Шторм серебряных клятв

— Что? Я не пытался... — Глаза прожигают меня насквозь, будто стараются найти причину смены поведения. На мгновение мне жаль, что я груба, но мне надоело чувствовать себя слабой и быть той, за кем нужен глаз да глаз. Я хрупка в смертном мире — так пусть хоть здесь что-то поменяется.

— Встретимся после.

Он кивает, понимая, что в этом споре ему не выиграть.

— Будь осторожна.

Я еще раз мельком смотрю на него, а затем разворачиваюсь и подхожу к существу, которое ждет меня, как солдат. Он скрежещет зубами, и до меня доходит адская свежесть его дыхания.

— Вблизи ты еще уродливее, — еле слышно шепчу я ему. И, ей-богу, мне кажется, слышу его смех в ответ.

Я не оборачиваюсь, пока мы идем к тюрьме. Мои шаги широкие и уверенные, как у этого длиннорукого. Даже пробивающий насквозь взгляд позади не заставляет сбавить темп или повернуть голову.

Пора снять эту чертову метку.

Глава 32

Пройдя через очередные врата, мы оказываемся в самой тюрьме. Внутри она оказалась вытянутой и уходила далеко вперед, скрываясь в тумане. Пол из темного камня, холодный и влажный, отражал редкий свет факелов на стенах, а с двух сторон решетки камер стояли, высотой со стены. В воздухе запах старого железа, пыли, сырости и чем-то, что давно протухло.

Вместе с существом мы идем вперед, мимо камер. Я хочу посмотреть, кто в них находится, но стоит мне повернуть голову, как сопровождающий устрашающе склоняется ко мне и демонстрирует свои шикарные зубы.

— Ты мне расскажешь, подробнее о метке? Или ты просто проводишь молчаливую экскурсию?

Эскарин недовольно зарычал, а его узкие глаза расширились. Потом он снова взял меня за руку, которую я пообещала себе потом продезинфицировать, и потащил в темно-синюю глубину.

— Знаешь, ты не можешь просто рычать на меня. Я, вроде как, пытаюсь стать прежней и хочу больше узнать обо всем, что скрывается в Анав’а́ле.

Снова игнор. Единственные звуки, которые сейчас существуют в коридоре, — это мои попытки разговорить то, что не разговаривает, и приглушенные стоны заключенных. Не знаю, почему меня не пугает зловещая атмосфера. Я бы даже прикоснулась к этим решеткам — просто интересно, как отреагирует мое тело. В фильмах часто показывают, как память возвращается к людям, когда в их руках оказывается что-то из прошлого.

— Как давно в этих камерах сидят обвиняемые?

Не то чтобы я надеялась получить ответ на этот раз, но все же. Мой вопрос был негромким, чтобы слышали только мы двое, поэтому, когда справа рядом со мной что-то с грохотом врезалось в сталь, я подпрыгиваю на ходу, а сердце уже пишет завещание.

— Я гнию здесь безвылазно более трех тысяч лет, — скрипучий голос принадлежал какой-то женщине с черными волосами. Они закрывали все ее лицо и были такими спутанными, что единственный шанс пробраться к нему — отрезать их. Ее костлявые, порезанные пальцы с силой вцепились в решетку, пытаясь сдвинуть раму.

— Ты выглядишь страшно. Думаю, тебя уже не выпустят.

Женщина медленно наклоняет голову, как в фильмах ужасов, а потом сквозь волосы начинает что-то пробираться. Через две секунды выясняется, что это раздвоенный язык. В этот момент я благодарю каждого святого, что между мной и ею есть преграда.

Уродец продолжает вести меня за руку и снова недовольно рычит.

— Если бы ты мне отвечал, то мне бы не пришлось поддерживать светскую беседу с этой омерзительной женщиной.

В этот раз сопровождающий обреченно вздыхает, и на моем лице появляется победная улыбка. Скоро я его доконаю.

— Ты знаешь, мне нравится гулять. В Чикаго я часто прогуливаюсь пешком до парка и озера Мичиган, но последний месяц выдался слишком богатым на прогулки, поэтому хоть намекни — далеко нам еще идти?

От обилия одинаковых камер кружилась голова. Мы шли по коридору, потом поднимались по лестнице, снова долго шли, а потом перед нами появилась еще одна, по которой приходилось взбираться.

— Давай я упрощу тебе задачу. Рыкни на меня два раза коротко, если мы скоро придем. Или один раз, но долго, если ты ведешь меня в самую глубь.

Из горла существа вырывается свистящее шипение, а потом длинные пальцы касаются лица, как будто у него близится нервный срыв.

— Слишком непосильная для тебя задача? — мой вопрос звучит, как вызов и, похоже, я мечтаю умереть.

Тогда он резко разворачивается ко мне, и из его груди вырывается первое громкое рычание.

Раз. Гнилой запах заставляет задержать дыхание и отпрянуть назад, как от эпидемии.

Два. Острые зубы клацают рядом с моим носом, и слюни существа брызжут на лоб.

Какая мерзость.

Затем он отстраняется и тяжело дышит, смотря на меня сверху вниз. Его руки безвольно болтаются и утопают в тумане. Я медленно киваю на его демонстрацию силы и попыткам меня запугать, а потом жестом показываю, что можем двигаться дальше.

— Скажи, это было легко. Два раза зарычал и все понятно. С тобой приятно иметь дело.

Он еще раз стучит челюстями перед моим носом, и я почти спотыкаюсь на ходу.

— Господи, прекрати, от тебя страшно воняет.

Существо тихо посмеивается, и мне становится любопытно — может ли он откусить мне голову и где, собственно, проходит эта красная черта?

Следующие десять минут мы молчали. Больше не выползали никакие грязные женщины, никто мне не отвечал. Сопровождающий чуть ускорил темп, и это вселило надежду, что он старается вернуть меня как можно быстрее. Неужели я настолько ему надоела?

Когда мы вдруг остановились возле пустой камеры, мой оптимизм поутих. Она не отличалась ничем от других — только иероглифами. Возле каждой камеры на стене был высечен свой иероглиф, но я не знала о их значениях.

Мой компаньон проводит со скрипом по нему, и тот светится огненно-рыжим, заливая камеру внутри светом на несколько секунд. Затем он поворачивается ко мне и раскрывает ладонь.

— Мы уже сегодня держались за руки. Больше не хочу, — я складываю руки на груди и смотрю на него в упор. Хочет, чтобы я сделала, что нужно, — пусть говорит.

Но вместо этого Эскарин снова громоподобно рычит и наступает на меня. Продолжает стоять с протянутой ладонью, и тогда я понимаю, чего он ждет. Я вкладываю ему в руку ключ, который дала женщина, и он поворачивается к камере. Дверь беззвучно отворилась, и туман заполз внутрь нее, а меня обдал прохладный ветер с головы до ног.

— Я туда не зайду, — мотаю я головой, и мои руки сжимаются в кулаки. Не то чтобы победа над чудовищем была на моей стороне, но я не войду туда без боя.

Низкие хрипы застревают в горле длиннорукого, он смотрит на меня своими глазами без зрачков, и в них зажигается такой гнев, что у меня сжимаются ребра.

— Давай по старой схеме? Один рык — это значит, что…

Он не дает договорить и одаривает меня протяженным ревом такой мощи, что мои волосы откидываются назад, и мне приходится зажмуриться, чтобы не умереть со страху.

— Хорошо, но только потому, что ты мне угрожаешь.

Я провожу ладонью по щеке и морщусь — зеленая слизь стекает по ней, и мой желудок сворачивается. Хочу, чтобы это оказалось неправдой и на самом деле я чистая, но этот тошнотный запах делает свое дело.

Аккуратно обойдя существо и перед тем, как зайти внутрь, я на секунду останавливаюсь и думаю о том, что если бы Каэлис заподозрил неладное, он бы меня уже нашел.

Следом за мной заходит и напарник. Теперь в этой комнате не так страшно, даже плевать, что тесно. Эта камера не предназначена для столь высокого заключенного, поэтому ему приходится согнуться, чтобы пролезть.

— Каков план? Предлагаю быстрее закончить.

Я осматриваюсь и вижу в углу что-то наподобие кровати, но без подушек и одеяла. Здесь нет окна, но за счет ламп в коридоре здесь не слишком темно, но все равно гнетуще, мрачно и тоскливо.

Существо подходит ко мне ближе и подводит к стене — на этот раз я слушаюсь. Возможно, мне стоит изменить тактику и дать ему иллюзию повиновения.

Моя раскрытая ладонь ложится на стену, и я замечаю, насколько та влажная, в мелких камушках, которые в тот час прилипают к коже. Эскарин рядом со мной начинает что-то шептать, и я отвлекаюсь на это. Он не говорит, но урчания, которые исходят из его рта, мешаются с древним языком, который я здесь слышала.

Ладонь начинает подгорать, как на медленном огне. Как и говорил Каэлис — это не больно, но жар усиливается, и я не знаю, когда он прекратится. Пальцы невольно подрагивают, и я закусываю губу, чтобы облегчить боль. Когда ритуал подходит к концу, стена вспыхивает синим пламенем, и я чувствую запах сгоревшей плоти.

И больше ничего.

Я ожидала, что после снятия метки во мне что-то встрепенется. Думала, что сила проснется, как извержение вулкана, и я почувствую, как она разливается по венам. Но ничего не произошло. Вместо этого я просто стою здесь — с разочарованием и немым недоумением.

Сопровождающий не ждет, когда я приду в себя, и выходит из камеры. Я отнимаю руку и обращаю внимание на ладонь — она грязная, а по центру ладони волдырь. Плетусь из камеры, опустив голову, а он закрывает на ключ, убирает его в карман и идет впереди, уже не протягивая мне руку.

У меня совершенно нет настроения, поэтому я перестаю дергать и испытывать терпение существа впереди. Несколько раз он оборачивается — то ли чтобы убедиться, что я все еще иду, то ли ему не хватает наших разговоров.

Туман под моими ногами растворяется, и мне тоже хочется просто исчезнуть, чтобы не ощущать тяжелую беспомощность, навалившуюся, как груз, который я не в силах вынести.

— Не верю своим глазам... это ты, — голос слева раздается так тихо, что звуки ветра и скрипы почти заглушают его.

Остановившись, я поворачиваю голову к источнику, и в камере вижу черную размытую фигуру. Она двигается, не касаясь пола. Лишь потом я замечаю, что у нее действительно нет ни рук, ни ног — ничего. Просто черная густая форма.

— Мы знакомы?

Подхожу ближе к камере, а сопровождающий останавливается, склонив голову ко мне. Я думаю, он опять рассвирепеет и утащит меня, как дикое животное, но вместо этого он просто остается на месте. Воспринимаю это как разрешение.

— Ты вернулась... Как же у тебя это получилось?

Кем бы ни был этот заключенный, он знал, что меня убили. А значит, из него можно вытянуть и другие сведения.

— Отвечу на твой вопрос, если ты скажешь, кто ты такая.

Черная форма мечется по комнате, а потом с грохотом врезается в решетки, но не проходит сквозь, а остается внутри.

— Ты меня не узнаешь?

— Нет. Как я могу что-то узнать, если оно выглядит как маленькое черное облако?

Это что-то начинает смеяться, и мне становится жутковато.

— Да, это не мое истинное обличье. Но мы проводили с тобой так много времени. Неужели не узнаешь по голосу?

Всего лишь женский голос. Я не слышала его в своих видениях.

— Разговор начинает мне надоедать. Или ты говоришь, кто ты и что тебе нужно, или я пошла.

Чтобы подкрепить свои слова, я делаю вид, что разворачиваюсь. И тогда облако вновь ударяется о стальные прутья.

— С тобой что-то не так. От тебя пахнет по-другому и я не чувствую твой силы.

Спасибо, а то я не знала, что абсолютно бесполезна.

— Тогда ты должна была уже понять, что и воспоминаний никаких тоже нет.

Облако перестает двигаться, а голосок становится тонким, почти детским.

— Интересно, наверное, забыть все то дерьмо, что вокруг творилось и стать совершенно другим элат’реном.

— Кем? — я щиплю себя за переносицу, потому что не хочется забивать голову новыми терминами. Я так устала, от того что каждый разговор превращается в лавину информации, что готова выстраивать стены и принимать только по записи.

— Элат’рен — это род, к которому ты принадлежишь, — отвечает облако и снова кружится в воздухе. У меня падает интерес смотреть на ее акробатические способности, да и Эскарин недовольно ворчит, поэтому я прошу у него минуту и если ничего не узнаю — уйдем.

— Ты можешь мне что-то рассказать?

Фигура отплывает от двери и стоит почти бесшумно, сливаясь с темнотой в камере.

— Срочно найди своего отца. Тебе нельзя оставаться одной — это опасно.

— В Анав’а́ле я не одна, я со своими... друзьями.

— Например, с кем? С мужем и демоном? — ее голос кажется встревоженным, но она быстро прячет эмоции, когда продолжает. — Держись подальше от своего Верховного. Твой отец только этого и хотел для тебя.

— Старая вражда?

Я подхожу к решеткам еще ближе, и мои глаза наконец привыкают к мраку и свету от ламп. Существо позади рычит, предупреждая, но я не отступаю.

— Как только вы стали близки, ты стала неуправляема. Он давал тебе столько власти, что ты чувствовала себя безнаказанной и всесильной. А потом поплатилась за это, — облако подлетело так близко, что мы разделяли затхлый воздух тюрьмы на двоих.

Сопровождающий хватает меня за предплечье и тянет с силой назад. Приходиться цепляться за решетки в попытке удержаться на ногах.

— Дай мне минуту, — бросаю ему через плечо, в ответ получаю утробное рычание. Он сильно злится, но прекращает оттаскивать.

— Если останешься с ним, то снова угодишь за решетку.

Облако касается моих пальцев, но я ощущаю только легкое дуновение.

— Я случайно попала в Ортус, и меня оправдали в Моратории Споров. А убили Ведьмы по пути сюда. Это не вина Каэлиса, — мои слова жесткие и взрывоопасные, и это удивляет меня.

Черная фигура ничего не отвечает и на миг я думаю, что наш разговор окончен, но затем она добавляет:

— Он мог выбрать любую. Жаль, что выбрал тебя.

Внутри словно разрывается снаряд.

— Что, черт возьми, это значит?

Незнакомка отступает, теряясь в углах, куда не достает свет, и мы обе возвращаемся к своей жизни. Она — чтобы гнить в своей камере до скончания веков. Я — чтобы найти Джеймса и покинуть Анав’а́ль.

Глава 33

Свет больно бьет в глаза, когда мы оказываемся на улице, но я облегченно выдыхаю, освобождаясь от проблем. Длиннорукий немного задерживается, беззвучно общается с таким же, как он, и передает мой ключ.

— Ты не самый плохой напарник. Возможно, даже лучше Исмаила, — говорю я ему абсолютную правду. — Не знаю, хочу ли видеть тебя чаще, но предлагаю запомнить друг друга и при встрече держаться вместе.

Он смотрит на меня, не мигая, а потом посмеивается, как умеет. Или это уже мои догадки.

Я радуюсь свежему воздуху, который заползает под одежду, вызывая мурашки. Этот воздух живой и не затхлый. Пусть атмосфера и здесь не слишком приятная, но нет ощущения неизбежности, и не пахнет смертью.

Двое сопровождающих уже ожидают нас. Они о чем-то говорят между собой, но Каэлиса рядом с ними не вижу. Поэтому тревога звонит колокольчиком прямо над ухом, а мой шаг ускоряется.

— Верховный Архон еще не вернулся?

Мое дыхание сбивчивое из-за небольшой пробежки, и мне приходится дышать по квадрату.

— Он немного задерживается, но мы можем вернуть тебя в Царство Атриме́рия...

— Нет, — обрываю я ее. — Мы подождем его.

Я разворачиваюсь на пятках, и песок с камнями хрустит подо мной. Сканирую взглядом кольцевое здание, надеясь отыскать что-то необычное или какую-либо подсказку, но каждый сантиметр тюрьмы абсолютно одинаковый. Как и темные, неровные горы, окружающие нас на милю.

— Вам известно, почему он мог задержаться?

Женщина ласково улыбается, а потом гладит меня по плечу. Мне не нравится, когда меня касаются малознакомые люди, поэтому я замираю, как статуя, и мышцы спины напрягаются.

— Ему нужно уладить кое-какие дела. Поскольку он Верховный Архон, в тюрьме есть те, которых он туда поместил. Возможно, ему нужно с этим разобраться.

Я хмурюсь, но благодарю женщину за подсказку.

Конечно, он следит за порядком и за тем, чтобы никто не пересекал границу. Как сказал Самрэк — там заключены не только жители Анав’а́ля, но и демоны с ангелами. Но мне все равно не нравится, что он остается с ними наедине. Разве они не попытаются причинить вред тому, кто их туда запихнул?

Я смотрю на своего напарника по экскурсии в тюрьму, а он тем временем наблюдает за мной с чистым любопытством.

— Да, я переживаю, — шиплю я ему, признаваясь. — Вам там нечего бояться — вы свои. А для нас это не какой-то прекрасный сад, где цветут розы и летают бабочки. Мало ли что может случится.

Эскарин кряхтит, а потом подходит ко мне ближе. Подносит свою руку ко мне, а затем острым ногтем поддевает мой локон, чтобы заправить его за ухо.

Кажется, в этот момент я не дышу. Мое внимание приковано к волосам — к нему и к тому, как сопровождающий улыбается.

— Ты уж определись: нравлюсь ли я тебе или надоела.

Он склоняет голову на бок, и тонкая кожа на его шее натягивается, отчего невооруженным глазом видны тонкие вены, сухожилия и кости.

Когда дверь Цитадели с грохотом распахивается, я чуть ли не прыгаю на месте от радости, а напряженность в теле исчезает, когда я вижу его. Он идет к нам, кутаясь в черное пальто, а руки держит в карманах. Даже отсюда замечаю, что глаза мерцают янтарем. Приблизившись, он внимательно осмотрел меня с ног до головы. Осторожно взял мою руку, проверяя ладонь, которой я касалась стены; только удостоверившись, что рана пустяковая, Архон переключил внимание на существо подле меня — кивнул ему и отошел к рыжеволосой позади нас.

Ни сказав ни слова.

Я убираю свою руку в карман, до сих пор ощущая кожей его касания. Он был аккуратен и нежен. Даже его глаза, полыхающие янтарем, смотрели с облегчением.

— В этих камерах, — Каэлис передает женщине листок. — Сидели по три заключенных, сейчас в каждом по одному. Я хочу, чтобы их нашли в течение суток и отчитались мне по итогу.

— Этого не может быть, — она мотает головой, рассматривая то, что в листе. — Из камер невозможно выбраться.

Выбраться из камер? Означает ли это, что та женщина и черное облако могли сорвать дверь с петель и раскромсать меня на полу?

— Я не говорю, что они сбежали. Потому что если они сбежали, — он осекается, а потом наши взгляды сталкиваются. Мой — любопытный и его — сосредоточенный. — Проведите проверку, а потом доложите мне. Кара́рг уже в курсе.

Я еще наблюдаю какое-то время за их напряженным диалогом, но решаю в это не вмешиваться и расспросить позже, когда представиться возможность. Потому что сейчас мне нужно думать о том, как сказать Каэлису, что хочу вернуться домой. Джеймс абсолютно прав. Моя мама уже с ума, наверное, сходит, а на работе куча нерешенных дел.

Тамб, рыжеволосая женщина и Верховный Архон еще общаются какое-то время, а я решаюсь немного прогуляться возле Цитадели. Мой новый приятель в этот раз не составил мне компанию и, видимо, снова принялся за работу — привели новых заключенных.

Каэлис следил за мной боковым зрением все это время и потому, как были напряжены его мышцы, я понимала, что он беспокоится.

Я ожидала его недалеко от главного выхода, с тяжестью в груди и все тело протестовало моим намерениям. Но это было необходимо, даже понимая, что сейчас нам всем будет больно.

— Мне надо домой, — отрезаю я, когда мы остаемся наедине.

— Ты и так дома.

— Ты понял, о чем я.

Он сокрушенно выдыхает, а потом быстро сокращает расстояние между нами. Его голос дрожит, но я вижу, как он пытается подавить свою слабость и не делать меня заложником в этом мире.

— Пожалуйста, не поступай со мной так. Я ведь только тебя нашел.

— Не могу остаться здесь, — я ощущаю, как душа покидает тело, но продолжаю: — В смертном мире у меня есть родные, обязательства… даже собака Джеймса. Пусть он и говорит, что его она любит больше. Я не могу оставить прошлую жизнь и вернуться сюда. Мне надо… не знаю… подготовиться.

Каэлис не сводит с меня глаз. Он неподвижен, как изваяние, ожидая, какие еще слова я скажу, которые снова сломают ему кости. Я подхожу вплотную, утыкаясь в грудь. Его сердце не просто стучало — оно барабанило, как дождь по крыше.

— Я не смогу тебя защитить, если мы будем в разных мирах, Миарэ.

Заключив его в объятия, я еще крепче прижимаюсь к нему, запоминая аромат, который преследует повсюду. Каэлис обнимает в ответ с такой нежностью, что я ненавижу себя за это.

— Пожалуйста, пойдем со мной. Ты ведь можешь перемещаться между мирами.

— У меня есть обязательства перед Анав’а́лем. Я не могу надолго оставлять пост. Кто-то должен следить за вратами и переходами.

Я киваю, прекрасно осознавая, что он прав. Мне нельзя обижаться на него из-за этого… но внутри все равно что-то ломается.

— Сколько тебе нужно времени? — теперь его голос спокойнее, когда он пытается найти решение.

— Мне нужно придумать легенду, обзвонить всех клиентов и решить, что делать с лофтом.

Он зарывается мне в волосы свободной рукой, а потом целует в макушку.

— Если это всего несколько дней, я смогу приходить к тебе ночью. В остальное время… Джеймс сможет меня заменить.

Моя спина, плечи расслабляются. Я целую его грудь через рубашку, и из его рта вырывается рваное дыхание.

— Ты незаменим. Я буду рада видеть тебя в любое время.

Я отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза. Янтарный блеск потихоньку отступает, и снова появляется радужка серого.

— Из камер кто-то сбежал? — спрашиваю я, чтобы перевести тему и дать сердцу передышку.

Каэлис пожимает плечами.

— Я хочу ошибаться, но, видимо, действительно сбежали. Мне сообщат в течение суток. Если это подтвердится, у Кара́рга прибавится работы.

— Кара́рг — это один из Верховных? Он возглавляет Цитадель Нуля?

— Верно, — уголки его губ приподнимаются. — Ты быстро учишься. Как вернешься — разучим с тобой мавра́сский.

— Поздно. Кассандра уже занимается этим вопросом.

— Тогда ей придется подвинуться, — произносит он и его губы дрожат, пытаясь удержать звук.

Мы заходим в гостиную как раз в тот момент, когда остальные ужинают. В Доминионе к этому времени уже темно, и лампы в комнате горят на каждой стене, но больше света исходит от новой люстры. Она не такая королевская, как прошлая, но на ней много светильников, и свет более теплый.

Первый, кого я вижу, — Джеймс. Он сидит с набитым ртом и молча слушает, как Исмаил ему что-то рассказывает, при этом активно жестикулируя. Потом замечаю Кассандру и Самрэка, и мы с Каэлисом синхронно киваем им в знак приветствия.

— Садитесь, я распоряжусь, чтобы вам принесли тарелки и накрыли на стол, — мужчина встает из-за стола и уходит на кухню. И, наконец, когда мы садимся, друг обращает на нас внимание.

— О, вижу, ты жива. Поздравляю, — он подмигивает, а потом кладет в рот кусочек курицы.

— Они с Исмаилом хотели поспорить, вернешься ты или нет.

— Ничего подобного, это он меня подбивал. Я знал, что ты вернешься, — Джеймс неодобрительно смотрит на Кассандру, но потом улыбается. — Хотя надо было спорить.

— Жизнь моей жены не предмет для споров.

Я усмехаюсь и глажу его по руке — это происходит машинально, как жест, который я делала всегда.

— Это весело. Иногда споры необходимы.

Он выгибает бровь, нахально улыбаясь, а потом перехватывает мою ладонь и прячет в своей руке под столом. У меня вспыхивают щеки, словно мы делаем что-то недопустимое, но мозг посылает флешбеки из гардеробной, и теперь губы Каэлиса — единственное, о чем я думаю.

Мне требуется ледяной душ.

— Как все прошло? — спрашивает девушка. Она убирает волосы с лица, и не могу не восхититься ее красотой. Я понимаю о чем она спрашивает, но пока не готова произносить вслух то, какая я неудачница — метку сняла, а силу не получила.

— Я обзавелась новым другом.

Каэлис вздыхает, поглаживая большим пальцем центр моей ладони.

— У тебя не может быть друзей, кроме меня, — возражает Джеймс. Его карие глаза пристально изучают мое лицо, а голос сквозит наигранной обидой. — И чем он лучше?

— Всем, — отвечает за меня Каэлис, и мне приходится ткнуть его в бок свободной рукой.

— Будем считать, я этого не слышал. Так что за новый друг?

— Стражник тюрьмы. Он настоящий гигант, у него черные глазницы, тонкая кожа и руки свисают до земли.

— Монстр какой-то.

Сзади появляется персонал и начинает расставлять перед нами еду. Желудок одобрительно урчит, когда я вдыхаю ароматы сыра и тушеного мяса со специями, а потом взгляд сразу цепляется за карбонару, которая выглядит точно, как в мишленовских ресторанах.

— Он достаточно милый, — не соглашаюсь я, представляя, что они с Джеймсом нашли бы общий язык.

— Милый? — хором переспрашивают все. Я тем временем пожимаю плечами и наматываю на вилку спагетти.

— Еще он неразговорчив, но, кажется, я довела его своими вопросами до нервного срыва.

— Зачем? — Исмаил подвигает стул ближе к нам. Он и Джеймс делают странный обмен тарелками с какими-то закусками и салатом.