Шторм серебряных клятв

— Я собралась в Индию — она не сказала. Была у шамана — она назвала его шарлатаном. Меня почти отправили в психлечебницу и все равно она не сказала.

Жадно ловлю воздух ртом, а под кожей зудит.

— Рассказывала мне о светлом будущем… которого у меня никогда не будет. О семье, — я усмехаюсь, — детях. Она врала мне всю жизнь!

Делаю еще шаг назад. Каэлис идет следом и в его глазах читается тревога.

— Я хотела умереть, потому что считала себя ненормальной, — мой голос переходит в шепот, от которого рвет горло. — Но даже тогда, держа мою руку после комы, она не призналась. Черт, она сказала, что даже не планировала!

Злость накрывает, как мгновенная тень, не дающая видеть ничего, кроме причин ненавидеть. Все вокруг расплывалось, исчезало, теряло форму. Каэлис что-то говорит, но я слышу его, как сквозь толщу воды. Как помеху на пути. Мне становится все труднее стоять на ногах, и я пячусь, задыхаясь от вспыхнувшего гнева с примесью горечи, пока не сталкиваюсь спиной с каменным острым ограждением. Боль пронзает позвоночник, но мне плевать.

Холодные руки берут в ладони мое лицо, но я сопротивляюсь и, кажется, даже с силой отталкиваю их от себя. Огонь рвется сквозь пальцы, и еще чуть-чуть — все вокруг будет пахнуть гарью и смертью.

И я была бы счастлива сгореть.

Кажется, я это говорю вслух. Потому что в следующую секунду настойчивый поцелуй накрывает мой рот, намереваясь погасить апокалипсис внутри. Но я, как неубиваемый воин, продолжаю борьбу, чтобы дать огню дорогу.

Я сопротивляюсь, даже когда губы мягко размыкают мои в молчаливой мольбе: «вернись». Его руки — крепкие, настойчивые — держат меня, не давая обратиться к хаосу.

«— Сдайся, сдайся, сдайся, — шепчет хрупкий голос в моей голове. — Тебе не обязательно губить его».

И теплое, живое прикосновение прорезает пустоту, как трещина в ледяной поверхности.

Вместе с тем, как опускаются мои руки, а губы раскрываются, по щекам текут слезы. Я отвечаю на поцелуй так, как если бы за ним скрывалось спасение для нас двоих. Не вести к погибели, а остановиться в том самом мгновении, где уже поздно, но еще можно.

— Все хорошо, Миарэ, — шепчет он ломающимся голосом в миллиметре от моих губ. Целует еще раз отчаянно, будто этим мог остановить уход. Или смерть. Или конец. Я зарываюсь рукой в его волосы, притягивая к себе, но под пальцами ощущаю… не песок.

Пепел.

Резкий дымный запах заставляет распахнуть глаза и прерваться. В глазах Каэлиса плещется непомерная усталость. Если я вела внутреннюю борьбу, то он вел внешнюю. Я смотрю на его предплечья: рубашка прожжена, видно, как покраснела кожа и покрылась волдырями. Мне хочется закрыть глаза, но я обязана смотреть. Потому что это я. Потому что он не отстранился и дал себя сжечь.

Я хотела сказать, что сожалею, но не было слов, которые могли бы быть достаточными.

— Мне не больно. Скоро все заживет, — говорит он тем же мягким голосом, каким обычно произносит мое имя. Дыхание рвется внутри меня, и я прижимаюсь щекой к его груди, еще острее ощущая запах горящей плоти.

— Я не могла остановиться. Самое страшное, даже не пыталась. Я хотела сгореть, чтобы больше ничего не чувствовать.

— Ну, этого я бы тебе не позволил, — его рука скользит чуть ниже поясницы. — Потеря контроля — не приговор. Ты снова вспомнишь, как им управлять.

Почему он так спокоен, когда я чуть ли не испепелила все вокруг? Как он может так сильно доверять, когда теперь очевидно, что я опасна? Каэлис вытерпел. А если я потеряю контроль рядом с Джеймсом? Он не соткан из нитей Анав’а́ля, и в его ДНК не зашито моментальное восстановление. — Что бы ты там ни думала в своей прекрасной голове — отбрось это. Ты будешь лучше себя чувствовать, когда окажешься дома. И тогда мы возобновим тренировки… А сейчас вам пора ехать, — он тяжело вздыхает и отпускает меня. — И мне надо вернуться обратно.

Мои глаза обследуют его ранения — кожа за эти минуты слегка затянулась, но выглядит все так же плохо. Рукава рубашки висят лоскутами, и в них уже нет никакого смысла. — Что тебе будет за то, что ты нарушил закон? Каэлис улыбается так, будто у него девять жизней, а я об этом не знаю. Его уверенность отражается в каждом мускуле, во взгляде и в том, как размеренно он дышит.

— Я — Верховный Архон. У меня есть скрытые приемы. Не волнуйся.

Он еле ощутимо касается губами моей щеки и это рассеивает тревогу, начинающую подниматься в теле. Затем переплетает наши руки и ведет обратно, чтобы передать в другие руки.

Насколько все плохо — говорит лицо Исмаила с субтитрами. Он смотрит напряженно и в то же время с легким любопытством. Его мысли, очевидно, сейчас о том, что он бы хотел оказаться рядом в тот момент и понаблюдать. Блондин отряхивает руки, а потом приглаживает рубашку.

— Амнезия… Думаю, мне пора перестать называть тебя так. Твоих рук дело? — он кивает в сторону Каэлиса, замечая опухшую кожу и, конечно же, отсутствие ткани.

— Ничего страшного не произошло.

Вообще-то произошло. Я чуть не испепелила тебя пять минут назад.

— Может, дать тебе рубашку? — предлагает Исмаил.

Но Верховный отказывается, поблагодарив. И я открываю рот в немом шоке — это первый раз, когда он говорит ему «спасибо». Даже Исмаил косо смотрит, намереваясь что-то еще спросить, но Джеймс их прерывает:

— Мы можем возвращаться? Или тебе есть что сказать?

Голос друга нарочито спокойный и ровный. Он убирает с рубашки несуществующую нитку, и Исмаил бьет его по руке.

— Я все сказал, — отрезает Каэлис невозмутимым тоном. Но от меня не ускользает, что его пальцы дергаются в моей руке.

Я сажусь в машину на пассажирское место и закрываю дверь дрожащей рукой. Медленно пристегиваю ремень безопасности и жду, пока Исмаил запрыгнет с пакетами еды на заднее сиденье, а Джеймс сядет за руль. Ему не нравится водить машину. Больше всего он наслаждается урчащими звуками своего байка, который уже месяц пылится в гараже. У меня тоже есть права, но после того, как меня подрезали прошлым летом и врезалась в ограждение, я больше не садилась за руль, а BMW пришлось продать.

— Так что у вас там произошло? — Джеймс пристегивает ремень безопасности и регулирует зеркала. — Каэлис выглядел так, словно побывал в духовке на полную мощность.

В его голосе нет сожалений — лишь любопытство, которое он хочет накормить. И я не хочу отвечать. Не только потому, что вина царапает позвоночник, но и из-за приступа тошноты, к которой добавляется холодный пот.

Когда мы выезжаем на шоссе и мимо проносятся коттеджи, зрение начинает мутнеть. Хотелось бы списать все на недавние события, но нет. Я убираю волосы со лба, потом кладу ладонь на грудь, стараясь задержать растущую тревогу. Глотаю горечь и зажмуриваюсь.

Один. Два. Три.

— Селин… — голос Джеймса негромкий, но сейчас ощущается так, будто он говорит в громкоговоритель прямо в ухо. Голова вдребезги. Я выставляю руку вперед и упираюсь в приборную панель.

Четыре. Пять.

— Черт. Исмаил, давай сюда кинжал, — автомобиль резко уводит вправо, когда Джеймс отвлекается от дороги. Проезжающие мимо машины оглушительно сигналят, и друг ругается себе под нос.

Я чувствую, как в свободную ладонь мне кладут лезвие, пока я борюсь с тем, чтобы не отключиться. Отлично. В этот раз я буду размахивать кинжалом так, будто умею это делать. И, возможно, мне повезет.

— Ты как? — Джеймс откидывает меня назад, и я прислоняюсь мокрой спиной к сиденью.

— Джеймс, следи за дорогой. Если ты въедешь в тот камаз, вы — в лепешку, а я встану и просто отряхнусь, — Исмаил высовывет голову между нами и я вижу, как мелькнула тревога в его айсберговых глазах.

— Придерживай ее за плечи, чтобы она не расшибла себе лоб, — еще с большей напряженностью отвечает ему друг.

Веки тяжелеют — последние силы уходят на то, чтобы смотреть через узкие щели. Сначала кажется, что я справлюсь, что я сильнее. Но через секунду будто кто-то извне обхватывает меня грузовыми цепями и рывком затягивает во мрак. Из реальности.

Глава 39

Я сгибаюсь в три погибели, держась за живот, и пытаюсь дышать глубоко, ртом. По ощущениям я без остановки бежала несколько километров и резко остановилась, отчего организм отказывается восстанавливаться.

Под моими ногами смятые бутоны и примятая изумрудная трава. Цветы шепчут свои ароматы, окутывая сладким, свежим, пленяющим облаком. Я поднимаю голову чуть вверх, так, чтобы видеть, что вокруг, но вижу только поле, усыпанное весенними цветами: незабудки, лютики, колокольчики.

Не помню, чтобы Анав’а́ль когда-нибудь пах столь приятно.

Я выпрямляюсь, забыв, что минуту назад боролась за жизнь, и медленно оборачиваюсь, чтобы осмотреться. Вдалеке — заснеженные шапки гор, где, судя по всему, еще царит зима. Но если спуститься ниже, виднеются те же цветы, что и у меня под ногами. Они колышутся в такт ветру, и это напоминает ожившую картину художника.

На мне не джинсы и свитер, а легкое летнее платье василькового цвета. Волосы заплетены в замысловатую косу с ленточкой в тон. Это что-то новенькое. Но с кинжалом в руке я выгляжу в этом образе комично.

— Рад тебя видеть, — мелодичный голос отвлекает мое внимание. — Хотя думал, ты придешь ко мне раньше.

Я приглядываюсь, сузив глаза. Лицо слишком знакомое.

В нескольких метрах от меня стоит молодой мужчина. Он одет в шелковую накидку небесно-голубого цвета, полностью покрывающую его мускулистое, крепкое тело. Волосы белые, длинные, заплетены в толстую косу, а на каждом пальце столько красивых колец, что ему бы позавидовали все модницы Манхэттена.

Он подходит ближе, нависает надо мной и широко улыбается.

— Предполагаю, ты меня не помнишь, — он коротко кланяется. — Я твой хороший друг.

Должна ли я подозревать его во лжи? Из того, что мне рассказывали, друзей у меня немного. Доверять этому мужчине рано и опасно. Анав’а́ль в моих снах редко бывает дружелюбным.

— Впервые Анав’а́ль встречает меня цветочными полями и улыбчивыми людьми, — признаюсь я, крепко сжимая рукоять. — Где мы?

Его зеленые глаза сверкают от восторга.

— Тогда для начала представлюсь. Меня зовут Назраэль, и мы у меня дома — в Иларии. Немного грустно, что ты все забыла, но я буду рад показать все снова.

Мои глаза расширяются, а на лице появляется глупая победная улыбка. Анав’а́ль впервые дал мне то, чего я хотела — правды.

— Дело в том, что я о тебе слышала, но не знала, как ты выглядишь. На самом деле ты как раз вовремя появился в моих видениях.

Мужчина смеется так непринужденно и весело, что даже звук колокольчиков не так приятен слуху, как его смех. Затем он подхватывает меня под руку, его другая ладонь ложится на мою. Он ведет нас не спеша по траве и цветам, которые с трепетом ласкают ноги.

— Я уже просто не мог ждать. Так что твое появление здесь — моя заслуга.

— Анав’а́ль вечно подкидывает мне неприятности, так что я… удивлена. И, наверное, должна сказать тебе спасибо.

Назраэль похлопывает меня по руке.

— Илария — это не Анав’а́ль. Слишком красивое место для такого унылого и нетерпимого мира, как твой. Мы — в Раю.

Дыхание ускользает, и сердце подпрыгивает от того, каким невозможным это кажется. Я поднимаю взгляд к голубому небу без единого облачка. Только ослепительное солнце, обнимающее теплыми лучами. А потом снова смотрю на бесконечные цветы. Очень жаль, что и мой мир не может быть таким уютным.

— У Анав’а́ля другая миссия, — отвечает он, будто ему доступны мои мысли. Или же на моем лице отразилось все, что вертелось на языке.

— Зачем ты меня сюда пригласил?

— Соскучился.

Я сглатываю. Первая реакция — выскользнуть из его объятий. Что он подразумевает под «соскучился»?

— Туше, свирепый воин, — хохочет он. — Мы с твоим отцом братья по матери. Я на пару с Лексом вырастил тебя.

Вот оно! Вот, почему лицо Назраэля показалось мне знакомым. Они с Лексом родственники. Вместе с этим откровением я чувствую, как тяжелые прутья разомкнулись, освобождая меня. А нарастающее тепло в районе груди откликается на новость, что у меня есть дядя и что я не вела двойную игру.

— Тогда почему ты не с нами в Анав’а́ле? Почему Лилит разрешила тебе жить в Раю отдельно от остальных, и никто о тебе не знает?

— Потому что не все рождены из крови, пепла и хаоса.

Что-то в ответе меня тревожит, но его голос звучит спокойно и ровно. Назраэль тянет меня вниз, и мы спускаемся с пригорка. Перед нами открывается вид на величественный белокаменный дворец. Он настолько огромен, что целиком его не охватить взглядом — только если забраться повыше. Возведенный с такой точностью и симметрией, будто его не строили, а вылепили из света. Башни устремлялись к небу тонкими, изящными шпилями, отражая солнце так ярко, что от стен почти невозможно было отвести взгляд. Дворец стоял в самом сердце долины, окруженный широкими зелеными равнинами и тропами, уходящими от него во все стороны.

Воздух был свежим, с запахом цветущих лугов и будто сама жизнь поселилась тут. Это чувствовалось в каждом живом существе: в шелесте травы и листьев, в том, как птицы взмывали в небо, как местная живность скакала по лугам.

— И ты здесь живешь?

— Да. Это мой дом. Твоя комната тоже здесь. Ты можешь ею воспользоваться, пока мы тут.

Я киваю, но сама думаю о том, сколько времени мне здесь отведено и сколько прошло в реальном мире. — Почему о тебе никто не знал? Каэлису тысячи лет, но он удивился, когда я рассказала о тебе.

Назраэль продолжает вести нас к дворцу, не отводя взгляда от его стен. Некоторое время он молчит, и мне кажется, что я снова втягиваюсь в очередную тайну.

— Никто не знает, что мы с Лексом связаны. Тем более — о моем существовании. Лилит создавала всех из чувства долга и защиты, магическим, изощренным способом. А мы были рождены в результате запретной любви, — он не весело ухмыляется.

— Что значит — запретной?

— Она полюбила Верховного ангела. И если бы кто-то узнал, она бы поплатилась. Поэтому они придумали легенду: Лекс соткан из тьмы и призван служить Анав’а́лю, а я случайно оказался на пороге своего отца.

Я чувствую, что должна что-то сказать — о том, как мне жаль, что их разделили. Но язык прирос к небу, а губы не двигаются.

— Хоть нас и разделили с Лексом, но я считаю большой удачей, что не чахну в Анав’а́ле, не следую слепо указаниям и могу распоряжаться своей жизнью сам.

— Говоришь так, будто Анав’а́ль источник всех бед. Разве его не создали как независимый орган, способный контролировать силы Ада и Рая?

Он кивает, и его тяжелое дыхание выдает всю боль.

— Анав’а́ль лишен души. Он не знает сострадания, у него нет чувств. У дерева и то больше эмоциональный диапазон. В Анав’а́ле — либо черное, либо белое. Все следует кодексу. Если ситуация не подходит под правило — его вносят в свод, и дальше снова следуют кодексу.

— Разве наличие правил — это плохо? Неразбериха порождает хаос.

Уголки его губ дрогнули, он крепче сжал мою ладонь. За разговором я не заметила, как мы подошли к высоким воротам. Их не охраняли никакие существа — они распахнулись сами.

— Говоришь как твой отец, — договорил Назраэль.

Почему-то это не прозвучало как комплимент. Но мне пока нет дела до семейных разборок. — Добро пожаловать домой, Мораэль.

Я слабо улыбаюсь, потому что куда бы я ни пришла — мне говорят, что я дома.

Сразу за воротами просторный двор, залитый светом так, будто небо здесь всегда ясное. Все выложено гладким белым камнем, почти без швов, и босыми ногами по нему было бы приятно пройтись. По краям деревья с тонкими серебристыми листьями.

Здесь не пусто. И на контрасте с Анав’а́лем это сразу бросается в глаза. Кто-то идет к центральной арке, кто-то выносит свертки, слуги в бело-серых одеждах мелькают между колоннами. Детский смех доносится из сада, звон шагов, всплеск воды из фонтана, в котором плещутся малыши — дворец живет. В центре — ровная платформа с выгравированными кругами и надписями на неизвестном языке.

— Это удивительно, — шепчу я, глядя на всех этих людей. Солнце слепит мне глаза, и я прикрываю их рукой. Назраэль выглядит довольным. Проходящие мимо люди улыбаются ему и приветствуют. Их лица буквально сияют благодарностью.

— Идем внутрь. Думаю, пора тебя накормить, — он подзывает кого-то. — И лучше спрячь нож. Не пугай моих жителей.

Все это время я даже не осознавала, что держу оружие в руках. Испытывая стыд, я убираю его в карман и прихлопываю, чтобы подтвердить выполнение просьбы.

К нам подходит полный мужчина низкого роста с набитыми едой пакетами. Назраэль говорит с ним на непонятном языке, и я снова ощущаю себя не до конца погруженной в мир. Хочется снова все вспомнить и не ловить каждый раз чувство неуверенности, и стыд за это.

— Ты хочешь сначала поесть, а потом отдохнуть? Или наоборот? — рукой он разворачивает меня к замку, а я наблюдаю через плечо, как плотно захлопываются двери.

— Я не устала. Думаю, что у меня осталось не так много времени, и лучше потратить их более продуктивно.

Мужчина снова улыбается своей добродушной улыбкой, а я начинаю гадать — не скрывается ли за этой доброжелательностью что-то еще? Я бы и рада принять подарок дяди, насладиться его гостеприимством, но чувство, что меня отчего-то отвлекают — нарастает. Или же это мое разыгравшееся воображение, и я просто не могу поверить, что хоть кто-то мне не врет и рад рассказать правду.

Внутри дворца было светло, а пол сиял, словно изнутри. Свет исходил от гладких колонн, от плитки из полупрозрачного камня, от витражей, изображавших сцены, которые двигались, если долго смотреть. Потолки были высокие, сводчатые, с росписями на неизвестном языке, как и во дворе. Ни одного охранника, ни одного громкого шага — только плавные движения слуг, будто обученных молчанию.

В обеденном зале уже было накрыто на стол: огромные прозрачные кувшины с водой и соком. Салаты в глубоких серебристых тарелках и на плоских нарезанное мясо. Фрукты лежали на подносах, а у каждого места праздничная салфетка и столовые приборы.

— Мы будем не одни? — уточняю я. Еды здесь на целую семью, и еще несколько стульев говорят о том, что за этим обедом мы вряд ли будем одиноки.

— Моя жена и дети присоединятся позже, — он подводит меня к месту и отодвигает стул. Он скользит по полу без звука. Я присаживаюсь, кладу на колени белую салфетку, попутно замечая, что в приборах видно мое отражение — настолько они были чистыми.

Назраэль садится справа от меня. Через мгновение к нам заходят слуги — в их руках корзины с хлебом, а также со свежими цветами с луга. Они ставят их в вазу, а потом кладут хлеб ближе к нам. Я смотрю, как женщины методично двигаются, выполняя свою работу, склонив головы. Когда заканчивают, то дядя благодарит их, и они покидают зал.

— Угощайся. На столе еда, которую ты когда-то любила. Чего тебе наложить?

Мои глаза разбегаются, но я прошу лишь фруктовый легкий салат. На самом деле, я отдаю себе отчет в том, что вообще-то я сплю, и поэтому не понимаю, каково это — есть во сне.

Назраэль ничего не говорит, когда я отказываюсь от мяса или манной каши. В моменты, когда хочешь выведать все тайны — не до трапез.

— С моей стороны это может показаться дерзостью, но у меня и правда немного времени, — я сглатываю, стараясь сгладить углы. — Расскажи мне о тренировках.

Дядя делает глоток сока, и его взгляд сосредотачивается на мне.

— В детстве мы заметили, что любая ситуация может вывести тебя из себя. Это было опасно — ведь ты часто общалась с маленькими детьми или взрослыми. Мы бы не хотели, чтобы ты кому-то навредила, поэтому тренировки вошли в твой график.

Я прокручиваю воспоминания и ловлю себя на том, что было множество ситуаций, когда я проявляла вспыльчивость. Даже будучи в мире смертных.

— В одном из видений я видела, как била дерево так сильно, что оно вспыхнуло, — я ерзаю на стуле, напрягая память. — Лекс упомянул, что наши с тобой тренировки не приносят результатов.

— Он был к тебе слишком строг. Мои тренировки помогали тебе, но не так, как хотел он.

В его словах есть ноты упрека, но не в мою сторону, а в сторону отца. И это еще больше все усложняет.

— Чего он хотел?

— Чтобы ты не прятала свою силу, — он вздыхает, накалывая на вилку помидор. — А твоя сила была разрушительной. Я хотел, чтобы ты научилась ее подавлять и в конечном счете погасить настолько, насколько это возможно. А Лекс, чтобы ты пользовалась ею, подчинив себе.

— Что плохого в том, чтобы подчинить ее себе?

Лицо мужчины впервые становится суровым, а зеленые глаза темнеют. Он быстро это осознает, но я успеваю заметить, и потому напрягаюсь. Назраэль придвигается ко мне ближе.

— Тогда подумай: зачем вдруг развивать в тебе такую силу, если задача Анав’а́ля соблюдать равновесие и не дать двум мирам вцепиться друг другу в глотки?

Если раньше наш разговор был легким и непринужденным, то сейчас ощущалось незримое противостояние между позицией Рая и тем, что царило в Анав’а́ле. Возможно, он был убежден, что моя сила могла стать угрозой первоначальной задумке для чего создавался Анав’а́ль.

— Ты пригласил меня сюда с какой целью?

Мой вопрос звучал мягко, и я надеюсь, что сумела скрыть дрожь в голосе.

— Хотел убедиться, что ты не представляешь угрозы.

А вот тут могут быть проблемы.

— Но вдруг я уже угроза? — Вся эта дружелюбная бравада скрывала его истинные намерения. — Научи меня ее подавлять, потому что я не хочу причинить боль тем, кого люблю.

— Спокойнее, — ласково просит он. Я откидываюсь на спинку стула, сложив руки на груди, и решаю поделиться наболевшим. Вина вибрирует в каждой клетке моего тела и если я не найду способ обезопасить его и других, то испепелю себя сама.

— Я навредила Каэлису.

Брови дяди удивленно приподнимаются, а взгляд скользят по моим ладоням, которые я прячу. Затем он качает головой и снова начинает есть, в то время как за дверью раздаются тихие разговоры.

— Каэлис мне несимпатичен, — нехотя признается он. Я закатываю глаза и нахожу, что у них с Лексом гораздо больше общего, чем они оба думают. — Мы все втроем хотели от тебя разного: я — подавить, Лекс — подчинить, а Каэлис… он, как безумно влюбленный, поощрял любую твою выходку. Проблема был лишь в том, что у него были на тебя какие-то рычаги давления, и ты была зависима от него в плане контроля. А в остальном… — он делает паузу. — Вы были как спичка и бензин. Лекс бесился, что потерял контроль над тобой.

Я шумно выдыхаю, а потом тру глаза от усталости.

— Так что тебе незачем просить меня о помощи. Если ты не собираешься стереть миры, то тренировки Каэлиса тебе помогут.

— Ты сказал, он тебе несимпатичен.

Назраэль поджимает губы, прежде чем сказать:

— Но в его глазах я не вижу желания сделать тебя машиной для расправы.

— А в глазах Лекса, значит, видишь?

— Лекс любит тебя как дочь. Но мне не нравится, что он пытался сделать с тобой.

Мы еще несколько минут сидим в тишине, которую разбавляет лишь звон приборов по тарелке. Этот разговор мне особо ничем не помог, а наоборот добавил пищи для размышлений. Одно только неизменно — Каэлис никому из моей семьи не нравился, но теперь я хотя бы знаю почему.

И все равно, вместе с этим, я чувствую, что внутри меня, глубоко под ребрами, что-то шевельнулось. Каэлис никогда не пытался меня изменить или использовать в своих делах. Власть не заставила его посягнуть на мою: он уважал мои границы. Он признавался в любви на своем языке: через нестерпимую боль, скрытую заботу и через прикосновения. Но услышать это от посторонних — это удар, разрезающий сердце. Когда ты не знал, не верил, что тебя любят так глубоко, и вдруг это обрушивается на тебя единым потоком.

— Последний вопрос, — говорю я, вздыхая и присаживаясь к столу ближе. — Все же, как так получилось, что Каэлис не знал о твоем существовании? Не могла же я ему лгать? Или могла?

Назраэль поднимает на меня взгляд, в котором таились очередные тайны. Загляни ему в голову и тотчас потеряешься в этих лабиринтах.

— Мы наложили на тебя заклинание. Как только ты покидала Иларию, то не могла произнести ни моего имени, ни то, чем мы занимались. Ничего из этого.

Я хмурюсь, смутно представляя, как это работает на самом деле. И на что еще они были готовы пойти, чтобы скрыть существование моего дяди.

— И в этот раз наложишь?

Назраэль, наконец, доедает все, что было в его тарелке. Отодвигает ее, потом опять замолкает, обдумывая что-то.

— Знаешь… — начинает он. — Скорее всего, на тебя это уже не подействует. Сейчас ты больше человек, чем та Мораэль, что жила две тысячи лет назад. А на людей наша сила не действует.

Больше чем человек. Меньше, чем сверхъестественное существо, на которое может подействовать заклинание. И кто я для него теперь?