Шторм серебряных клятв

— Я подумала, что он умеет разговаривать и специально молчит. Пыталась его разговорить, но ничего, кроме рычания, не услышала.

— Тогда буду рад тебя расстроить, — Исмаил уже жует с набитым ртом. — Они умеют разговаривать, но только на мавра́сском. С образованными людьми.

Я корчу ему гримасу и тоже продолжаю есть. Значит, мне не показалось. Теперь в следующий раз, когда мы встретимся, я достану его расспросами и ему придется отвечать.

Самрэк возвращается к нам, и они с Каэлисом тоже начинают общаться, но о своем: о верховных проблемах и делах. И о том, что из тюрьмы сбежали заключенные.

— Джеймс, — я щелкаю пальцами, чтобы обратить его внимание на себя. Исмаил недовольно цокает языком, потому что я посмела прервать его гениальную триаду. — Мы завтра утром возвращаемся домой. Думала, что сегодня, но не рассчитала свои силы.

У всех троих вытягиваются лица.

— Как это — домой? Насовсем? — девушка резко выдохнула, придвинувшись ближе. Под ее взглядом скребут кошки.

— Я закончу все свои дела и вернусь. Это максимум на несколько дней.

— А со мной ты не хотела обсудить этот вопрос? Несколько дней, чтобы перечеркнуть свою жизнь, а потом на крыльях счастья вернуться сюда?

Каэлис, не отвлекаясь от разговора с другим Верховным, сжимает мою ладонь все то время, пока говорит Джеймс — он следит за нами, как за бомбой, готовой взорваться в любой момент. Жар, исходящий от мужчины, усиливается.

— Не драматизируй, парень, — Исмаил кладет руку ему на плечо, но тот ее скидывает. — После всего, что тут произошло, вы двое вряд ли сможете жить в прежнем мире. Умрете со скуки быстрее, чем от старости.

— А как же твоя семья, жизнь в Чикаго, работа? Я, в конце концов? Как же легко на удивление ты вычеркиваешь все, что нас связывало.

Мы смотрим друг другу в глаза. Вина и беспомощность больно бьют наотмашь, а я только и делаю, что покорно подставляю одну щеку за другой.

— Какие у тебя к ней претензии? Анав’а́ль и тебя впустил, поэтому если включишь голову, то тоже можешь вернуться.

Кассандра верно это подметила, и, как я думаю, это отличный план: вернуться вместе.

— И чем я тут буду заниматься? У меня в смертном мире была жизнь.

— Какая? Таскаться за ней паровозиком, ходить на тренировки по баскетболу и возить, как мамка, людей по миру? — То, с каким рвением Исмаил хочет оставить Джеймса в Анав’а́ле, безусловно, удивляет. Даже Кассандра на его стороне. Интересно, когда они успели подружиться?

— Это сложный вопрос. Мне надо подумать, — Еще несколько секунд его глаза неотрывно смотрят в мои — в них тьма, такую я видела только у Ведьм. Потом он опускает взгляд, берет вилку и продолжает есть. Громкий удар металла о край тарелки ознаменовал абсолютное завершение.

Я тоже начинаю есть, но кусок в горло не лезет. Приходится себя перебарывать и продолжать, потому что желудок до сих пор наполовину пуст.

После ужина Джеймс вылетает из гостиной, но Исмаил идет за ним, перед этим показывая мне палец вверх. Если он уговорит его вернуться — буду готова поднять блондина на строчку выше в списке людей, которых рада видеть.

Глава 34

Я стою у дверей и наблюдаю, будто за сценой, где разыгрывается пьеса древней дружбы. Два Верховных склонились над картой, в руках ручки и фломастеры. Даже не зная, о чем идет разговор, это стоит того, чтобы просто наблюдать.

Каэлис улыбается. Кассандра рассказывала, что дружба двух Архонов длится тысячи лет и пропитана уважением и взаимным благоговением. Союз, на котором держится половина Анав’а́ля. Самрэк заметно старше, и потому часто просит подумать или остыть в критических ситуациях, а Каэлис, в свою очередь, делится тактикой переговоров и управления. Вместе они, как скала и море: один направляет, другой не дает сойти с курса.

— Не хочешь поговорить с Джеймсом? — Кассандра облокачивается о стену рядом со мной, и теперь мы обе наблюдаем за происходящим.

— С ним что-то не так. Я это чувствую в каждом его слове, движении, в том, как он реагирует. Из нас двоих — я вспыльчивая, я ввязываюсь в конфликты и все обостряю, но тут мы как будто поменялись ролями.

Склоняюсь к тому, что Анав’а́ль так действует. Как будто усиливает реакции и чувства. Джеймс стал больше меня опекать и стараться оградить от потустороннего мира, а я утопаю в чувствах к Каэлису с такой интенсивностью, что скоро захлебнусь. Ни один мужчина не вызывал такой потребности — постоянно быть рядом, касаться и наблюдать.

— Уговори его остаться.

— А тебе это зачем?

Я смотрю на нее, но во взгляде ничего не выдает истинных намерений. Она продолжает смотреть, дыхание ее ровное и спокойное.

— Если он решит не возвращаться, ты тоже будешь метаться. Ни о какой полноценной жизни не может быть и речи.

— Мои родители остаются в смертном мире. Так что я все равно оставляю частичку сердца в Чикаго.

Она соглашается, и мы снова молчим. Раньше Кассандра пугала, но в последние дни сердце оттаяло, и чувство благодарности к ней просыпается, как весенние цветы после долгой зимы. От девушки с фиолетовыми кинжалами никто не ждет тепла. И она его не обещает, но рядом с ней чувствуешь себя собой. И я поняла: тепло она дарит только тем, кто не испугался ее холода.

— Скажи ему, чтобы зашел. Я пойду к себе, — прошу я и слегка приобнимаю ее. Девушка замирает, а потом прижимает меня к себе.

— Доброй ночи, Мораэль.

— Доброй ночи.

Я улыбаюсь ей самой дружественной улыбкой, на какую только способна, а потом выхожу из гостиной, направляясь в свою комнату.

Джеймс сидел на краю кровати в сгорбленной позе, рассматривая очередную карту или картинки. Я замираю в дверях и не сразу решаюсь войти — зачем он здесь? Его слова за ужином задели, и я не была в настроении разговаривать. Хотя когда-то давно мы составили список правил нашей дружбы, и один из них был: «не засыпать в обиде друг на друга». Он, как истинный друг, решил, что правило отменять нельзя.

— Селин, привет, — он прочищает горло, убирает книгу в сторону и приподнимается с места.

— Привет.

Я закрываю за собой дверь, она защелкивается, и я прислоняюсь к ней спиной. Стоит бы посмотреть гостю в глаза, но я делаю вид, что пейзаж за окном куда интереснее. Хотя ничего, кроме неба и тумана, не видно.

— Ты не рассказала, как прошел ритуал, — он переминается с ноги на ногу. — Поделишься?

Я шумно выдыхаю и невесело смеюсь, продолжая осматривать комнату. — Никакие силы ко мне не вернулись. Видимо, программа дала сбой — ничего не почувствовала. — Мне жаль. Я надеялся, что если ты вернешь силы, то сможешь защищаться от Ведьм в своих видениях.

Я кусаю внутреннюю сторону щеки и киваю. Нет смысла объяснять, насколько я расстроена. Те крохи силы, что пару раз ощущала, — случайное совпадение.

— Пришел поговорить о метке? Или скажешь, что надумал про жизнь в Анав’а́ле?

— Нет, я пришел не за этим.

Я выгибаю бровь.

— Прости, что накинулся на тебя за ужином. Не знаю, что на меня нашло, — он подходит ближе. В глазах раскаяние, а руки дергают край серого джемпера. — Не хочу врать, но я не в восторге от идеи жить в этом мире. Хаосу здесь не понравится.

Я задираю подбородок, и улыбка медленно расползается по лицу. Если каждая наша неделя будет похожа на эту, собака быстро купит билет назад.

— Если ты подумал о собаке, возможно, не все потеряно.

Он подхватывает мой смех, и его лицо уже не такое напряженное, как минуту назад.

— Еще я думаю, что ты вправе делать выбор и…

— Это Исмаил тебе подсказал? — прерываю я.— Мы разговаривали. Он говорил здравые вещи. Я склонен думать, что здесь тебе будет проще. Здесь твой… муж, — на секунду он запинается, будто решает, стоит ли говорить то, что должен, и брови сходятся к переносице. — Ты вообще понимаешь, что у тебя есть муж? Это значит, что надо распускать весь гарем, удаляться из приложений для знакомств, менять статусы в соцсетях?

Я прикрываю рот ладонью, впервые задумываясь над тем, что он говорит. Размышления о том, что у меня есть муж, конечно, посещали, но я всегда выталкивала их за дверь и запиралась. Это выглядит еще необычнее, чем весь Анав’а́ль.

— Можешь не отвечать. По лицу вижу — пребываешь в шоке.

— Я не в шоке… просто у меня есть муж. У меня, — моя ладонь скользит по лицу. — Он есть, а я не помню ничего из нашей прошлой жизни, в то время как он помнит все, знает обо мне каждую мелочь. Это одновременно мило, волнительно… и даже пугающе.

— Если ты все вспомнишь, все встанет на свои места. Уверен, Каэлис найдет способ, — он кивает своим словам. — Он выглядит очень целеустремленным.

— Исмаил точно тебя обработал.

— Он хочет, чтобы я остался. Чтобы брать меня с собой на задания. Пока тебя не было, он успел мне надоесть. Знаешь, он вообще не затыкается и постоянно что-то ест, а фантики бросает куда попало.

Я смеюсь, искренне радуясь, что Джеймс не чувствует себя одиноким, хоть его новый друг — это блондин с комплексом Бога. Не припомню, чтобы он когда-либо так быстро заводил друзей. Он может быть очень обходительным и воспитанным, но людей, как и я, держит на расстоянии вытянутой руки. Мы — два интроверта, которые спелись.

— Джеймс, — я облизываю пересохшие губы. Мой взгляд сначала скользит по комнате, а потом останавливается на нем. — Буду рада, если ты решишь вернуться со мной сюда. Я хочу во всем разобраться. Хочу быть здесь.

Мое откровение звучит так же громко и неожиданно, как камень, разбивший окно. Джеймс задерживает дыхание и не знает, куда деть руки: то складывает их на груди, то прячет в карманы. Смотрит на меня с болью, но с вынужденным принятием.

— Хорошо. Я не буду тебя отговаривать, а ты меня — просить вернуться. Хочу решить все сам.

— Конечно.

Внутренне я радуюсь его реакции, потому что ожидала колкости… может, даже проклятий. Мы еще стоим в комнате несколько минут в абсолютной тишине. Затем он открывает дверь, чтобы уйти, но останавливается у самого косяка.

— А, муж пришел, — говорит Джеймс и я встаю на цыпочки, разглядывая на пороге Каэлиса. Сердце начинает танцевать внутри, как искра, пойманная ветром. Он успел переодеться в голубой джемпер и другие брюки. Его волосы мокрые, как после душа, и несколько капель промочили ворот.

— Не буду вам мешать, — на прощание кидает Джеймс и выходит из комнаты, не глядя ни на меня, ни на Верховного. Напряжение никуда не уходит, оно поднимается все выше, застревая в плечах, но я приглашаю Архона в комнату.

Теперь, находясь так близко, я могу без зазрения совести вдыхать его аромат. Он пахнет как океанский штормом. Этот запах не просто пьянит — он возносит до высшей эйфории. Если кто-то говорит, что невозможно потерять голову из-за запаха — не верьте. Возможно, он еще не встретил того, кто лишает рассудка.

Я захлопываю дверь и в этот раз волнуюсь меньше.

— Пытался тебя переубедить возвращаться в смертный мир? — Каэлис по-хозяйски проходит через комнату, открывает шкаф и достает подушку с теплым одеялом.

Он остается

— Не совсем. Кажется, Исмаил обрабатывает его, чтобы тот остался.

Брови мужчины приподнимаются, и из его груди вырывается тихий смешок.

— В этом деле он абсолютно талантлив.

Каэлис откидывает мое одеяло, перекладывает подушку на другой край и рядом кладет ту, что достал. Я наблюдаю за его движениями: размеренными, неторопливыми. Потом он снимает джемпер, оставаясь в футболке, которая сидит на нем, как вторая кожа.

В животе свернулась теплая дрожь, как клубок огненных нитей. Если Каэлис посмотрит на меня, то заметит, насколько я пунцовая.

— Я… эмм… я в душ. Никуда не уходи, — бормочу я, разворачиваясь под его тихий смех. Хватаю пижаму и сбегаю в ванную.

Мне нужно пару минут, чтобы успокоить бабочек, грызущих внутренности, прежде чем встать под воду. Волосы выглядели еще вполне сносно, поэтому я их не мыла — оставила на Чикаго. Засыпать с мокрой головой — сразу прощай длина. Мама с детства приучила ухаживать за ними, поэтому я их никогда не красила, а секущиеся концы для меня миф, как грифоны.

Пижама на мне какая-то детская, и я ругаю себя за недальновидность. В моей постели лежал мужчина, сложенный как греческий бог, а я на его фоне напоминала переростка, который грабанул магазин детской одежды. Если бы знала… взяла бы что-то не в цветочек. Может, стоило спросить у Кассандры, но уже поздно. Придется позориться как есть.

Из ванной я выхожу вся красная, в комнату повалил пар, и теперь здесь не только теплее, но и пахнет гелем для душа с мандаринами.

Каэлис уже лежит в кровати, укрывшись вторым теплым одеялом, а в руках держит книгу. И я мысленно хнычу — теперь нас будет разделять верблюжья шерсть. Заметив меня, он откладывает книгу, будто она больше не имеет значения. Его взгляд скользит по мне с ног до головы, а потом он улыбается — широко, искренне, обнажая белые ровные зубы.

И мне конец.

Конец.

Я подхожу к столику, беру свою расческу и чешу волосы с такой тщательностью, будто от этого зависит моя жизнь. Спиной ощущаю его взгляд и плавлюсь, как сливочное масло на жаре. И мне бы остановиться — идти к нему, но сама мысль оказаться с ним в одной постели будоражит так, что мутнеет рассудок.

— У тебя все в порядке? — спрашивает он и слышу, как он откидывает одеяло, встает с кровати и идет ко мне босыми ногами по холодному полу. Ему до меня еще четыре шага.

Один.

Два.

Три.

Четыре.

Наконец он останавливается позади меня — жар, струящийся от него, напоминает солнце, спрятанное за тучами: невидимое, но осязаемое на коже. Сладкая дрожь пробегает вдоль позвоночника, когда он перекидывает мне волосы через плечо, а затем придвигается вплотную и я оказываюсь зажатой между столом и его широко расставленными ногами.

— Открыть тебе один секрет? — спрашивает он.

Я не в силах что-то произнести, поэтому еле слышно мычу, захлебываясь ощущениями, будто попала в шторм, где каждая волна эмоций накатывает, лишая возможности говорить.

— Есть причина, почему твоя шея горит каждый раз, когда ты меня видишь, — кончиком носа он проводит от впадинки за ухом до ключицы. — Или чувствуешь, — касается шеи горячим языком.

Внутри меня полыхает огонь, медленно сжигая последние остатки выдержки. Каэлис дышит тяжело, прерывисто, будто каждый вдох дается с усилием, а легкие не могут насытиться. Мне становится необходимо за что-то держаться — опора под ногами трещит, как тонкий лед. Я так близка к тому, чтобы упасть на этот стол и разрешить ему делать со мной все, что он захочет.

— У тебя есть еще одна метка, которая означает, что ты — моя. И находится она вот здесь, — с этими словами он припадает губами к задней поверхности шеи. Его губы мягкие и теплые, и я хочу, чтобы они целовали каждый сантиметр моего тела.

Он снова проводит языком по коже, кусает, а рукой обхватывает за талию, вжимая меня в себя. Мои стоны подступают к горлу и грозятся прорваться наружу. Тело дрожит от сладкого, мучительного ожидания того, что должно произойти.

— Ты всегда будешь моей, Миарэ. И это ничего не изменит: ни твой отец, ни твой смертный мир, даже Анав’а́ль не смог стереть твой след во мне, — горячим пламенем обдает кожу, когда он шепчет то, что я обязана знать. Я теряю свою форму, превращаясь в пыль. Я твердо убеждена, что снова единым целым мне уже не стать.

— Каэлис… — мой протяжный стон, как мольба. Я выгибаюсь дугой, голова откидывается на его плечо. Не знаю, о чем его молю — ему практически ничего не нужно делать, чтобы довести до разрушения.

— Есть кое-что еще, — его рука медленно скользит вверх по моему животу, груди — хлопковая футболка задирается, обнажая кожу. Он шумно сглатывает, а потом слегка сжимает рукой мою шею, заставляя посмотреть на него.

В его взгляде дикий голод — животный, неукротимый, — в то время как я, кажется, просто теряю сознание, и мой взгляд затуманен. Каэлис наклоняется ближе, замирая в сантиметрах от моих губ. Если я подамся вперед — погибну. Погибну.

— У нас с тобой были свои ритуалы. Два стука пальцами по внутренней стороне запястья.

— И что это означало? — я учащенно сглатываю, оставаясь поглощенной сумраком желания.

— Так мы говорили друг другу, что любим. Без слов. Когда нельзя было произносить этого вслух. Немая поддержка и напоминание, которые знали лишь мы вдвоем.

Я вспоминаю, как сделала это в Моратории Споров, пытаясь разорвать цепи на его запястьях. Вспоминаю, как Каэлис тогда вздрогнул. Я подумала от боли, но нет. Мое тело помнило, мое сознание — вся я принадлежала ему.

Я подтягиваюсь к нему и нежно касаюсь его губ своими. Его рот на вдохе приоткрывается, и тогда я с большей решимостью притягиваю за шею. Поцелуй был жадным, беспощадным, как набросившаяся волна, что сбивает с ног и тащит за собой. Уже было невозможно сдерживаться — наши стоны один за другим растворяются в тишине моей спальни. Со стола все летит на пол. Он разворачивает меня, а я бьюсь бедрами и поясницей о края деревянной столешницы.

Мир рушится в беззвучную бурю — больше не осталось ни границ, ни людей, ни времени. Мы целовали друг друга яростно, стремясь поглотить целиком. Его руки были везде: в моих волосах, на шее, под футболкой — обжигали бархатную кожу, мяли грудь. Мы были два человека, утратившие терпение и готовые за это поплатиться.

Мы наконец-то растворились друг в друге, забыв, где кончается один и начинается другой, когда раздалось:

БАМ! БАМ! Два резких, грубых удара по двери выбрасывают нас обратно в реальность.

— Это срочно, — Самрэк колотит в дверь. — Есть новости от Кара́рга. Мы должны сейчас же делать переброс в Цитадель.

Мы оба тяжело дышим: я лежу на столе, а Каэлис нависает надо мной, стоя между моих бедер и опираясь руками по бокам от меня. Он смотрит, будто ведет войну, решая: остаться или все-таки уйти за Самрэком.

— Почему вечно кто-то вламывается?

Он ничего не отвечает, целует меня в лоб и отстраняется.

Битву я проиграла.

— Ложись спать. — Я после такого не усну.

Каэлис прерывисто вздыхает, зарываясь рукой в растрепанные волосы. Глаза безумно яркие, как разразившаяся гроза.

— Постарайся. Перед тем как накинуть джемпер и скрыться за дверью, он проводит рукой по лицу, надеясь прийти в чувства.

Проклятье.

Я слезаю со стола, и мои ноги как будто без костей. Я почти падаю на колени, но успеваю ухватиться за край. Мое запыхавшееся дыхание постепенно выравнивается, а мозг начинает думать.

Нас так резко прервали, и он буквально сбежал, что я даже не успела войти в связь с реальностью и среагировать на причину ухода. Да что там — я была не в силах остановить.

Закрыв глаза, массирую виски и настраиваю себя на сон, но вместо этого сползаю на холодный пол, прислоняюсь головой к ножке стола и сижу. Пол настолько ледяной, что я быстро покрываюсь мурашками. Хотя такая ледяная перезарядка была необходима.

— Ого, что здесь произошло? — в дверях показывается голова Кассандры. Ее взгляд устремлен на меня и все, что разбросано рядом. — Почему стол выглядит так, будто кто-то пытался на нем выжить?

— Ничего не произошло, — вру я, молясь не выдать себя.

— Мне бы такое «ничего», — поднимая руки в капитуляции, она улыбается от уха до уха и заходит в комнату, захлопывая за собой дверь ногой.

Я подтягиваю ноги к себе и обхватываю колени руками. Девушка садится рядом, продолжая улыбаться и смотреть на меня так, словно наше с Каэлисом шоу происходило у нее на глазах.

— А я-то думаю, чего это он такой довольный и запыхавшийся.

¡Dios mío! Почему мне хочется провалиться сквозь землю?

— Да нас опять прервали, — бубню я себе под нос от досады. В какое место надо спрятаться в следующий раз, чтобы никто не долбился в двери и не заходил, как к себе домой?

— В смысле — опять? — она буквально визжит от радости, и я пугаюсь не потому, что она орет мне в ухо, а от ее реакции. Смертоносная Кассандра верещит, как смертная девчонка.

— Если нас еще раз прервут, я воспламеняюсь на месте или поубиваю каждого в радиусе километра.

Я начинаю тоже улыбаться, и мы обе разражаемся хохотом на всю комнату. Смеемся так, будто не делали этого целую вечность — приходится массировать больные скулы и держаться за живот.

— Ты знаешь, зачем они уехали? Это из-за сбежавших заключенных?

Девушка кивает, и улыбка медленно сходит с ее лица. Ее глаза темнеют — и это дает мне понять, что дела плохи.

— Разве из тюрьмы возможно сбежать? Я была там — мне казалось, это невозможно.

— Они могли подкупить стражников. Или вытянуть магию из новоприбывших. Не знаю. Такое редко случается.

— А кто сбежал — уже известно?

Кассандра смотрит на меня с виноватым выражением, наводящим на мысль о том, что она уже проговорилась. Ей хочется сказать больше, но ее сдерживает или данное слово, или другая причина.

— Пускай он сам тебе расскажет, — она хлопает меня по ноге и встает. — Я, конечно, понимаю, ты бы предпочла видеть в своей постели кого-то другого, но…

Я легко бью ее ладонью по икре, пытаясь скрыть улыбку.

— Каэлис попросил меня побыть с тобой этой ночью. На всякий случай.

Ее тактика ходить вокруг да около не сработала.

— Дело дрянь?

Она отмахивается и идет к кровати, по пути снимает вязаную кофту и забирается под одеяло.

Я приподнимаюсь с пола, как старая бабка, держась за поясницу, которая чертовски болит. Даже удивительно, почему.

В моей кровати не лежит богоподобный Верховный Архон, но я рада, что у нас есть возможность сблизиться с Кассандрой. Я запрыгиваю под одеяло, оно шуршит, а я вздрагиваю от холода — как будто нырнула в прорубь.

— Хочешь, я тебя даже обниму? — издевается Кассандра.

Я закатываю глаза, натягиваю овечью шерсть до подбородка и поворачиваюсь на бок.

— Спокойной ночи.

— Сладких снов.

Глава 35

Я проснулась в пустой постели, когда лучи солнца коснулись моего лица. Не может быть, — подумала я. Но за окном действительно светило солнце — прямо как в самый жаркий день в Майами. Чикаго тоже не радует хорошей погодой, но увидеть солнце здесь — это точно не иначе как милостыня Анав’а́ля.

Поскольку я знала, что после завтрака мы сразу отправимся домой, я сложила свои вещи в сумку и аккуратно развесила одежду, которая мне больше не была нужна. Не знаю, вернусь ли еще раз, но теперь эта комната пропитана воспоминаниями… в которых первыми всплывают стоны — спасибо, мозг.

В гостиной пусто, но сегодня, благодаря солнцу, она не выглядит мрачной. Открыв занавески шире, позволяя лучам еще глубже проникнуть в замок, и заодно распахиваю окна: вдыхаю свежий воздух, и все внутри расправляется, как крылья.

— Мораэль, доброе утро, — Дуара стоит позади меня с тарелкой фруктов и подносом, на котором те самые булочки. — Меня предупредили, что сегодня вы возвращаетесь домой, поэтому я наготовила в дорогу.

— Доброе утро. Благодарю. Еда в дорогу не помешает — возможно, я даже захвачу ее в смертный мир.

Мы улыбаемся, потом она ставит угощения на стол и выходит, а я усаживаюсь на диван. В дверях Дуара сталкивается с Исмаилом, и тот тоже любезничает с ней, флиртует и просит, чтобы для него приготовили ту самую запеканку.

— Амнезия, — приветствует он. На нем белая свободная рубашка с треугольным вырезом, которая подчеркивает его накачанные мышцы, и песочного цвета брюки. Волосы, как и положено, в идеальной укладке, а в ушах новые сережки. Он в прекрасном расположении духа и цветет, как майская роза.

— И тебе привет. Надо будет тебе тоже придумать какую-нибудь кличку.

Он морщится, будто я сказала нечто непозволительное, а потом на ходу берет со стола нож и зеленое яблоко.

— Давайте сегодня только без скандалов, — он надрезает фрукт, и комнату наполняет его аромат. — Я, кстати, хочу отдельную комнату.

— Поздравляю. А я — за личный дворец, в который у тебя не будет доступа.

Он злорадно хохочет, запихивая в рот дольку.

— Так ты не в курсе.

Он выглядит, как человек, знающий все тайны мира. И теперь собирается бросить мне в лицо то, что я вряд ли оценю.

— Давай, можешь начинать портить мне настроение.

Исмаил мотает головой, и его волосы блестят в солнечных лучах. Если бы он не был таким противным, я бы даже признала, насколько чудесно он выглядит.

— Я же говорил — без скандалов. В мир смертных мы отправляемся втроем: я, паровозик-Джеймс и ты, — он указывает ножом в мою сторону.

— Это из-за вчерашнего? Теперь Каэлис усиливает охрану?

Он жует, поэтому не отвечает — только кивает.

Верховный Архон явно хочет моей смерти, раз запирает нас в одном доме.

— Ты будешь спать под барной стойкой — больше мне нечего тебе предложить.