Шторм серебряных клятв

— Хотел убедиться, что мы все останемся живы.

Мысленно застонав от убогости ситуации, я хочу повернуться на другой бок, но лезвие в руке слишком острое и я боюсь поранить друга рядом. Так что мне приходится лежать лицом к Исмаилу.

За завтраком мы обсуждали распорядок на ближайшие три дня. У меня было много дел, но эти большие няньки наотрез отказались пускать меня куда-то одну. Их забота превратилась в гиперопеку и уже граничила с манией преследования. Встреча с Хепри стояла в календаре на завтра, так что у меня есть сутки, чтобы найти способ слинять от своих компаньонов и сделать это так, чтобы они ничего не заподозрили. Но если Хепри меня обманет, попытается сбежать или придумает очередную дурость — я сдам ее Исмаилу и с радостью понаблюдаю за ее попытками спастись.

— Сбросил тебе фотографии в мессенджер. Получилось почти идеально, — Джеймс копается в компьютере, параллельно решая вопросы по туристической фирме. Пришлось отменить все мероприятия на ближайший год и вернуть брони. Мы терпели убытки.

Но Джеймс не справился бы один, так что решил временно поработать в строительной фирме отца и взять пару проектов дополнительно, если потребуется. Я больше ничего у него не спрашивала, как и обещала не давить.

Исмаил тоже не скучал — за ночь он успел посмотреть четыре фильма из вселенной Marvel. Я предложила глянуть Гарри Поттера — подумала, ему понравятся фильмы про магию, но он отнесся скептически. Другое дело — Железный Человек.

— Есть новости от Каэлиса или Самрэка? — спрашиваю у него в перерыве между уборкой.

— Они мне не отчитываются. В любом случае, для нас лучше, когда вестей нет.

— У тебя же есть волшебная мизерная арфа. Свяжись с ними.

— Во-первых, не оскорбляй ее. А во-вторых, она не предназначена для смертного мира — здесь она бесполезна.

Я удрученно выдыхаю. Никаких вестей. Каэлис даже не сможет сделать переброс к нам, как мы планировали — хотя бы на ночь. Все из-за дел со сбежавшими заключенными. Мне бы не думать об этом, но после Анав’а́ля внутри поселился страх, что ему может грозить опасность.

Мысли о том, что Каэлис может пострадать, заводят в комнату под названием "паника". Мне просто необходимо двигаться, решать дела, чтобы не утонуть в море проблем, которые я, как всегда, сама себе и придумываю. Потому что реальная проблема — это мои надзиратели, которые не пускают меня одну даже к собственной семье.

— Неужели ты не рада, что мы теперь как единое целое? — Исмаил натягивает джемпер с узорами, напоминающими руны. Сейчас уже июнь, а в Чикаго не больше пятнадцати градусов. Что-то немыслимое творится с погодой.

— Я не собираюсь знакомить тебя со своей мамой. Будете сидеть в машине на другом конце улицы и развлекайтесь как хотите.

Джеймс звякает ключами, наблюдая за мной с видом обиженного ребенка. Он надеялся попробовать мамину лазанью. — Не смотри на меня так. Твой друг — страдайте вместе.

Мне не нравится, что они будут сидеть, как потерянные дети на вокзале. Но это Исмаил. Он обязательно что-нибудь сболтнет, скажет глупость или поставит меня в неловкое положение. Я и так отвратительно вру, а в его присутствии буду просто сгорать заживо, рассказывая о «путешествии», которого не было.

— Зря. Твоя мама милая женщина. Они бы с Исмаилом нашли общий язык.

— Это потому, что у нее, скорее всего, есть вкус. Почему он тебя обошел стороной — непонятно. — Блондин, как царственная аристократия, откидывает волосы назад, при этом улыбается, как змея. Надо признать, волосы у него и правда хорошие — платиновые, густые и блестящие. За такой цвет половина человечества убила бы.

— Будете себя хорошо вести — возьму еду с собой. — Перед выходом я еще раз окидываю лофт взглядом, проверяя, все ли выключено. Затем мы втроем выходим.

— И вы, кажется, забыли истинную причину. Мне нужно убедить родителей, что их дочь исчезнет на несколько недель или месяцев. У нее не будет связи. И «так будет лучше».

Джеймс хохочет, как будто я рассказала анекдот.

— На твоем месте я бы не смеялся. Все еще надеюсь, ты решишь отправиться с ней, — Исмаил хлопает его по плечу.

— Я же просил…

— А я не обещал, что буду молчать.

До родителей мы едем молча. У меня есть уникальная возможность просто посидеть в тишине и понаблюдать за людьми, которые пьют кофе на ходу и даже не догадываются, что существует еще один мир. Вместо холмов и черных скал — здесь магазины. А обслуживающий персонал — не водные субстанции. Вполне можно сказать, что и люди тут безобидные. А в тюрьму до конца жизни попадешь только если действительно совершишь что-то ужасное. Не Анав’а́ль.

И все же: быть на волоске от смерти — не испугало. Возможно, у меня правда что-то не так с головой, раз я так сильно хочу вернуться обратно. Я никогда не думала, что уеду из Чикаго. Я спланировала здесь жизнь — даже несмотря на то, что меня мучили существа днями и ночами. Я все равно надеялась встретить старость именно здесь. Путешествовала бы по миру, стала бы самой классной мамой и бабушкой.

Но случился сверхъестественный мир: Доминионы, Верховные, демоны, руны и второй отец.

Нет, отец у меня один. И он ждет дома.

— Я запишу тебя в свой дневник как самую жестокую смертную, — бормочет Исмаил.

Закатив глаза на его очередную реплику, я вылезаю из машины и осматриваюсь по сторонам — никто не наблюдает. Затем заглядываю к ним в салон через опущенное стекло.

— Лучше, если вы не станете меня ждать и поедете по своим делам.

— Ты точно хочешь моей смерти. А я-то думал, мы начинаем привыкать друг к другу.

Джеймс щурится, смотрит на меня и качает головой. Я думаю, что он что-то скажет, но он откидывается назад и показывает на часы. На прощания с родными у меня бесчеловечные два часа.

Иногда мне кажется, мама дежурит под дверью — один звонок, и она со скоростью света оказывается на пороге. Я немного нервничаю, а больше всего боюсь, что меня расколют. Она не должна ничего знать про Анав’а́ль. Иначе Каэлиса казнят — в этот раз без суда и следствия. Или посадят в одну из холодных, сырых камер.

— Привет, — машу я рукой, а потом демонстрирую белую коробку с абрикосовым пирогом, который привез курьер утром.

— Здравствуй, дорогая, — мама прижимает меня к себе, и я расслабляюсь, вдыхая ее аромат. Сколько себя помню, она носит один и тот же парфюм от Dior. Тот, что был в линейке от Натали Портман, с красивой летней рекламой и слоганом: «А на что вы готовы ради любви?»

Символично.

— Эндрю, твоя пропавшая дочь вернулась! Спускайся быстрее, — мы стоим в коридоре: мама помогает мне раздеться и перехватывает пирог из рук. С кухни доносятся невероятные запахи, и я догадываюсь, что одно из блюд — тортилья с луком. Фартук у мамы в желтых каплях от соуса, а лоб испачкан мукой. Она бежала ко мне, даже не посмотрев в зеркало.

— Почему Джеймс к нам не зашел?

Ну вот, я опять не знаю, что сказать. Он снова будет бубнить, что я забываю самое важное, и наши легенды не сходятся.

— Он встречается с другом, — выпаливаю. Скажем так, почти правда.

Мама качает головой. Я уверена — Джеймсу будет выговор. Они отлично ладили, и мои родители его обожали. Какое-то время даже делали ставки, что мы поженимся, но чем дольше мы дружили, тем очевиднее становилось: кроме дружбы — ничего.

— Спускаюсь к вам!

Папа кричит откуда-то со второго этажа. Я слышу его резвые шаги по лестнице, а потом он появляется сам.

— Детка, ты выглядишь потрясающе. Как всегда улыбается. От него прямо веет энергией, способной согревать даже самые мрачные уголки планеты. Человек, который всегда придет на помощь и даст второй шанс. И это мой папа. Он обнимает меня до хруста в позвоночнике, а потом подходит к маме и обнимает уже ее.

— По лицу вижу, что голодная. Но пока не расскажешь, где пропадала — за стол не сядем.

— Это что, допрос? — я наигранно дую губы, но часть меня уже нервно дергается в ожидании того самого разговора.

— Нет, солнышко, папа шутит, — мама легонько бьет его по груди, и они смеются. Они смеются, а у меня щемит в груди.

К слову, папа не шутил. Мы уселись на диван и втроем стали смотреть фотографии из «путешествия». Надо отдать Джеймсу должное — он скачал видео разных форматов, а сгенерированные фото не отличить от настоящих. И все равно пальцы у меня дрожали, пока я выдумывала на ходу, листая ложные доказательства. Надеюсь, моя скованность не так явно читалась, как чувствовалась изнутри. Хотя пару раз сердце уходило в пятки, стоило маме сказать «погоди» или приблизить наши лица на одной из фотографий.

— Поедете туда снова?

Ага. Так же, как и в Египет.

Папа оказался под большим впечатлением от моего рассказа. Что ж, я — мастер сказок. Они с мамой побывали во многих местах, но не в Антарктиде. И слава богу, иначе я бы посыпалась на первом же вопросе.

— Не знаю… там очень холодно и дорого. Направление популярное, но мы пока думаем. Вообще, мы с Джеймсом решили взять паузу и заняться чем-то другим. Лица родителей вытягиваются. Они несколько секунд молчат, и я вижу, как мама расстраивается еще больше.

— Это как-то связано с тем, что он не пришел? Вы поругались?

— О, что ты. Нет, — я мотаю головой. — Мы не ссорились, просто… Я все объясню, но сначала — давайте поедим, ладно?

Мама накладывает еду, периодически поглядывая на меня. Не знаю, что написано на моем лице, но она тревожится и кладет салат мимо тарелки.

— Ничего страшного, я уберу, — папа накрывает ее ладонь своей, а затем салфеткой подчищает пятно на белой скатерти от оливкового масла.

У меня потеют ладони, все тело зудит, будто аллергия. Мозг подсказывает, что это из-за вранья, а разум пытается всеми силами оправдаться. Когда наконец тарелки наполнены, папа читает молитву.

— Помните, мы ездили в Каир не так давно? — спрашиваю я. Сердце стучит, как обратный отсчет на детонаторе. Они оба кивают.

— Я там кое-кого встретила. Помимо Шадида. И они… они рассказали мне о моих видениях и оцепенениях, в которые я так часто впадаю, — я глубоко вздыхаю, уставившись в тарелку с лазаньей. — Мне не помогут таблетки и походы к врачам, потому что со мной все нормально. Меня не надо лечить.

Все нормально.

Я бы хотела сказать эту фразу с облегчением, почувствовать свободу, но вместо этого во рту горечь.

— Я всю жизнь твердил тебе это. Надо было давно послать всех врачей.

Мама пихает его в плечо, а сама не сводит с меня своих карих глаз. Иногда, при взгляде на нее, мне кажется, что смотрю в зеркало.

— Есть место… оно далеко. Очень далеко. И только там мне смогут помочь. Понадобится время, но мне пообещали, что кошмары прекратятся.

— Это какая-то секта? — мама отбрасывает салфетку. — Скажи мне, как ты с ними познакомилась? Ты же не можешь верить каждому встречному, дорогая. Я знаю, мы учили тебя доверять миру, но не кажется ли тебе... — ее голос ровный, но я вижу, как она изо всех сил старается сохранять спокойствие и не бросаться резкими словами. Худшее, что сейчас можно сделать — поссориться.

— Я им верю. У меня много причин им верить. Но самое ужасное — я не могу рассказать вам всего. Просто... поверьте мне.

Чем дальше заходит разговор, тем больше понимаю, насколько это была провальная идея. Моя мама — здравомыслящий человек с ученой степенью. Допустить мысль, что она не начнет копать — смертельно глупо.

— Ты просишь нас отпустить тебя. Не дашь адреса, не скажешь, кто эти люди, будешь писать еще реже, чем сейчас. И хочешь, чтобы мы тебе просто поверили? У меня нет запасной дочери.

Моя голова раскалывается от каждого ее вопроса. Пытаюсь сфокусировать взгляд, но все плывет, и я задыхаюсь — то ли от надвигающейся паники, то ли от нехватки воздуха. Шею обжигает знакомый огонь. Сначала он режет кожу, потом ощущается, будто кто-то мягко обнимает за плечи. И я хочу верить, что это Каэлис.

— Я не прошу у вас разрешения, — отрезаю я. — Я прошу поверить мне. Дать время. Буду выходить на связь через других людей или крайне редко, пока не разберусь со всем.

Мама открывает рот, готовая засыпать меня новыми вопросами, но папа ее прерывает. — Почему ты не можешь сказать, куда едешь? Я не сразу замечаю, что грызу ноготь на большом пальце.

— Скажем так: это место секретное. Как если бы вы хотели узнать у правительства США, где находятся военные базы в Ираке.

Мама всплеснула руками, а в глазах столько гнева и непонимания, что они могли бы потопить меня с головой.

— А что говорит об этом Джеймс?

Вопрос застает врасплох. Скажу правду и они с меня не слезут.

— Он смирился с моим решением. Согласился, что решать мне.

— Но ему это не нравится, ведь так? — не отступает мама.

Я молчу. И тишина звучит, как «да». Минуту мы сидим в полной тишине, а еда ощущается, как отравленная и теперь меня мутит. Думаю о том, что, возможно, это мой самый негативный разговор с родителями за всю жизнь. Хочется плакать, но расплакаться — значит проиграть.

— Мне надо выпить, — мама театрально бросает полотенце на стол. — Дорогой, спустись, пожалуйста, в погреб.

Папа встает, смотрит на меня с сожалением. Так он обычно смотрел, когда не мог встать на мою сторону. А бывало это редко.

Когда он уходит, мама начинает ходить по комнате туда-сюда, будто закипает изнутри. Бормочет что-то себе под нос. Не хватает только санитаров.

Я молчу. Боюсь сказать что-то еще, вдруг вырвется лишнее, что все испортит. Конечно, я не думала, что разговор будет легким. Но все равно ожидала… принятия. Может быть, поддержки.

Папа входит в комнату с открытой бутылкой красного вина. Мама молча забирает ее из его рук, а потом говорит то, от чего все мои надежды на спокойное завершение разговора улетают прочь:

— Эндрю, оставь нас.

Папа смотрит на нее долгие две секунды, будто решает, правильно ли будет так поступить. Но мама снова его подгоняет — мягко, но настойчиво. Ему ничего не остается, кроме как выйти и закрыть за собой дверь. Теперь в гостиной я осталась с разъяренным зверем.

Глава 38

Мама ставит бутылку на стол, поспешно наливает себе бокал, потом мне. Но я не хочу.

Она нервничает, оттягивает толстый ворот джемпера, будто он мешает ей дышать или жить. Делает большой глоток и ставит бокал на стол, чуть не расплескав вино. Я дергаюсь к ней, замечая, как дрожат ее руки.

— Мама…

— Сядь, — приказывает она. Делает еще один глоток, потом отходит к окну так, что я ее не вижу.

Воцаряется напряженная пауза. Я ощущаю ее, как губительный рубеж.

Мама выдыхает медленно — слишком медленно. Как будто этот выдох должен предшествовать словам, после которых уже не будет пути назад.

— Мы берегли тебя от любой беды, Селин. Ты — наша единственная дочь. И больше у нас никого не будет.

От ее слов сжимает ребра, будто тиски. Это не просто признание. Это боль, пронесенная сквозь годы. Она делает вдох, будто набираясь сил, и продолжает:

— Я очень долго не могла забеременеть. Мы с твоим отцом прошли все обследования, сдали всевозможные анализы. Мы были абсолютно здоровы. Но увидеть долгожданные две полоски не могли долгие десять лет.

Она шмыгает носом. Я хочу подойти, обнять, но мама не выносит жалости.

— Мне казалось, Бог отвернулся от меня. Будто все, во что я верила, все, ради чего жила — напрасно. — Она делает паузу и выпивает еще, прежде чем заговорить. — А потом мне приснился сон. Он был абсолютно реален — до сих пор помню каждое слово. Меня спросили: готова ли я обрести дочь, даже если всю жизнь она будет мучиться. Стоит ли оно того?

Я замираю. Не могу вдохнуть. Не могу говорить. А она все продолжает, как будто прорвало трубу с водой.

— Я отказалась. Потому что… это неправильно. Но та женщина приходила снова и снова. Она рассказывала о тебе. О том, какой ты станешь. Как будешь нас любить… но как будешь мучиться от страшных кошмаров и не сможешь жить нормальной жизнью. — Мама зарыдала. — А я все надеялась, что можно будет все исправить. Что нашей с Эндрю любовью мы спасем тебя.

Мир будто подменили. Мои слезы обжигают кожу, будто выжаты не из глаз, а из самой души. Внутри пусто. Не тихо — именно пусто. Как будто все вычерпали до дна.

— Когда она пришла в последний раз, она показала мне тебя. Несла на руках. И мое сердце разбилось вдребезги. Ты улыбалась мне, демонстрируя два маленьких зуба и просилась на ручки. Я выхватила тебя у нее, прижала к себе… А на следующее утро тест показал две полоски.

Правда опять больно бьет. Все это время я жила надеждой избавиться от кошмаров или прояснить, почему вижу их. Мама ходил со мной по врачам. Интересно, в курсе ли папа?

Я глубоко вдыхаю, собираясь с силами, и дрожащим голосом все же решаю спросить:

— Ты когда-нибудь планировала мне рассказать об этом?

— Мне так жаль, солнышко. Я бы боролась за тебя, но сказать… Об этом даже думать страшно.

Знакомые вещи внезапно начали выглядеть иначе. Я слышу ее неуверенные шаги по ковру, а потом холодные руки ложатся мне на плечи и она чувствует, как я дрожу.

— Я догадываюсь, куда ты идешь, Селин, — она сглатывает, а ее руки ощущаются как каменные плиты. — Я видела это место. Там одни беды.

Смахнув слезы со щек, я облизываю соленые губы.

— Тогда тебе надо знать, что мои видения прогрессируют. Недавно я чуть не спрыгнула с билдинга.

Смысл моих слов медленно доходит до нее. Мама прижимает ладонь к лицу, пытаясь заглушить всхлипы, и от этого сердце разрывается. Я осторожно убираю ее руки и поднимаюсь, чтобы взглянуть ей прямо в глаза.

Передо мной сломанная женщина с перекошенным от мучений лицом и опухшими глазами. Весь ее образ сильной и бойкой матери бесследно исчез этим вечером. Я обнимаю ее, чувствуя, как она ломается под моими пальцами. И мы обе плачем: мама — от бессилия и вины, я — от боли за нее и предательства, которое произошло.

В горле встает ком, но я все же заставляю себя сказать:

— Мне надо идти.

Она чуть отстраняется и смотрит сверху вниз. Обдумывает что-то, а потом отпускает и ее руки безвольно повисают.

Я открываю двери гостиной. Папа с поникшей головой сидит на ступеньках лестницы. Кажется, он постарел на десять лет. Я все еще плохо вижу — очертания отца расплываются от слез. Он подходит ко мне и прижимает к себе так крепко, будто собирается забрать всю боль. Чувствую, как мама стоит сзади, наблюдает, но не подходит.

— Я все слышал. Мне так жаль. Ты этого не заслуживаешь.

В горле хрипит, и я выдаю что-то невнятное, стараясь не разболтать то, что скрывается за всем этим. Мои видения — путь к Анав’а́лю, к той версии себя, которой я должна стать. Я не улыбаюсь, когда приходится отстраниться, и не пытаюсь сделать вид, что все хорошо. Потому что ничерта не хорошо. Но злиться нет ни сил, ни времени.

— Завтра еще напишу. Папа удерживает мою ладонь в мягком жесте, а потом отпускает. Я подхожу к двери, забираю куртку, в которой пришла, и выхожу. Ожидаю, что холодный июньский ветер заберется мне под кожу, вытесняя все остальное.

Но тишина за дверью оказывается обманчивой — я открываю ее и замираю.

Они. Втроем несутся по каменной дорожке. Кровь отливает от лица, потому что янтарные глаза не просто горят: их обладатель в бешенстве. Он одет не по погоде — слишком легко, в одной белой рубашке с растегнутыми верхними пуговицами.

Исмаил и Джеймс еле поспевают за Верховным, переходя на бег. Понять, в каком они настроении, невозможно. Но я склоняюсь к тому, что недовольные и испуганные. Я захлопываю за собой дверь, спускаюсь по ступенькам так быстро, как могу на дрожащих ногах, и замираю в двух шагах, прежде чем Каэлис врежется в меня.

— Что ты тут делаешь? — Ему нельзя здесь быть. Пусть он и вправе перемещаться между мирами, но не когда ему вздумается. Меня начинает трясти снова — я переживаю, что следующая наша встреча пройдет в Медиаторе Споров.

— Поговорим потом. Мне нужна твоя мать, — голос холодный. Почти не смотрит в ответ, быстро целует в лоб, обходит и направляется к двери, перепрыгивая несколько ступеней.

Я хочу побежать следом, но чья-то рука хватает меня сзади, с силой удерживая на месте. И Каэлис один заходит в дом.

— Что происходит? Почему он вообще здесь? — я отпихиваю руку Исмаила, и он отходит назад. Тяжело дышит, сверлит меня таким взглядом, будто я причастна к перебросу.

— Ты вся красная… Ты плакала? — Друг берет меня за подбородок, а потом вытаскивает платок, чтобы убрать мокрые дорожки от слез. — Они тебя не отпускают?

—Нет, у нас просто произошел разговор по душам. Расскажу дома, потому что по эмоциональному диапазону это можно сравнить со взрывающейся бомбой, — я обвожу взглядом улицу, заостряя внимание на зеваках. Еще светло, и соседи оглядываются на шоу, которое происходит прямо сейчас. Джеймс прослеживает за моим взглядом и, кивнув, соглашается.

— Почему он здесь? — снова спрашиваю я.

Не то чтобы я не рада его видеть, но он зол и находится с моими родителями в запертом доме. А еще его глаза… Он пошел туда, совершенно не заботясь об этом.

— Потому что твой муж — настоящий психопат. — Исмаил переходит на громкий шепот, буквально кидая мне это в лицо. — И совершенно не задумывается о последствиях. Что-то узнал, вынул нас из машины, пообещал убить за то, что ты ушла одна, и помчался.

— Не совсем так было. Между проклятиями и угрозами он сказал, что…

— Молчи, Джеймс, — перебивает блондин. — Сейчас не время. Давайте дождемся его.

— А у вас-то какие могут от меня быть тайны?

Я сыта ими по горло. Если кто-то еще скормит мне сладкую ложь или промолчит, я найду возможность вернуть силы и тогда никто впредь не станет со мной играть.

Сейчас все, что я могу — смотреть на дверь. Она должна была уже воспламениться от моего взгляда. Он прикован к дому, и я жду — даже не знаю чего: признаков того, что там происходит бойня, или того момента, когда Каэлис выйдет на улицу. Его появление было таким внезапным, как если бы звезды вдруг начали падать средь бела дня.

Мой разговор с родителями не стоил того, чтобы нарушать законы Анав’а́ля.

— Я захватила вам еды. Хотите есть? — наконец, я признаю поражение. Прошло уже двадцать минут, и я съем себя заживо, если не придумаю себе другое дело. Взгляд Исмаила теплеет, и он заглядывает в плотный белый пакет. У меня нет для них приборов, но зато есть бумажные полотенца и вода, чтобы запить. Я вытаскиваю каждому по рулету с мясом, а Джеймс помогает с салфетками.

— Я точно хочу познакомиться с твоей мамой, — Исмаил жует с закрытыми глазами и выглядит так, будто вкусил сам рай. У меня такое лицо, когда ем лимонный тарт, так что прекрасно его понимаю, но с моей мамой он знакомиться не будет.

— Я познакомлю тебя со своей, — предлагает Джеймс, при этом ест как интеллигент. Мы же с Исмаилом два сапога пара. — Она тоже потрясающе готовит.

Я улыбаюсь впервые за последние два часа. Заглядываю в пакет, размышляя, что бы еще им предложить перекусить. У блондина на губах остался соус — он слизывает его, а потом и пальцы, один за другим.

— Интересный у тебя разгон от аристократа до свиньи, когда дело касается еды.

Я предполагаю, что Исмаил обидится, но вместо этого он улыбается. И теперь я понимаю — за еду он продаст весь Анав’а́ль.

Дверь позади нас открывается, и парни перестают есть. Каэлис выходит один, захлопывает за собой дверь. Его взгляд отстраненный и напряженный. Глаза из янтарных снова стали серые. Я наблюдаю, как он размашистым шагом идет к нам, а ветер раздувает его рубашку и волосы. Он выглядит, как десятибалльный шторм.

Архон останавливается рядом, обводит нас взглядом, а потом трет отросшую щетину.

— Надо поговорить, — это уже мне. Я киваю и передаю пакет с едой Исмаилу.

— Только не съешьте все. Я почти не поела за обедом. Блондин прикладывает ладонь к груди и кланяется. Чтобы это ни значило — надеюсь, еда будет в безопасности.

Каэлис кладет мне руку на поясницу, и тело вмиг отзывается на его прикосновение, моля, чтобы эта рука застыла там навеки вечные. Он подталкивает меня вперед, и мы останавливаемся возле высоких железных ворот.

— Ты как? — спрашивает Архон.

— Ну… моя мама призналась, что с самого начала знала, что я не схожу с ума. И что какая-то женщина практически заставила ее принять меня. Я смеюсь, скрывая за этим чувство опустошения. Как будто это не я только что узнала главную ложь в своей жизни.

— Сейчас может прозвучать эгоистично, но… если бы она отвергла предложение — кто знает, переродилась бы ты?

Нет худа без добра.

— Она могла сказать мне об этом, а не отправлять к психиатрам, ища волшебную таблетку, которой нет, — я мотаю головой, потому что начинаю углубляться глубже. — Сидела со мной на сессиях и так искренне удивлялась. Помогала нам с Джеймсом. Даже расследования проводила.

Мой взгляд падает на дверь дома. Жгучее желание вернуться и продолжить разговор разгоралось, как пламя. Резко появившийся озноб ломал кости, и злость набирала обороты, как шаровая молния.