в России…

Основание Локкова скепсиса: «мы можем иметь знания не больше, чем мы имеем идей». 7[375] Мы познаём не «мир». Мы познаём в конечном счете себя. Мы, далее, «можем иметь знания не больше, чем имеем восприятие соответствия или несоответствия идей», 8[376] иначе говоря, мы нуждаемся в судящей способности больше, чем во всех «орудиях науки». Орудия не создают познания, что бы ни думала наша эпоха. «Бог поместил некоторые вещи на яркий дневной свет», но «в отношении большей части важных для нас вещей Он, если можно так выразиться, даровал нам лишь сумерки вероятности». 9[377]

Локк — противоположность ученому наших дней, который уверен, что «познаёт устройство мира». Надо признать: он недооценил силу опытного метода. Однобокое развитие техники изощрило возможности этого метода, довело их, как теперь думают, до всемогущества. Хотя в действительности речь идет об искусстве построения подтверждаемых опытом моделей, и чем глубже мы погружаемся — тем более условных. Локк даже торжественно провозглашает, что физики (в современном понимании этого слова) никогда не будет. 10[378]

Локк оказался неправ. Физика состоялась, хуже того: современный западный мир живет в условиях, так сказать, «диктатуры физики» как последнего и единственного разрешенного миропонимания. Если Локк проповедует интеллектуальное смирение и разумный скепсис, то современностью владеет разнузданная вера в собственное всезнание, нечто предельно удаленное от скепсиса. Он прямая противоположность современному ученому, поклоннику своего рода «реализма», уверенному, что слова непосредственно отражают действительность, или даже так: уверенному, что каждому слову непосредственно соответствует некоторое природное явление.

Локк говорит:

«Те, которые ищут только истину и только ею желают обладать, только ее проповедовать, свободно подвергают свои принципы проверке, находят удовольствие в их исследовании и предоставляют людям опровергать их, если те в состоянии это сделать; и если в этих принципах есть что-нибудь слабое и ненадежное, они охотно позволяют это выявить, имея в виду, что ни они сами, ни другие не должны придавать какому бы то ни было общепринятому положению больше значения, чем допускает и гарантирует его доказанная истинность». 11[379]

Все это прекрасно с точки зрения нынешней, так сказать, официально-научной идеологии: «проверка», «исследование». Однако Локк обманчиво добронравен. С ангельским терпением он повторяет свои рецепты правильного мышления, не замечая (и он правда не замечал этого; самого вопроса тогда еще не было), что его советы подводят динамит под всякое «просвещение для масс». Они неисполнимы, а в случае исполнения — губительны для «всеобщего среднего и высшего образования», как мы его знаем. 12[380] Локку хочется воспитать критически мыслящую личность. Поставленное на поток просвещение воспитывает «специалиста», принявшего на веру, без обсуждения, некоторую систему мысли, то есть того, чьи мнения стоят на третьей, низшей, ступени достоверности.

«Я не утверждаю, что человек должен воздержаться от принятия чьего-либо мнения после того, как он произвел исследование: иначе исследование было бы бесцельным занятием; но вместе с тем самый верный и надежный путь — это не составлять себе никакого мнения раньше, чем мы произвели исследование, и при этом не обращать ни малейшего внимания на мнения и системы других людей о данном предмете. Например, если бы мне предстояло изучить медицину, разве не было бы вернее и целесообразнее обратиться для этого к самой природе и познакомиться с историей болезней и их лечения, чем принимать принципы догматистов, методистов или химиков, чем вдаваться во все споры относительно каждой из этих систем и считать какую-нибудь из них правильной, в то время как я не проверил всех возможных возражений против нее?» 13[381]

Разумеется, нет, м-р Локк. У большинства людей просто нет на это времени (и желания тоже). Да,

«хорошо было бы приучить умы людей к… <тому,> чтобы они не строили своих мнений на одной какой-либо точке зрения, когда для получения цельной картины требуется такое множество других, которые должны быть приняты в расчет прежде, чем можно составить правильное суждение. Это расширяло бы их ум и сообщало бы надлежащую свободу их разуму, что в свою очередь не давало бы им впадать в заблуждения, к которым приводят предубеждение, лень или поспешность; ибо никто, мне думается, не одобрит придания разуму такого направления, которое уводит его от истины, хотя бы оно и было самым модным и распространенным». 14[382]