Обреченные

И, будто в ответ на её слова, с улицы снова донёсся отдалённый крик, резкий и чужой. Девушка вздрогнула, но на этот раз не осела на пол, не закрыла лицо руками. Вместо этого она подошла к окну, осторожно отодвинула штору ровно настолько, чтобы выглянуть, и замерла, всматриваясь в опустевший двор, в тёмные подъезды, в багровые пятна на асфальте, которые день не смог смыть. Город будто затаил дыхание. И Эйрис поняла: тишина - это не покой. Это пауза перед чем то страшным. А значит, сидеть и ждать - нельзя. Нужно было решить: остаться здесь, за надёжными замками, или попытаться найти тех, кто ещё жив. Она отступила от окна, сняла с вешалки куртку, накинула её поверх одежды.

Пальцы сами потянулись к рюкзаку, проверили, плотно ли застёгнуты молнии. Потом она остановилась, посмотрела на дверь, за которой начинался чужой, враждебный мир, и тихо, но твёрдо сказала:

- Я справлюсь.

Отодвинула тяжёлый стол - тот проскрежетал по полу, и этот звук вонзился в грудь, как острый осколок, отозвался внутри колючим, звенящим эхом. Она схватила ключи с крючка, пальцы скользили по холодному металлу - дрожали, не слушались, будто принадлежали не ей, а какой-то чужой, перепуганной незнакомке. Аккуратно, до хруста в суставах, будто от точности каждого движения зависела не просто жизнь, а сама возможность дышать, она повернула замочную скважину, щёлкнула всеми защёлками - каждый щелчок отдавался в висках, как выстрел. Медленно приоткрыла дверь. Лестничная площадка встретила её пустотой - тихой, серой, обманчиво спокойной, словно мир затаил дыхание, чтобы не спугнуть надвигающуюся беду. Эйрис ступила вперёд, сжимая лямку рюкзака так, что побелели костяшки; казалось, если ослабить хватку хоть на миг, всё рассыплется в прах.

Она закрыла за собой дверь и на секунду замерла, вслушиваясь в пустоту. Ни криков, ни шагов - только далёкий, едва уловимый гул города, который теперь звучал не как привычный шум, а как предсмертный шёпот, как тихий приговор всему привычному и родному. Тихо, почти на цыпочках, она зашагала к лифту, стараясь не шуметь, будто любой звук мог разбудить что-то древнее, злое, голодное до чужой боли. Нажала кнопку вызова - и этот обычный, когда-то такой безобидный звук вдруг показался слишком громким, почти вызывающим, будто она сама позвала беду к себе. Лифт ехал с четвёртого этажа. Секунды тянулись, как резина, каждая - словно вечность, наполненная страхом, который сковывал горло и мешал дышать. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание, а в голове билась единственная, отчаянная мысль: «Только бы успеть. Только бы всё было нормально», - но где-то глубоко внутри уже шевельнулось холодное, липкое понимание: нормально уже не будет. Никогда.

Лифт доехал, звякнул, и двери начали медленно разъезжаться. И там, внутри, спиной к Эйрис стоял мужчина - или уже не совсем мужчина. Его плечи то поднимались, то опускались, будто он запыхался от долгого, яростного бега, от погони за чем-то, что невозможно догнать. Секунда. Он резко повернулся к ней. Только тогда Эйрис заметила рану на его шее - зияющую, тёмную, с запекшейся по краям кровью, похожую на уродливый, зловещий оскал. По стенам лифта тянулись кровавые следы, будто кто-то хватался за них, сползая вниз, цепляясь за жизнь из последних сил - или, наоборот, отдавая её без остатка. Он зарычал - низко, утробно, совсем не по-человечески, так, что волосы на затылке встали дыбом, а по спине пробежал ледяной, обжигающий холод.

И в ту же секунду резким, неестественно быстрым движением, будто время для него текло иначе, рванулся к ней.Эйрис сорвалась с места. Ноги будто сами знали, что делать: несли её обратно к двери, быстрее, чем она когда либо бегала, быстрее, чем вообще казалось возможным. За спиной чувствовалось не просто движение - чувствовалось желание убивать, холодное, голодное, безжалостное, такое плотное, что его можно было почти потрогать.

Она рванула дверь на себя, влетела внутрь, захлопнула её за собой и тут же, дрожащими, непослушными руками, прокрутила щеколду. Потом сползла на пол, отползая от двери, будто расстояние в пару метров могло её спасти, будто тонкая преграда между ней и этим кошмаром была крепостной стеной. В дверь с глухим, тяжёлым стуком врезалось тело. За этим послышались царапающие звуки -будто когти скребли по дереву, пытаясь пробиться внутрь, добраться до неё, вырвать из этого хрупкого убежища. Паника накрыла её ледяной волной, сковывая дыхание, сдавливая грудь так, что каждый вдох давался с трудом. Эйрис прикрыла рот ладонью, чтобы не закричать, чтобы не выдать себя даже звуком, чтобы остаться невидимой, неслышной, несуществующей. В голове метались мысли, острые и бессмысленные, как осколки разбитого зеркала: «А вдруг дверь не выдержит? А что, если он не один? Что, если сейчас придут ещё?» Через несколько минут удары прекратились. Царапанье стихло. Тишина стала ещё страшнее, чем шум, - она была густой, плотной, тяжёлой, словно сама реальность замерла в ожидании чего-то худшего. На трясущихся ногах девушка поднялась и подошла к двери. Она не решалась прильнуть к глазку, но что-то тянуло её туда, как магнитом, будто страх хотел добить её окончательно, показать всё до конца. Осторожно, едва дыша, она посмотрела. Мужчина всё так же стоял возле двери. Он тяжело дышал, плечи вздымались и опускались, но больше не пытался выбить дверь. Вдруг его глаза медленно поднялись - прямо к глазку. Эйрис показалось, что он смотрит прямо на неё, что видит её сквозь дерево и металл, что знает: она здесь, она боится, она лёгкая добыча, и это знание доставляет ему странное, извращённое удовольствие. Она отпрянула от глазка, прильнула спиной к двери, чувствуя, как холод дерева пробирается сквозь толстовку, впивается в кожу, напоминает, что она всё ещё жива, что пока ещё жива. И прошептала, едва слышно, сквозь сжатые зубы:

- Гадство… - попыталась выровнять дыхание, но оно всё равно выходило рваным, прерывистым, как у загнанного зверя, который уже понимает, что бежать некуда.

Девушка медленно сползла вниз, села на пол, подтянула колени к груди и обхватила их руками. Рюкзак лежал рядом, тяжёлый, но теперь он казался не спасением, а просто куском ткани с вещами, бесполезным грузом, который она тащила сквозь этот кошмар. Она закрыла глаза, пытаясь унять дрожь, но перед внутренним взором всё равно стояло это лицо - искажённое, дикое, с глазами, в которых не осталось ничего человеческого, только холодная, равнодушная жажда.

«Я не готова, - думала она, стискивая зубы, чтобы не заплакать снова, чтобы не дать страху победить. - Я вообще не готова к этому миру». Но плакать было нельзя. Плакать - значит сдаться. А она ещё не сдалась. Пока ещё нет.

Глава 5

Прошло семь дней. Семь самых тяжёлых дней, какие только бывали в её жизни. Время не просто тянулось - оно будто наливалось свинцом, каждый час становился испытанием, а минуты вязли, как густой сироп, который невозможно размешать. Дни слились в одну серую полосу, где единственное, что менялось, - это степень её усталости и то, насколько тоньше становился запас еды.

Она уже не подходила к шкафчику с надеждой - только с обречённостью. Каждый раз, открывая дверцу, она будто проверяла, не исчезла ли сама квартира, не растворилась ли реальность в этом кошмаре. Но внутри оставалось всё то же: теперь уже не несколько пачек крекеров, а всего одна, банка тушёнки, которую девушка берегла, как сокровище, и не решалась открыть, потому что знала - после неё останется только тишина и пустота; пакетик лапши, который она мысленно отложила на «самый крайний случай», хотя понимала, что этот крайний случай уже наступил. Голод теперь был не просто чувством - он стал голосом, который шептал ей по ночам, царапал изнутри: «Ты слабеешь. Ты уже не та».

Раньше она могла не есть по несколько дней, пряча боль в привычном отказе от пищи, но сейчас тело требовало своего, и это требование было злым, настойчивым, безжалостным. С водой дело обстояло ещё хуже. От десяти литров, которые когда то казались солидным запасом, теперь не осталось почти ничего. Она делила воду на крошечные глотки, словно отмеряла себе жизнь по каплям. Каждый глоток был ритуалом: она закрывала глаза, задерживала воду во рту, стараясь растянуть ощущение прохлады, будто это могло обмануть тело, убедить его, что его напоили. Потом закручивала крышку с такой тщательностью, будто от этого зависело, сохранится ли в бутылке хоть капля влаги. Она не смотрела на бутылку лишний раз - боялась, что один взгляд заставит её выхлебать всё до дна, а потом жалеть об этом, когда жажда станет невыносимой.

Свет то и дело мигал, дёргано, нервно, будто сам дом вздрагивал от того, что творилось вокруг. В такие моменты квартира становилась чужой, враждебной: тени в углах удлинялись, пол будто слегка покачивался, как палуба корабля в шторм. Казалось, электричество вот вот окончательно погаснет, и тогда квартира превратится в тёмную ловушку. Странно, что оно до сих пор держалось - в городе, где, судя по крикам с улицы, рушилось всё остальное. Каждый раз, когда свет вспыхивал снова, Эйрис вздрагивала, будто это был не просто свет, а предупреждение: «Ещё немного. Ещё чуть чуть, и всё кончится».

Сны были хуже всего. Каждую ночь она проваливалась в прошлое: снова шла по школьному коридору, смеялась с Бри и Лорой, видела Мартина - он улыбался, потирал затылок и говорил: «Ты сильнее, чем думаешь». Она возвращалась в то беззаботное время, где не было ни страха, ни крови, ни этой давящей тишины. Там всё было простым: урок, перемена, чья то шутка, от которой все хохотали до слёз, запах мела и старых учебников, который тогда казался уютным, почти родным. А потом она просыпалась - и реальность вонзалась в сердце, как кинжал. Холодная, безжалостная, пустая.

Просыпаясь, девушка долго лежала неподвижно, боясь пошевелиться, будто любое движение могло окончательно разрушить хрупкий мостик между сном и явью. Потом заставляла себя встать, пройти по квартире, потрогать знакомые вещи: кружку с отколотой ручкой, старую футболку, которую она носила как пижаму, фотографию в рамке. Ей нужно было убедиться, что она всё ещё здесь, что это не сон, что мир действительно изменился. «Я одна, - думала она, сидя на кровати, обняв колени и глядя в одну точку. - Родители, возможно, больше не вернутся… Почему я не поехала с ними? На кой чёрт эта поганая гордость?» Она корила себя за упрямство, за ту секунду, когда гордо вскинула подбородок и сказала: «Я остаюсь». Теперь эта гордость казалась не силой, а глупостью. Бесполезной, жестокой глупостью, которая оставила её здесь, в этой квартире, одну.

Одиночество давило, сжимало грудь, лишало воздуха. Оно было таким густым, что девушка начала разговаривать сама с собой - сначала тихо, потом чуть громче, будто проверяя, есть ли в квартире хоть кто то живой.

- Ну, и что дальше, а? - пробормотала она однажды, глядя на своё отражение в зеркале. Отражение было бледным, с тёмными кругами под глазами, и казалось, что оно принадлежит не ей, а какой то чужой, измученной девушке.

Иногда ей казалось, что она сходит с ума, что всё это - ужасный, затянувшийся сон, от которого никак не проснуться. Периодически с улицы доносились крики - резкие, панические, полные отчаяния. Эйрис вздрагивала, сжимала кулаки, ей хотелось подойти к окну, выглянуть, понять, что происходит. Но она не смотрела. Знала: если увидит, то эта картина навсегда врежется в память, станет ещё одним шрамом. Лучше оставаться в неведении, пусть даже это неведение было трусостью. Она понимала: оставаться здесь нельзя. Остаться - значит умереть. Не от рук зомби, так от голода и жажды, а это, пожалуй, ещё мучительнее. Но куда идти? Где искать спасение? Ответов не было.

Сидя на кровати, Эйрис писала в дневнике очередной пережитый день. Она начала вести его после той встречи в лифте - словно, записывая события, могла удержать реальность в узде, не дать ей окончательно рассыпаться. Строчки выходили сухими, почти безжизненными: «Подъём. Приём пищи. Мытьё. Сон». И так по кругу. Ничего нового не происходило. Хотя… могло ли? Наверное, нет. Но в эти семь дней были и другие, почти незаметные детали, которые царапали сознание, как мелкие осколки стекла.

Однажды утром девушка обнаружила, что в ванной почти не осталось горячей воды. Она включила кран, надеясь на привычную тёплую струю, но из него вырвался короткий ледяной поток, а потом вода и вовсе пошла рывками, будто задыхаясь. Эйрис стояла под этим холодным душем, стискивая зубы, пока кожа не покрылась мурашками, а пальцы не стали синеть. Она не мылась ради удовольствия - она делала это, чтобы почувствовать себя живой, чтобы холод напомнил ей: «Ты здесь. Ты дышишь». В другой день она случайно заметила, на полу в коридоре тонкую полоску света. Присев на корточки, провела пальцем по щели между дверью и полом. Холодный воздух тянулся из подъезда, принося с собой едва уловимый, но отчётливый запах - не городской, не привычный, а чужой: металлический, тяжёлый, с примесью чего то гнилого. Девушка резко отдёрнула руку, будто обожглась, и отползла назад, к стене. Этот запах был хуже любых криков. Он говорил: опасность не просто рядом - она уже просочилась внутрь, добралась до порога, ждёт, когда дверь откроется.

По вечерам, когда темнота становилась особенно плотной, девушка включала старый радиоприёмник, видимо отца, который нашла в шкафу. Он шипел, трещал, ловил обрывки фраз, которые звучали как бессвязные намёки на катастрофу: «…очаг заражения…», «…не выходите на улицу…», «…эвакуация…». Но потом эфир замолкал, и тишина становилась ещё тяжелее, чем раньше. Эйрис выключала приёмник и сидела в темноте, слушая, как в тишине квартиры тикают часы, отсчитывая секунды, которые она не могла ни остановить, ни замедлить. И всё это время рюкзак стоял у двери. Он смотрел на неё своим тёмным боком, как молчаливый укор: «Ты знаешь, что рано или поздно придётся выйти». Подходя к нему, проверяя застёжки, трогала холодную ткань, будто пыталась на ощупь понять, готова ли она. Но каждый раз отходила, оставляя его там, где он был.

За окном снова раздался крик - короткий, оборванный, как будто кто то звал на помощь и тут же замолчал. Девушка вздрогнула, но на этот раз не отвернулась. Она встала, подошла к окну и, преодолевая страх, чуть отодвинула штору. То, что она увидела, заставило её сердце замереть, а потом забиться в бешеном ритме. На улице, к подъезду её дома, шла Бриджит. Её короткие ярко красные волосы, подстриженные под мальчика, вспыхивали в тусклом свете дня, как тревожный сигнал. Она оглядывалась по сторонам, прижимала к груди какой то свёрток и выглядела одновременно испуганной и решительной. Девушка прижалась лбом к холодному стеклу, не веря своим глазам. Внутри всё сжалось от смеси облегчения и страха.

Эйрис не сразу заметила ,что рядом с Бри было двое парней: темноволосый, высокий, с напряжённой позой - он будто каждую секунду ждал нападения, сканируя двор хищным, острым взглядом, будто высчитывал, сколько нелюдей успеет добежать до подъезда, если дверь не откроется вовремя. А белобрысый всё оглядывался по сторонам, сжимая в руке какую то железяку, словно самодельный щит, и в этом жесте читалась не бравада, а голая, звенящая тревога: он то и дело косился на окна верхних этажей, будто боялся, что опасность придёт не снизу, а сверху, перевалившись через перила. Они не стояли - они шли к подъезду, шаг за шагом, будто прощупывали каждый метр земли, проверяя, не шевельнётся ли тень. Бриджит что то быстро говорила, жестикулируя, её лицо было бледным, но решительным - в нём не было ни капли слабости, только упрямая, стальная воля. Она указывала на входную дверь, потом резко схватила обоих парней за рукава, подгоняя: «Быстрее!» И в этом движении было столько знакомой, привычной энергии, что у девушки на глаза навернулись слёзы. «Бри…» - пронеслось в голове, и внутри что то дрогнуло, как натянутая струна, готовая порваться от облегчения и страха одновременно. «Она жива. Она идёт сюда…» девушка прижалась лбом к холодному стеклу, не в силах оторвать взгляд. Хотелось крикнуть, постучать, дать знать, что она тут, на седьмом этаже, что она всё ещё держится. Но она сдержалась. Потому что знала: любой звук может привлечь тех, кто прячется в тенях, — тех, чьи шаги теперь звучали иначе: тяжело, неуклюже, с глухим шарканьем, от которого стыла кровь.

-Подожди… - прошептала Эйрис, зная, что её не слышит никто, кроме тишины. - Пожалуйста, подожди…

Она отступила от окна, посмотрела на рюкзак, потом на дверь, которую подпёрла столом. Мысли метались, сталкивались, не давая принять решение. «Открыть? Спрятаться? Позвать»? Каждый вариант казался смертельно опасным. Сердце девушки колотилось где то в горле, перекрывая дыхание. Она знала: «сейчас решается всё». Остаться за закрытой дверью, в относительной безопасности, или рискнуть и поверить, что спасение может прийти оттуда, откуда она его уже не ждала.

- Ладно, - прошептала она, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. - Ладно… Я открою.

Темноволосый парень вдруг замер, будто уловил что то на грани слышимости, и медленно повернул голову в сторону окон - прямо в сторону седьмого этажа. Девушка инстинктивно отпрянула от стекла, прижимая руку к груди, и замерла, боясь даже дышать. Секунды тянулись мучительно долго, каждая - как вечность. А потом она снова осторожно выглянула. Троица уже была у дверей подъезда. Бриджит дёргала ручку, потом заколотила по двери кулаком, оглядываясь по сторонам с отчаянной настойчивостью. Темноволосый парень прижался спиной к стене, прикрывая её, его плечи были напряжены до предела, будто он ждал, что из темноты вот вот вырвется нечто. Белобрысый всматривался в темноту двора, сжимая свою импровизированную дубинку так, что побелели костяшки, - он знал: опасность не в двери, опасность где то рядом, в этой вязкой, зловещей тишине.

-Они пытаются попасть внутрь… - прошептала Эйрис, и в груди вдруг вспыхнула искра надежды, такая яркая, что почти обжигала. - Они идут ко мне…

Троица всё ещё была у подъезда. Бриджит теперь прижималась лицом к стеклу входной двери, будто пыталась разглядеть хоть что то внутри, выцепить в полумраке хоть намёк на жизнь. Потом она вдруг подняла голову, посмотрела прямо вверх - прямо на окна седьмого этажа. И Эйрис могла бы поклясться, что в этот момент их взгляды встретились, даже сквозь расстояние и стекло. Бри резко подняла руку и махнула - один короткий, резкий взмах, понятный без слов: «Ты там? Ты видишь нас?»

- Да! - выкрикнула Эйрис, хотя знала, что её не слышно. - Да, я тут! - Она бросилась к двери, дрожащими руками отодвинула стол, щёлкнула замками. Дверь распахнулась, и девушка замерла на пороге, вглядываясь в полумрак коридора, будто ожидая, что из тени выскочит что то страшное. Но в коридоре было пусто.

Где то внизу хлопнула дверь подъезда, и по лестничным пролётам прокатился торопливый топот. Шаги неслись вверх, перескакивая через ступени, и этот звук был таким живым, таким человеческим, что от него хотелось плакать. Эйрис прижалась к косяку, сжимая кулаки. Минуты казались вечностью, страх встретить опять того «мужчину» бил в грудь, от чего сердце бешено стучало. И вдруг из лестничного пролёта на площадку седьмого этажа вылетела Бриджит.

- Эйрис! - крикнула она, задыхаясь, и в этом крике было столько облегчения, столько чистой, неподдельной радости, что она едва устояла на ногах.

За ней показались парни: темноволосый на секунду замер, прикрывая тыл, сканируя лестницу, будто готов был в любую секунду броситься обратно, если оттуда появится угроза. Белобрысый, увидев Эйрис, выдохнул, будто до этого момента вообще не дышал, и на его лице проступила такая искренняя, почти детская радость, что она отозвалась теплом где то глубоко внутри.

- Ты жива… - выдохнула Бриджит и, не раздумывая, бросилась вперёд, обнимая Эйрис так крепко, что у той потемнело в глазах. - Ты жива, ты тут… Эйрис обняла её в ответ, чувствуя, как по щекам катятся слёзы, горячие и солёные, смывающие часть того ледяного ужаса, который сковывал её последние дни.

- Я думала, что больше никого не увижу, - прошептала она, уткнувшись в плечо подруги.

- Мы тебя нашли, - голос Бриджит дрожал, но в нём звучала та самая упрямая твёрдость, за которую Эйрис её любила. - Теперь мы вместе.

Темноволосый парень шагнул вперёд, оглядывая коридор, его взгляд был холодным, расчётливым, будто он измерял каждый сантиметр пространства на предмет угрозы. Он коротко глянул на лестничный пролёт, будто прикидывал, сколько секунд у них есть до того, как снизу поднимется новая волна.

- Нам нельзя стоять тут, - тихо, но твёрдо произнёс он. - Этаж открытый, любой может подняться. И я не хочу проверять, сколько их там, внизу. С седьмого этажа бежать некуда, если они прорвутся на площадку. Надо зайти внутрь и закрыться!

Эйрис отступила, впуская их в квартиру. Пространство вдруг стало тесным от чужого присутствия - и в то же время впервые за дни одиночества оно перестало быть пугающе пустым. Парни действовали молча, по отработанной схеме: темноволосый скользнул в дальнюю комнату, проверяя окна, прислушиваясь к тишине за стеклом; белобрысый занял позицию у входа, прислонившись спиной к стене, железяку положил рядом, но руку не убрал - держал на расстоянии вытянутого пальца, как страховку. А подруги так и стояли, не отпуская друг друга, будто боялись, что если разомкнут объятия, весь этот хрупкий островок безопасности тут же рассыплется, как высохшая глина под дождём.

- Как ты… как вы выжили? - наконец смогла выговорить Эйрис, голос дрожал, срывался, но в нём уже не было той глухой обречённости, что давила на грудь последние дни.

- Долго рассказывать, - хрипло ответила Бриджит, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

Под глазами у неё залегли тёмные тени, а на запястье темнел свежий, неровный порез, прикрытый грязной полоской ткани.

-Но теперь мы здесь. И мы не оставим тебя одну.

Эйрис посмотрела на рюкзак у двери - потёртый, с болтающейся пряжкой, будто он прошёл через половину города. Потом перевела взгляд на Бриджит и парней, которые наконец то были рядом. Впервые за неделю ей показалось, что дышать стало чуть легче - будто воздух, такой же пыльный и тяжёлый, как и прежде, вдруг перестал царапать горло. Темноволосый вернулся из комнаты, коротко кивнул, подтверждая: «чисто», и только потом заговорил, голос у него был низкий, ровный, без лишних интонаций - будто он привык отдавать команды там, где крик означал смерть.

- С седьмого этажа нам не уйти через балкон. Тут только один путь - вниз. А внизу они.

Бриджит на секунду прикрыла глаза, будто прогоняя картинку, которую не хотела видеть, а потом снова выпрямилась.

- Значит, не дадим им подняться.

- У меня почти ничего нет, - тихо сказала Эйрис, оглядывая свою квартиру, которая теперь казалась не убежищем, а ловушкой с одним входом. - Только немного еды, вода… и этот рюкзак.

Белобрысый наконец оторвал взгляд от дверного проёма и посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что то, похожее на виноватую улыбку.

- В рюкзаке есть кое что. Не армия, конечно, но хотя бы фонарик, моток верёвки и пачка сухих спичек. И ещё… - он покосился на темноволосого, будто спрашивая разрешения, - банка персиков. Я подумал, что сладкое сейчас не роскошь, а топливо.

Эйрис вдруг почувствовала, как к горлу подступает смех - неуместный, нервный, почти истеричный. Но она сдержала его, потому что знала: если начнёт смеяться, то потом не сможет остановиться.

- Тогда давайте решать, что делать дальше, - тихо сказала она, выпрямляясь, и в этом движении было столько упрямой решимости, что даже тени в углах комнаты будто отступили на шаг. - Потому что сидеть и ждать конца я больше не хочу. Темноволосый подошёл к окну, осторожно отодвинул шторку и выглянул наружу. Двор внизу казался вымершим, но эта тишина была обманчивой - она пульсировала, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего звука.

- У них чутье на движение, - не оборачиваясь, произнёс он. - Если мы будем сидеть тихо, у нас есть время. Но так как провизии не много, надо уходить.

Бриджит шагнула к нему, встала рядом, не заглядывая в темноту двора, а просто разделяя эту тяжесть.

-Значит, за это время мы должны придумать, куда идти. Не просто спрятаться, а уйти туда, где их нет. Или где их меньше и есть еда.

Эйрис сжала кулаки, чувствуя, как под кожей снова просыпается то самое упрямство, которое держало её на ногах все эти дни.

Глава 6

- Это, конечно, очень хорошо, но Эйр… никто из нас не готов сейчас к тому миру, — спокойно сказала Бриджит, и в её голосе прозвучала та самая усталая твёрдость, какая бывает у человека, который уже слишком много раз смотрел смерти в лицо и всё равно продолжал идти вперёд.

- За себя говори, Бри, я вообще-то во все оружия! - с улыбкой произнёс Белобрысый и тут же получил локтем под рёбра от темноволосого.

- Майк, ты чего, больно вообще… - он потёр бок, обида у него выходила какой-то нелепо-весёлой, будто он и боль умел превращать в шутку.