Суженая из королевской оранжереи

И он ушёл, растворившись в полумраке плаца, оставив меня стоять у двери с трясущимися коленями, с запахом его кожи на пальцах и с кашей в голове.

Возвращаясь в оранжерею, я не чувствовала холода. Внутри всё горело. Ярость на его высокомерие смешивалась с трепетом от его силы и с мучительным, стыдным теплом, которое разлилось по жилам после его последних слов и того взгляда.

В оранжереи я сбросила плащ и, не раздумывая, подошла к баку с поливной водой. Зачерпнула пригоршню ледяной воды и плеснула себе в лицо. Капли потекли по шее под одежду. Нужно было остыть. Взять себя в руки.

Я подошла к столу. Рядом с моими свитками лежал небольшой свёрток в грубой бумаге. Я не оставляла его здесь. Осторожно развернула.

Внутри лежали несколько кристаллов дымчатого кварца – идеальных для анкеровки защиты, именно тех, что я искала на рынке. И небольшой, изящный флакон из тёмного стекла с серебряной пробкой. Я открыла его – внутри была густая, почти чёрная мазь с запахом полыни, мяты и чего-то минерального. Мазь от ушибов и растяжений. Дорогая, эффективная. Та, что используют военные маги.

Ни записки, ни объяснений. Только эти две вещи, положенные с безмолвной, подавляющей заботой, которая не спрашивала разрешения.

Я сжала флакон в руке, чувствуя, как гладкое стекло впивается в ладонь. Он следил за мной. Или приставил кого-то. Он знал, что я ходила на рынок, знал, что искала. И он… позаботился.

Это было невыносимо. Это вторжение в мою самостоятельность, мою волю. И в то же время… это было первое за долгое время проявление заботы, которое не требовало ничего взамен. Кроме, возможно, покорности.

Я поставила флакон на стол. Потом взяла его снова. Не применять же её было глупо. На рынке я действительно подвернула ногу, поскользнувшись.

Сидя на своей походной койке, втирая ароматную, согревающую мазь в щиколотку, я смотрела на кристаллы кварца, лежащие на столе. Они переливались в свете магических ламп, как замёрзшие звёзды.

Он был бурным океаном, в котором тонули все правила. Он ломал, владел, навязывал. И где-то в глубине, под слоями льда и гнева, в нём пряталось это… внимание. Опасное, как пропасть, и манящее, как огонь в стужу.

Я погасила лампу и легла в темноту, слушая, как завывает ветер снаружи и тихо потрескивают нагретые стёкла. Сегодня я боялась не саботажника. Я боялась его. И, что было хуже, я начинала бояться той части себя, которой его дикая, грубая забота почему-то не казалась ужасной.

Глава 6

Вьюга пришла неожиданно. Сначала это был просто усилившийся ветер, завывавший в щелях рам, потом первые хлопья, закружившиеся за стеклом. А к вечеру она обрушилась на дворец всей своей яростной мощью. Белая тьма. Мир за стёклами оранжереи растворился в хаотичном мельтешении снега, сквозь которое не пробивалось ни луча света от факелов, ни очертаний стен. Это была слепая, немая стена, отрезавшая меня от всего.

Я закончила наносить последние защитные руны с помощью кварца, подаренного Гидеоном. Кристаллы, закреплённые в земле по периметру особо ценных растений, мерцали тусклым, но стабильным светом – живой барьер против любой чужеродной магии. Работа успокаивала, заглушая тревогу, поднимавшуюся вместе с воем бури.

Когда я попыталась открыть дверь, чтобы пройти в свой флигель, порыв ветра едва не вырвал массивное полотно из рук. Снег хлынул внутрь, закрутился на каменном полу ледяной пылью. В двух шагах ничего не было видно. Путь длиной в сто ярдов до жилого корпуса превращался в смертельную ловушку. Можно было заблудиться, замёрзнуть, упасть и сломать ногу, и никто не заметил бы до утра.

Я с трудом захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной, слушая, как стихия бьётся в стёкла, словно хочет войти. Оставаться здесь. В огромной, пустой, тёмной оранжереи. Одна.

Разумом я понимала, что это безопаснее, чем идти сквозь метель. Но инстинктивно боялась этой тишины внутри, контрастирующей с рёвом снаружи. Боялась призраков собственного воображения в длинных, уходящих во мрак коридорах зелени.

Я вернулась к своему рабочему столу, зажгла все магические светильники, какие были. Их жёлтый, неровный свет отбрасывал гигантские, пляшущие тени от кадок и деревьев, превращая знакомое пространство в лабиринт чудовищ. Холод, несмотря на работающие кристаллы, начал понемногу пробираться внутрь, вытесняя тепло из дальних уголков.

Нужен был огонь. Настоящий. Я вспомнила про камин – огромную, старинную конструкцию из резного камня в нише у дальней стены, которую я до сих пор игнорировала, считая её частью декора. Подойдя, я обнаружила, что она не только настоящая, но и подготовленная: внутри лежала аккуратная поленница сухих дров и бересты. Следы чьей-то заботы. Может, тех же инженеров?

Дрожащими от холода (или от нервов) руками я попыталась сложить поленья, чиркнула огнивом. Береста вспыхнула весело, огонь перекинулся на щепки, затрещал, начал пожирать сухое дерево. Оранжевый свет заполнил нишу, и первая волна драгоценного тепла коснулась моего лица.

Это стало центром. Моей новой крепостью. Я притащила своё одеяло с койки, подушку, поставила рядом кувшин с водой и остатки хлеба. Устроила нечто вроде лагеря. Чувство беззащитности немного отступило. Я была Ранн Снегобуйная. Я ночевала в горных пещерах во время снежных штормов. Я переживу и эту ночь.

Устроившись поудобнее спиной к тёплому камню, я уставилась на пламя, давая его гипнотическому танку успокоить нервы. Шум метели превратился в далёкий, монотонный гул. В тишине оранжереи стали проступать другие звуки: тихое потрескивание дерева в огне, еле слышный шелест листьев где-то в темноте, моё собственное дыхание. И где-то глубоко внутри – стук сердца, учащённый и тревожный.

Я думала о Гидеоне. О его силе, грубой и неукротимой, как эта вьюга. О его глазах, в которых буря сменялась чем-то непрочитанным, когда он смотрел на меня. О его подарке – мази, которая сейчас лежала в моём кармане и пахла им – пряной полынью и чем-то глубоким, мужским. Мысли путались. Страх смешивался с любопытством, злость – с тем странным теплом, которое разливалось по груди при воспоминании о его словах «не ребёнок».

Внезапно я услышала звук. Не ветер. Чёткий, тяжёлый удар в дверь. Один. Два. Три.

Кто? В такую погоду? Страх сдавил горло. Саботажник? Решил, что я одна и беззащитна?

Я схватила кочергу у камина – жалкое оружие, но лучше, чем ничего, – и прижалась к стене, глядя в сторону входа. Дверь открылась, впустив вихрь снега и… крупную, занесённую снегом фигуру в тёмном плаще. Он с трудом захлопнул дверь, отряхнулся, и пламя камина выхватило из мрака знакомые черты.

Гидеон.

Он стоял, тяжело дыша, счищая с себя пласты снега. Его плащ, брови, ресницы были покрыты толстым слоем инея. Он выглядел как снежный великан, явившийся из самой сердцевины бури.

– Снегобуйная? – его голос прозвучал хрипло от холода.

Я вышла из тени, всё ещё сжимая кочергу.

– Я здесь.

Он повернулся, и его взгляд нашёл меня у камина. Что-то в его позе – усталая расслабленность больших мышц – сказало мне, что он не пришёл с угрозой.

– Чёртова погода, – просто сказал он, скидывая промокший плащ и вешая его на выступ камина. Под ним оказалась та же простая рубаха и штаны, что и днём на плацу. – Когда началось, я вспомнил, что ты, наверное, здесь. Не дошла бы до флигеля.

– Я и не пошла, – ответила я, опуская кочергу, но не выпуская её из рук.

– Умно, – он одобрительно хмыкнул и подошёл к огню, протянув к нему большие, сильные руки с покрасневшими от холода пальцами. Свет пламени играл на рельефе его предплечий, на мокрой от снега ткани, прилипшей к груди и плечам. От него исходил холод, но и мощная, животная энергия. – Принес тебе кое-что. Пока не замёрз.

Он полез в глубокий карман своих штанов и достал… не оружие, не приказ. А небольшой, потертый металлический термос и свёрток в ткани.

– Глинтвейн, – пояснил он, откручивая крышку. Пряный, тёплый запах корицы, гвоздики и вина мгновенно наполнил пространство у камина, смешавшись с запахом дыма и его мокрой шерсти. – И булочки с корицей от дворцовой кухни. Сегодня пекли к ужину.

Он протянул термос и свёрток мне. Я осторожно взяла их, чувствуя, как тепло ёмкости проникает сквозь перчатки. Это было так неожиданно, так… просто, что я не нашлась, что сказать.

– Спасибо, – пробормотала я наконец.

– Не за что, – он опустился на пол по другую сторону камина, прислонившись спиной к каменной скамье, и закрыл глаза, подставив лицо теплу. В дрожащем свете его черты казались менее резкими, усталыми. Темные круги под глазами, напряжение в уголках рта. Принц, несущий тяжесть короны. Человек, уставший от своего дня. – Самому захотелось согреться, а одному пить скучно, – добавил он, не открывая глаз.

Это была явная ложь. Или полуправда. Но сказано было так легко, что придраться было невозможно.

Я села на своё одеяло, открутила крышку термоса и сделала маленький глоток. Напиток обжёг губы, разлился по телу тёплой, сладковатой волной, согревая изнутри. Это было невероятно. Я закрыла глаза, наслаждаясь ощущением.

– Как дела с защитой? – спросил он, не меняя позы.

– Готово. Кварц помог. Спасибо, – ответила я, и на этот раз благодарность прозвучала искренне. – Никаких новых… вторжений не было.

– Хорошо, – он открыл глаза и посмотрел на огонь. Пламя отражалось в его тёмных зрачках, делая их живыми, почти золотыми. – Завтра метель должна стихнуть. Пришлю людей расчистить путь.

– Вы… вам не обязательно было приходить, – сказала я осторожно. – Я бы справилась.

Он повернул голову и посмотрел на меня. Длинный, изучающий взгляд.

– Знаю, – произнёс он просто. – Ты явно из тех, кто справляется. Но иногда… не обязательно делать всё в одиночку.

Эти слова задели что-то глубоко внутри, какую-то старую, замёрзшую струну. Я откусила кусочек булочки, чтобы не отвечать. Она была мягкой, ароматной, идеальной.

Наступило молчание, но не неловкое. Его заполняли треск огня, вой ветра и странное, новое ощущение – не одиночества, а уединённости вдвоём. Отгороженности от всего мира снежной стеной.

– Ты скучаешь по северу? – неожиданно спросил Гидеон.

Вопрос застал врасплох.

– Иногда, – призналась я после паузы. – По честному холоду. По буранам, которые можно переждать в пещере у огня, зная, что снаружи – только ты и стихия. Никаких… – я запнулась.

– Никаких дворцов, интриг и пакостников в дренажных трубах? – закончил он за меня, и в его голосе прозвучала усмешка.

Я кивнула.

– Здесь всё сложнее. Даже холод какой-то… липкий.

Он тихо засмеялся. Звук был низким, приятным, и от него по моей коже побежали мурашки.

– Это потому, что он пропитан сплетнями и завистью. Самый едкий вид холода.

Мы снова замолчали. Я допила глинтвейн, чувствуя, как расслабляется тело, а острые углы страха сглаживаются. Он сидел, раскинув длинные ноги, одна рука лежала на согнутом колене. Я впервые разглядывала его без спешки и помех. Широкие ладони, покрытые сетью мелких шрамов и мозолей. Мощная шея, сильные сухожилия, напрягавшиеся, когда он поворачивал голову. Он не был просто «накачанным». Он был функционально сильным, как рабочий бык или… воин. И в этой расслабленной позе была какая-то дикая, неосознанная грация.

– А тебе нравится быть принцем? – сорвалось у меня, и я тут же укусила язык. Что со мной? Вино?

Он не оскорбился. Он задумался, глядя в огонь.

– Это не то, что может нравиться или не нравиться, – сказал он наконец. – Это факт. Как твоя магия земли. Ты можешь не любить копаться в грязи, но ты это делаешь, потому что это – ты. Я – Гидеон. Наследный принц Трайна. В этом есть долг. Есть власть. Есть… одиночество. – Он произнёс последнее слово так тихо, что его почти заглушил треск полена.

Я смотрела на его профиль, освещённый пламенем. В этот момент он не был ни командующим, ни мстителем. Он был просто мужчиной, уставшим от тяжести, которую сам же и нёс.

– Моя магия… она тоже иногда одинока, – сказала я, сама удивляясь своим словам. – Все ждут, что ты заставишь цвести сады. Никто не хочет слышать, как плачет погибающее дерево.

Он повернулся ко мне. Его взгляд был тёплым и очень внимательным.

– Я слышал, – повторил он свои слова из первого дня. – Помнишь?

Я кивнула, чувствуя, как по щекам разливается румянец.

– Вы многое подслушиваете, ваше высочество.

– Гидеон, – поправил он мягко. – Здесь, у огня, в такую ночь, можно просто Гидеон. А подслушиваю я только то, что стоит услышать.

Наши взгляды встретились и сцепились над пламенем костра. Воздух, между нами, снова стал густым, но на этот раз не от напряжения, а от чего-то иного. От понимания? От признания в друг друге чего-то родственного – двух одиноких существ, нашедших временное пристанище от своих бурь.

Он первым отвёл глаза, потянулся и встал, его тень гигантски взметнулась по стене.

– Мне пора. Утром совещание, – сказал он, и в его голосе снова появились нотки официальности, словно он снова надевал доспехи. Он накинул всё ещё влажный плащ. – Ты будешь в безопасности здесь. Дверь изнутри на засов. Утром придут.

– Хорошо, – сказала я. – Спасибо. За… всё.

Он кивнул, уже направляясь к выходу. У двери обернулся.

– Спи спокойно, Ранн.

И он исчез в снежном вихре, захлопнув за собой дверь.

Я долго сидела, глядя на то место, где он только что был. «Просто Гидеон». И «Спи спокойно, Ранн». Не «Снегобуйная». Ранн.

Термос в моих руках всё ещё хранил тепло. Я допила последние капли, завернулась в одеяло и улеглась лицом к огню. Вой ветра уже не пугал. Он стал просто фоном, белым шумом. Внутри было тихо и тепло. И странно спокойно.

В голове не было места для анализа, для подозрений, для страха перед завтрашним днём. Было только тепло огня, сладкое послевкусие глинтвейна на губах и эхо его низкого голоса, назвавшего меня по имени. Я заснула под этот звук, и мне не снились ни снежные бури, ни чёрные ростки. Снился тёплый свет и чувство, что где-то там, за стеной, кто-то сильный знает, что я здесь, и этого… достаточно.

Глава 7

Утро после бури было ослепительным и обманчиво тихим. Солнце, редкий гость зимнего Трайна, щедро залило оранжерею светом, который преломлялся в миллионах капель на стёклах, превращая пространство в радужный храм. Метель отступила, оставив после себя сугробы причудливых форм и хрустальную чистоту воздуха. Путь к моему флигелю был расчищен, как и обещал Гидеон, но возвращаться туда не хотелось. Здесь, в лучах солнца, со спящими, но живыми растениями, я чувствовала себя… на месте.

Первым делом я проверила барьеры. Кристаллы кварца горели ровным, чуть заметным светом – никаких вторжений. Инейный первоцвет подставил солнцу свой крошечный бутон, который за ночь налился и слегка окрасился по краям в нежно-сиреневый цвет. Надежда. Я потрогала его листочек, и он, казалось, ответил едва уловимым трепетом.

Затем я, как всегда, направилась к центральной грядке. К почерневшему, мёртвому ростку розы, который теперь был изолирован барьером. Я планировала сегодня аккуратно извлечь его вместе с заражённой землёй и сжечь, чтобы не осталось и следа порчи.

Но я не дошла.

Моё внимание привлекло растение справа от грядки – молодой, недавно пересаженный куст серебристой полыни. Его перистые листья, вчера ещё упругие и серо-зелёные, сегодня… обвисли. Не пожелтели, не почернели. Просто повисли, как мокрая ткань, потеряв весь тургор. Я нахмурилась, присела рядом. Прикоснулась. Лист под пальцем был холодным и безжизненным, но не сухим. Странно.

Я обошла грядку. И увидела то же самое на соседнем папоротнике. И на мелких почвопокровных мхах в каменных расщелинах. Полоса увядания шириной в два шага тянулась параллельно грядке, точно повторяя контуры… подземной ирригационной трубы.

Ледяная полоса страха сжала мне рёбра. Нет. Не может быть.

Я бросилась к крану, от которого шло ответвление на ручной полив. Открыла его. Вода хлынула обычная, чистая, холодная. Я подставила ладонь, пытаясь ощутить магией малейшую примесь. Ничего. Чистота.

Но инстинкт, тот самый, что говорил с корнями, кричал, что это обман. Я схватила пустой стеклянный колбу для проб, подставила под струю, набрала. И понесла к своему столу, где хранились простейшие алхимические реактивы – для проверки pH, содержания минералов. Капля индикатора, капля воды… Цвет не изменился. Всё в норме.

А растения умирали.

Я стояла, сжимая колбу, пока костяшки пальцев не побелели. Голова гудела. Я что-то упускала. Что-то важное.

И тогда я вспомнила. Не все растения поливались из общего крана. Для самых редких, для тех, что стояли на верхних ярусах у южной стены, я использовала запасы талой воды из чистого горного источника, которую привозили раз в неделю в специальных бочках. Я почти побежала туда, к своим «аристократам».

Карликовая сосна с Хребта Ветров, которой было под двести лет, встретила меня… пожелтевшими кончиками иголок. Всего за ночь. Я ахнула, прижав ладонь к стволу. Её магия, обычно медленная и глубокая, как биение земли, была испуганной, рассеянной. Она болела.

Это был не локальный саботаж. Это было отравление всей водной системы оранжереи. И того запаса, что был в бочках. Кто-то добрался до самого сердца, до источников. И сделал это с таким расчётом, чтобы яд подействовал не сразу, а с отсрочкой, когда виновник уже далеко, а я буду бегать и искать причину в почве, в воздухе, в чём угодно, только не в воде, которая по всем тестам чиста.

Мне нужен был эксперт. Нужен был он.

Я не думала о гордости, о независимости. Я думала о том, что через день, максимум два, вся оранжерея, все мои труды, вся хрупкая, начавшаяся жизнь обратится в гниль. Я вылетела наружу, даже не накинув плащ, и бросилась через двор, не обращая внимания на удивлённые взгляды слуг и стражников.

Я не знала, где его искать. Я бежала наугад, к главному входу во дворец, и почти столкнулась с тем самым усатым стражником, который дежурил у оранжереи.

– Принц! – выдохнула я, хватая его за рукав. – Мне нужен принц Гидеон! Сейчас же!

Тот отшатнулся, но увидев, должно быть, панику в моих глазах, не стал пререкаться.

– В Арсенале, сударыня. Следуйте за мной.

Он повёл меня через лабиринт переходов, вглубь дворца, в ту его часть, где пахло маслом, металлом и мужским потом. Звуки стали другими – лязг, стук молотов, отрывистые команды. Мы вошли в огромный зал с высокими потолками, где вдоль стен висело оружие всех эпох, а на соломенных матах тренировались солдаты.

И он был там. В центре, с двумя тренировочными мечами в руках, показывая связку приёма молодому офицеру. Он был в простых штанах и снова в той самой мокрой от пота рубахе, облегающей каждый мускул торса и спины. Его движения были стремительными, точными, смертоносными в своей грации. Он говорил что-то, его голос, низкий и уверенный, нёсся под сводами.

– …важно не сила удара, а его намерение. Ты должен хотеть не попасть в щит, а пройти сквозь него. Понимаешь разницу?

Я замерла на пороге, внезапно осознав, как я выгляжу: растрёпанная, без плаща, с дикими глазами. Но было поздно. Стражник громко кашлянул.

– Ваше высочество! Практикантка Снегобуйная. Срочно требует аудиенции.

Все головы повернулись ко мне. Гидеон закончил движение, опустил мечи и обернулся. Его взгляд встретился с моим, и я увидела, как мгновенно стёрлось с его лица сосредоточенное выражение инструктора, сменившись настороженностью, а затем – тревогой. Он отбросил мечи помощнику и быстрыми шагами направился ко мне.

– Ранн? Что случилось?

Он назвал меня по имени. При всех. Но сейчас это не имело значения.

– Вода, – выдохнула я, едва не падая от нахлынувших эмоций. – Отравлена. Вся система. И запас в бочках. Растения гибнут. Уже гибнут.

Его лицо стало каменным. В тёмных глазах вспыхнул тот самый холодный, опасный огонь.

– Ты уверена?

– Уверена! – голос мой сорвался на крик. – Полынь, папоротник, сосна с Хребта… они вянут без причины! Тесты воды чистые, но это обман! Нужен… нужен маг по жидкостям, детектор сложных ядов, что угодно!

Он уже не слушал. Он развернулся к залу и рявкнул так, что зазвенели стекла в витринах:

– Тревор! Немедленно поднять на ноги алхимическую лабораторию дворца! Взять пробы воды из всех источников, питающих Северную оранжерею, и из бочек там же! Искать сложные нейротоксины, микро-проклятия, замедленные деструкторы! Всем остальным – построиться! Я хочу знать имена каждого, кто имел доступ к водным резервуарам и к тем бочкам за последние трое суток! От дворцового смотрителя вод до последнего подмастерья!

Зал взорвался движением. Люди бросились выполнять приказы. Гидеон снова повернулся ко мне, и его глаза были жёсткими, но в них не было паники. Была ярость, но контролируемая. Та самая, что способна рушить стены.

– Идём, – сказал он коротко, схватив свой плащ с ближайшей скамьи и на ходу накидывая его на плечи. – Покажи мне всё.

Мы почти бежали обратно в оранжерею. Он шёл с такой скоростью, что мне пришлось почти бежать рядом, но его присутствие, его решимость были тем якорем, который не давал мне сорваться в истерику.

Войдя внутрь, он не стал расспрашивать. Он пошёл прямо к тем растениям, что я назвала. Присел у полыни, тронул лист, затем зарыл пальцы в землю. Закрыл глаза. Я видела, как по его лицу пробежала тень – не магия земли, а что-то иное, более прямое, насильственное. Он словно заставил землю говорить под давлением.

– Гниль, – прошептал он. – Та же, что и в розе, но… тоньше. Растворённая. – Он поднялся, его взгляд упал на трубы. – Они не просто отравили воду. Они её испортили. Сделали мёртвой. Она течёт, но несёт не жизнь, а тихий распад.

В этот момент в оранжерею ворвалась группа людей в алхимических фартуках с ящиками инструментов. Во главе – пожилой, сутулый мужчина с умными, быстрыми глазами.

– Ваше высочество, мы здесь. Начинаем забор проб.

– Работайте, Тревор, – кивнул Гидеон. – И найдите мне этого гада. Я хочу его имя вчера.

Он отошёл в сторону, увлекая меня за локоть в относительно тихий угол. Его прикосновение было твёрдым, почти болезненным.

– Слушай меня, – сказал он, наклонившись так, чтобы его слова были только для меня. Его лицо было так близко, что я чувствовала его дыхание, смешанное с запахом пота и металла. – Ты делаешь сейчас самое важное. Ты сохраняешь то, что ещё можно сохранить. Есть ли у тебя незагрязнённая вода? Хоть капля?

Я замотала головой, потом вспомнила.

– В моей комнате… кувшин с талой водой из моих запасов. Для питья. Он должен быть чистым.

– Хорошо. Беги, принеси. Каждую каплю – только самым ценным, тем, кто ещё держится. Остальных… – он сжал челюсти, – остальных мы, возможно, уже не спасём. Но ты должна попытаться. Пока алхимики ищут противоядие.

– А что будешь делать ты? – спросила я, глядя в его тёмные, полные решимости глаза.

– То, что я умею, – ответил он просто. – Охотиться.

Я кивнула, чувствуя, как странное спокойствие опускается на меня. Паника отступила, уступив место ясной, холодной цели. У меня была задача. У него – своя.

Я бросилась в свою каморку, схватила глиняный кувшин – почти полный. Это была ничтожная капля в море беды. Но это было всё, что у меня есть.

Вернувшись, я увидела, как Гидеон отдаёт приказы солдатам у дверей. Его голос был тихим, но каждое слово падало, как приговор.

–…задержать всех. Не слушать оправданий. Изолировать. Я поговорю с каждым лично.

Он увидел меня, кивнул, и его взгляд на мгновение смягчился – не улыбкой, а чем-то вроде… доверия. Он верил, что я справлюсь со своей частью.

Я погрузилась в работу. Каждую каплю драгоценной воды я несла к растениям, чья магия ещё теплилась. К Инейному первоцвету. К древнему кедру. К нескольким орхидеям в дальнем углу. Я не поливала их. Я смачивала землю у самых корней, шепча заклинания поддержки, прося их держаться, цепляться за жизнь. Это была точечная, изматывающая работа. Я чувствовала, как силы покидают меня, но останавливаться не могла.

Через несколько часов в оранжерею вошёл Тревор, алхимик. Его лицо было мрачным.

– Ваше высочество, нашли. «Тихий глас». Редкий грибной токсин, растворённый в магически инертной основе. Не обнаруживается стандартными тестами. Действует на клеточном уровне, блокирует усвоение влаги и питательных веществ. Растение умирает от жажды, окружённое водой. Изысканно и подло.

– Противоядие? – спросил Гидеон, не поворачиваясь. Он стоял у окна, спиной к залу, и смотрел на двор.

– Есть формула. Но компоненты… некоторые достать сложно. На приготовление уйдёт не меньше суток.

– У нас нет суток, – тихо сказала я, опуская пустой кувшин. Мои руки были в грязи, волосы выбились из пучка. Я чувствовала, как вокруг тихо угасают десятки жизней. – Через сутки здесь будет морг.

Гидеон резко обернулся. Его глаза встретились с моими.