Суженая из королевской оранжереи

– Что ещё можно сделать? Твоя магия? – спросил он, и в его голосе не было надежды, был только вызов.

– Я… не знаю, – призналась я, и голос мой дрогнул. – Я могу дать силу, но если корни не могут её принять… Это всё равно что переливать воду в разбитый кувшин.

Тревор кашлянул.

– Есть… теоретическая возможность. Очистить воду на месте. Ритуалом большой силы. Но для этого нужен мощный источник чистой магии воды или земли. И тонкое управление, чтобы не убить растения шоком от резкой смены состава.

– Управление будет, – тут же сказал Гидеон, кивая в мою сторону. – Источник… – он замолчал, размышляя. – Источником буду я.

Я и алхимик уставились на него.

– Ваше высочество, ваша магия… она не такого рода, – осторожно сказал Тревор.

– Моя магия – это воля, – отрезал Гидеон. – Я могу направить силу кристаллов обогрева, усилить их, пропустить через систему, заставив её работать на очистку. Но мне нужен проводник. Кто-то, кто направит эту грубую силу тонко, к каждому корню. – Он снова посмотрел на меня. – Готова, Ранн?

Это было безумием. Соединить его грубую, почти физическую магию камня и порядка с моей тихой, органичной силой жизни? Это могло взорвать всю оранжерею. Или убить нас обоих.

Но я смотрела на вянущие листья, на почерневший росток моей розы, на бутон первоцвета, который мог так и не раскрыться. И я кивнула.

– Готова.

Алхимик засуетился, рисуя на полу мелом сложную диаграмму, соединяющую центральный кристалл обогрева с основными водяными магистралями. Гидеон стоял в эпицентре, сняв плащ и рубаху, оставаясь в одних штанах. При свете дня я видела всё: мощный торс, покрытый тёмными завитками волос, шрамы на рёбрах и животе, рельеф каждого мускула, напряжённого в ожидании. Он был как монумент из плоти и воли.

Мне указали место напротив него, на другом конце диаграммы.

– Ты – приёмник и распределитель, – объяснил Тревор. – Его сила пойдёт через кристалл, очистит воду в трубах. Но импульс будет сильным, резким. Твоя задача – поймать его, смягчить и… вдохнуть в землю. В каждое растение сразу. Это как… дать единый, мощный глоток жизни всему саду одновременно. Если переборщишь – сожжёшь корни. Если недодашь – не сработает.

Я кивнула, опускаясь на колени на холодный камень. Ладони я положила на пол, прямо на линии диаграммы. Закрыла глаза. Настраивалась. Искала тихий гул жизни оранжереи – ослабленный, испуганный, но ещё живой.

– Начинаем, – услышала я голос Гидеона. Он звучал глухо, сосредоточенно. – Ранн… держись.

Первый удар был похож на удар молота в наковальню внутри моей собственной груди. Чистая, необузданная сила, лишённая изящества, но невероятно плотная, хлынула через кристалл и по магическим линиям прямо в меня. Я вскрикнула от боли и шока. Это было как пытаться удержать в руках горный поток.

Но я сжала зубы. Я не могла подвести. Не теперь. Я представила себя не сосудом, а корневой системой гигантского дерева. Моё сознание разветвилось, потянулось к каждому растению, к каждой капле отравленной воды в трубах. Я не боролась с его силой. Я приняла её, обернула её в своё намерение, в свою любовь к этому месту, в свою ярость к тому, кто это сделал.

– Очистись, – прошептала я сквозь стиснутые зубы. – Живи. ПРОЖИВИ.

Сила Гидеона, пропущенная через меня, изменилась. Она не стала нежнее. Она стала целенаправленной. Я чувствовала, как по трубам проходит вибрация, как мёртвая, отравленная вода в них вспенивается, очищается, наполняется искрами чистой магии жизни. А затем я открыла «шлюзы». Единый, мощный импульс чистой, живительной энергии хлынул из труб в землю, к корням каждого растения.

Оранжерея вздохнула.

Стены задрожали. Со стёкол посыпались капли, как слёзы. Земля под моими коленями затрепетала. И повсюду – повсюду! – я почувствовала ответ. Слабый, но яростный. Как сердцебиение, вернувшееся к умирающему.

Я не знала, сколько это длилось. Может, минуты. Может, час. Когда поток силы наконец иссяк, я рухнула на бок, полностью истощённая, почти без сознания. В ушах звенело, в глазах плыли круги.

Ко мне склонилось чьё-то лицо. Гидеон. Он тоже был бледен, на его висках и груди выступал пот. Он дышал тяжело, но его руки, когда он подхватил меня под плечи, были твёрдыми.

– Ты… в порядке? – спросил он хрипло.

Я могла только кивнуть, не в силах вымолвить слово. Он помог мне сесть, прислонил к стенке. Потом его взгляд обвёл оранжерею.

Эффект был виден невооружённым глазом. Растения, которые час назад обвисали, теперь стояли. Не расцвели, конечно. Но они стояли. Листья полыни снова были направлены вверх. Кончики иголок сосны перестали сыпаться. А самое главное – тот самый чёрный росток розы… он больше не был чёрным. Он был тёмно-коричневым, сухим. Мёртвым. Но яд вокруг него был нейтрализован. Жизнь вокруг него продолжится.

Алхимик Тревор бегал от растения к растению с каким-то прибором, бормоча под нос: «Невероятно… показатели стабилизируются… токсин нейтрализован…»

Гидеон опустился рядом со мной на пол, прислонившись спиной к той же стене. Его плечо почти касалось моего. От него исходило жаркое излучение и запах – озона, сгоревшей магии, пота и той самой, непередаваемой мужской сущности.

– Ты сделала это, – сказал он тихо, глядя прямо перед собой. – Ты спасла их.

– Мы сделали, – поправила я, и голос мой прозвучал сипло.

Он повернул голову и посмотрел на меня. В его тёмных глазах не было триумфа. Была усталость, глубокая, как шахта. И что-то ещё. Уважение. Настоящее, без примеси снисходительности или игры.

– Да, – согласился он. – Мы.

Он потянулся и, к моему изумлению, осторожно, почти нежно, смахнул прядь моих волос цвета аметиста, прилипшую ко лбу от пота. Его пальцы коснулись кожи, и по телу пробежала электрическая волна, совсем не связанная с магией.

– Ты вся в грязи и силе, – произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая, усталая усмешка.

– Ты тоже, – выдохнула я, глядя на его запачканный землёй и потом торс.

Он засмеялся. Коротко, глухо. И это был самый настоящий звук, который я когда-либо от него слышала.

В этот момент в оранжерею вошёл офицер и что-то тихо доложил Гидеону на ухо. Лицо принца снова стало каменным. Он кивнул и поднялся, его движения вновь обрели властную, неумолимую грацию.

– Мне пора. Они кое-кого нашли. – Он посмотрел на меня. – Ты останешься здесь? Нужно отдохнуть.

Я кивнула. Мне и правда было некуда идти. Да и не хотелось.

– Хорошо, – он накинул рубаху, но не стал застёгивать. – Тревор останется, проконтролирует восстановление. А ты… – он сделал паузу, – просто отдохни. Всё самое страшное позади.

Он ушёл, оставив после себя тишину, пахнущую озоном и влажной, живой землёй. Я сидела на полу, прислонившись к стене, и смотрела на свои грязные руки. Руки, которые только что держали целый сад на грани жизни и смерти. А помогала им сила человека, которого я боялась и в котором начинала смутно узнавать что-то… своё.

Я медленно подняла голову и посмотрела на Инейный первоцвет. Его бутон, сиреневый по краям, казалось, повернулся в мою сторону. Он выжил. Мы выжили.

И где-то в глубине, под слоями усталости и потрясения, пробился крошечный, тёплый росток чувства, которое уже нельзя было назвать ни страхом, ни простой благодарностью. Оно было сложнее. Опаснее. И, возможно, именно таким и должно было быть что-то настоящее.

Глава 8

Прошла неделя. Неделя странного, натянутого затишья, похожего на глубокий вдох перед прыжком.

Оранжерея оживала. Медленно, с трудом, как человек после тяжёлой болезни, но необратимо. Растения, пережившие отравление, выпускали новые, пусть и мелкие, листочки. Земля под моими руками снова дышала, а не стонала. Систему водоснабжения полностью заменили, поставив магические фильтры, ключи от которых были только у меня и, как я позже узнала, у Гидеона. Он приказал высечь и сослать на рудники бывшего ученика Мертина, того самого, что оказался виновен. История была закрыта. Но осадок – тяжёлый, как свинец – остался.

Нас связала та ночь. Связь, которую нельзя было назвать ни дружбой, ни тем более чем-то большим. Это было странное партнёрство, выкованное в общем кризисе. Он появлялся каждый день, но не как надзиратель, а как… коллега. Помогал таскать мешки с новой, чистой землёй, слушал мои доклады о состоянии растений, иногда задавал вопросы – умные, проницательные, выдающие в нём не просто солдата, а человека, который понимает суть процессов. Он смотрел на мои руки, испачканные в грунте, и в его взгляде не было брезгливости. Было внимание.

Но я не могла расслабиться. Его забота была как тёплая шуба, подаренная в метель: желанная, но заставляющая задуматься о цене. Каждое его «молодец», каждый принесённый им без слов термос с чаем или свежая булка от дворцовых пекарей заставляли меня внутренне сжиматься. Почему? Мозг, отравленный академическими сплетнями о его репутации, лихорадочно искал подвох. Сердце же, предательски глупое, отзывалось тихим, тёплым трепетом.

И вот однажды, ближе к вечеру, когда я заканчивала подвязывать побеги у выжившей лунной лианы, он вошёл. Не в рабочей одежде, а в том самом простом, но безупречно сидящем на нём тёмном камзоле и штанах. От него пахло не конюшней и потом, а чем-то свежим – морозным воздухом и дорогим мылом с нотками кедра.

– Заканчивай, – сказал он без предисловий. – Идём со мной.

– Куда? – настороженно спросила я, вытирая руки о фартук.

– Показать тебе кое-что. Без споров, Снегобуйная.

Тон не допускал возражений. Но в его глазах не было приказа. Было… предложение. Вызов. Я скинула грязный фартук, накинула плащ и, кивнув, последовала за ним.

Он вёл меня не через парадные залы, а по узким, почти потайным лестницам вглубь дворца, затем – вверх, по винтовой каменной лестнице, которая, казалось, не имела конца. Воздух становился всё холоднее, пахнул пылью, старым камнем и свободой. Наконец, он отодвинул тяжёлую деревянную заслонку, и нас охватил поток ледяного, чистого воздуха.

Мы вышли на крышу.

Не на какую-то декоративную башенку, а на плоскую, огромную площадь главного дворцового крыла. Под ногами хрустел снег, выпавший накануне и ещё не тронутый. Отсюда, с высоты птичьего полёта, открывалась панорама, от которой захватило дух.

Весь Трайн лежал под нами, как игрушечный, засыпанный сахарной пудрой. Тёмные зубцы городских стен, тлеющие огоньки окон в сгущающихся сумерках, дымки из тысяч труб, стелющиеся над крышами. А дальше – бескрайнее, синее в предвечернем свете море заснеженных полей и лесов, упирающееся в лиловую полосу далёких гор. Небо на востоке было цвета чернил и аметиста, на западе – полыхало последними полосками оранжевого и розового. Здесь, наверху, вой ветра был другим – чистым, мелодичным, наполненным пространством.

– Боги, – выдохнула я невольно.

– Да, – просто сказал Гидеон, стоя рядом. Он смотрел не на город, а куда-то вдаль, за горизонт. – Когда всё давит, я прихожу сюда. Чтобы вспомнить, насколько всё это – суета. И насколько – нет.

Я молчала, впитывая вид, чувствуя, как ветер треплет мои разметавшиеся волосы и забирается под плащ. Но холод был ничтожен по сравнению с величием открывшейся картины.

– Почему показали мне? – спросила я наконец, поворачиваясь к нему.

Он обернулся. Его лицо в сумерках было почти скульптурным, резкие черты смягчены отсветами угасающего неба.

– Потому что ты неделю ходишь, как на иголках. Потому что после истории с водой ты смотришь на каждый новый горшок, как на потенциальную угрозу. И потому что… – он запнулся, что было для него несвойственно, – потому что ты заслужила увидеть не только грязь и корни. Ты заслужила увидеть перспективу.

Его слова попали прямо в цель. Я действительно была на пределе. Страх нового саботажа, постоянное напряжение от его присутствия, усталость от борьбы – всё это скручивалось внутри тугим узлом.

– Это не просто перспектива, – тихо сказала я. – Это… другая реальность. Там, внизу, я боюсь каждого шороха. А здесь… здесь страшно только от высоты. И это честный страх.

Он коротко кивнул, как будто понял с полуслова. Потом подошёл к краю парапета, облокотился на него, не боясь высоты.

– Знаешь, какая главная ложь, которую говорят принцам с детства? – спросил он, глядя в пропасть. – Что они в центре мира. Что их желания, их страхи – это ось, вокруг которой всё вращается. – Он горько усмехнулся. – А потом вырастаешь и понимаешь, что ты не центр. Ты – просто самая заметная шестерёнка в огромной, бездушной машине. И твоя единственная задача – не сломаться, чтобы машина не развалилась, погребя под собой тысячи тех, кто внизу.

Я слушала, затаив дыхание. Он говорил так, как не говорил никогда – без прикрас, без позы. С исповедальной усталостью.

– А что… что ты хочешь? Не как принц. Как Гидеон? – рискнула я спросить.

Он долго молчал.

– Тишину, – наконец сказал он. – Не внешнюю. Внутреннюю. Чтобы не было этого гула ответственности, этого шепота советников, этого вечного ожидания удара в спину. Чтобы было одно чёткое дело. Одна ясная цель. И чтобы знать, что ты делаешь это не зря.

Его слова отозвались во мне глухим эхом. Разве не того же хотела я? Одной ясной цели – спасти оранжерею. Одного дела, в котором можно было не сомневаться.

– У меня… тоже не всегда получается с тишиной внутри, – призналась я. – Особенно когда корни плачут.

Он повернулся ко мне, облокотившись спиной на парапет. В полутьме его глаза казались бездонными.

– Но ты их слышишь. Это уже больше, чем могут большинство. Большинство слышит только то, что хочет. Или то, что им говорят.

Между нами повисла пауза, наполненная свистом ветра и биением моего сердца. Я подошла ближе, тоже облокотившись на каменный выступ, но на почтительном расстоянии. Наши плечи не касались, но я чувствовала исходящее от него тепло.

– Вы сказали «одна ясная цель». А сейчас у вас она есть?

Он посмотрел на меня. Длинно, пристально.

– Начинает появляться, – произнёс он так тихо, что слова едва не унесло ветром. – Она связана с тем, чтобы смотреть, как кто-то, не обращая внимания на грязь и условности, спасает то, что другие считают безнадёжным. Это… отвлекает от гула. Даёт точку опоры.

Кровь бросилась мне в лицо. К счастью, в сумерках этого, наверное, не было видно.

– Не идеализируйте, – пробормотала я, глядя на свои руки на камне. – Я просто делаю свою работу.

– Именно, – сказал он. – «Просто». В этом вся суть. Ты не играешь в садовницу. Ты ею являешься. Это редкая черта в этих стенах.

Ветер внезапно усилился, рванул с новой силой, и я не удержала равновесия, поскользнувшись на подтаявшем льду. Я вскрикнула и отшатнулась от края, но сильная рука мгновенно обхватила мою талию, притянула к твёрдому, незыблемому торсу.

– Осторожно, – его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий и тёплый. – Высота не прощает невнимательности.

Я замерла, почти вжавшись в него. Его рука лежала на моём боку, пальцы впились в ткань плаща и моего платья, чувствуя тело под ним. От него пахло холодом, кедром и той непередаваемой, чисто мужской энергией, что исходила от него в момент опасности или сосредоточенности. Моё сердце колотилось как бешеное – от испуга, от высоты, от этой внезапной, оглушительной близости.

– Я… я в порядке, – прошептала я, пытаясь отстраниться, но его рука не ослабляла хватку.

– Уверена? – спросил он, и его губы оказались в сантиметрах от моей щеки. Его дыхание, тёплое, коснулось кожи, и по всему телу пробежали мурашки.

Я подняла на него взгляд. Его лицо было так близко. В его тёмных глазах плясали отражения последних лучей заката и что-то ещё – тёмное, интенсивное, голодное. Взгляд, который видел не практикантку, не северянку, а женщину. Только женщину.

Я не смогла отвести глаз. Не смогла пошевелиться. Этот момент, эта близость над бездной, вырвала меня из привычной реальности и бросила в другую, где были только он, я, ветер и нависшее между нами невысказанное напряжение.

Его взгляд упал на мои губы. Задержался. Моё дыхание перехватило. Всё внутри сжалось в ожидании. Ждало ли? Боялось ли?

Он медленно, будто преодолевая сопротивление, отвёл взгляд и ослабил хватку, но не убрал руку.

– Здесь скользко, – сказал он глухо, больше похоже на объяснение самому себе. – Лучше отойдём.

Он повёл меня, всё ещё держа за талию, к центру крыши, к небольшой, укрытой от ветра будке для дозорных, ныне пустой. Там, под навесом, было тише. Он наконец отпустил меня, и я почувствовала странную пустоту там, где секунду назад была твердь его руки.

Я прислонилась спиной к холодной стене будки, пытаясь унять дрожь в коленях. Он стоял напротив, смотрел на меня, и его грудь медленно поднималась и опускалась.

– Прости, – сказал он неожиданно. – Я не хотел тебя напугать.

– Вы не напугали, – ответила я честно. Напугало меня что-то другое. Что-то внутри меня самой.

Он кивнул, потёр ладонью лицо – жест усталого человека.

– Ранн… – он снова назвал меня по имени, и от этого что-то ёкнуло в самой глубине живота. – То, что происходит здесь, в Трайне… это не просто учёба. Это проверка. На прочность. На верность. На… человечность. Ты проходишь её лучше многих, кто провёл здесь всю жизнь. Не теряй этого. Не дай этой… гнили, – он явно имел в виду не только растения, – добраться до тебя.

– А вы? – спросила я. – Вы не дали?

Он горько усмехнулся.

– Я вырос в ней. Иногда мне кажется, что я сам стал частью этой гнили. Холодным, расчётливым механизмом. А потом я вижу, как ты возишься с землёй, злишься на погибший росток, радуешься новому листу… и понимаю, что нет. Не полностью. Что-то ещё… отзывается.

Я не знала, что на это сказать. Его откровенность была ошеломляющей и опасной. Как будто он снял с себя доспехи принца и показал трещины в броне простого мужчины. Это было притягательнее любой силовой демонстрации.

– Мне пора вниз, – сказала я наконец, чувствуя, что если останусь здесь ещё на минуту, то скажу или сделаю что-то непоправимое. – Работы…

– Конечно, – он кивнул, снова становясь собранным, но в его глазах оставалась тень той же уязвимости, что и в голосе. – Я провожу тебя.

Обратный путь по лестницам мы проделали молча. Но молчание это было другим – густым, насыщенным невысказанным. Его рука иногда касалась моей спины, чтобы направлять в темноте, и каждое прикосновение прожигало ткань.

У двери в оранжерею он остановился.

– Спасибо, что пошла, – сказал он.

– Спасибо, что показали, – ответила я. – И… за разговор.

Он кивнул, его взгляд ещё раз скользнул по моему лицу, задержался на глазах, и он, кажется, хотел что-то добавить, но лишь сжал губы.

– Спокойной ночи, Ранн.

– Спокойной ночи, Гидеон.

Он развернулся и ушёл, его шаги быстро затихли в коридоре. Я зашла внутрь, закрыла дверь и прислонилась к ней изнутри. В оранжереи было тепло, тихо и пахло жизнью. Но я всё ещё чувствовала на своей талии отпечаток его сильных пальцев, а в ушах стоял его голос, произносящий «тишину» и «точку опоры».

Я подошла к своему рабочему столу, но не могла взяться за перо. Вместо этого я подошла к Инейному первоцвету. Его бутон почти готов был раскрыться. Я коснулась его, и в ответ пошла слабая, но радостная вибрация.

– Он говорит о тишине, – думала я, глядя на цветок. – А что, если эта тишина, которую он ищет… это я?

Мысль была такой пугающей и такой обжигающе сладкой, что я сжала руками края стола, пока костяшки не побелели. Нет. Это не может быть правдой. Это ловушка. Игра. Всё, что угодно.

Но почему тогда в его глазах, когда он смотрел на меня над пропастью, была та самая, честная, незащищённая усталость? Почему он делился своими мыслями, как никто другой?

Я не знала ответов. Я знала только, что линия, которую я провела между нами, начала размываться. И что я, возможно, уже не хочу её проводить заново. Даже зная, что за этой расплывчатой границей может ждать не спасение, а новая, куда более страшная пропасть.