Читать книгу Боги спального района (Таисия Ишниазова) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Боги спального района
Боги спального района
Оценить:

5

Полная версия:

Боги спального района

«Этот человек – самоубийца», – поняла я.

– Рыжий, открывай, – обратился к нему седовласый. И Рыжий сделал то, чего не смог никто из жителей Приюта: легко открыл дверь, просто потянув за ручку. Походя, он бросил на бетон окурок, и тот еще долго остывал, иссякая дымом.

Последним на этаж поднялся мужчина с фиксой во рту и глазами такими же, как у Рыжего. За его спиной была гитара в черном чехле. За руку он вел мальчика, которого ласково называл Ванюшей. Этого человека знали Влад и Чахлый. Я, кажется, тоже знала.

– Саша, быстрей, – сказал седовласый и, впустив их в квартиру к Виджику, закрыл дверь.

* * *

Я сидела на лестничной клетке, от скуки рассматривая рисунок на собственном платье. Теперь я была в темно-зеленом платье, но узор остался прежним: клин неизвестных птиц, летящих в сторону вышитого солнца. Желтые нити тянулись в разные стороны. Гости, появившиеся с того света, так и не вышли, и судьба Виджика висела на четвертом этаже неопределенностью. Пока я была на пятом, мне и в голову не приходило, что испытания Приюта ждут не только меня, а всех. И что вообще будут какие-то испытания…

Я приложила ухо к двери, но по-прежнему ничего не слышала. В желудке заурчало от голода. Впервые за долгое время мне захотелось есть, и я отправилась в квартиру, где засели Чахлый и Влад. Из тьмы пролета на меня смотрел смутно знакомый парень в кепке. Это был он. Гопник с ножом, вспоровший Виджику память. Только теперь его анемичное лицо утратило всякую способность к ехидной ухмылке. «Он слишком долго был с Попрошайкой», – сообразила я и расслабила сам собой сжавшийся кулак.

– На, – протянул он мне что-то прямоугольное, завернутое в черную тряпку. – В качестве извинений.

Рукава его черной кофты были завернуты до локтя, и я рассмотрела его руки. Они были испещрены голубыми венами. В них текла моя кровь. Почему моя? Не знаю. Но поняв это, я без колебаний взяла у него подарок. Гопник тут же исчез в темноте.

И почему только мы с Виджиком не можем спуститься вниз? Кажется, даже Чахлый с Владом свободно перемещаются по Приюту и остаются с нами только из прихоти. В черной тряпке оказалось зеркало. Я боялась в него смотреть, поэтому решила, что сначала поем. Влад сидел на кафельном полу развороченной расселением ванной и поношенной тапочкой кидался в таракана. Тапка бессильно падала вниз, не попадая в цель. Казалось, они играют в шахматы на выживание. Таракан – сам себе ферзь, сам себе пешка – ловко уворачивался от Владовых бросков. Но Влад, кажется, не расстраивался.

– Он загадал, что если попадет в таракана, то Виджика попустит, – покровительственно сказал Чахлый откуда-то сзади.

– Так и есть. Таракан – символ неустроенности. Поэтому в Кузьминках только в усадьбе Голицына тараканов нет.

Махровая тапочка шлепнулась об пол.

Мне стало жалко. Кого – я и сама не поняла. Просто почему-то стало жалко, что все случилось вот так. Хотелось немедленно встретить Бога, который бы все объяснил, а лучше Попрошайку. Я впервые поняла, что иногда человеческая нежность сильнее смысла. Обошла стоящего в проеме Чахлого и села на полу в комнате. На их неизменной поляне давно расцвели граненые стаканы с запахом яда, белый хлеб, заветренная селедка под шубой – дешевый салат из «Пятерочки» с сомнительной майонезной верхушкой – и, конечно, Владова колбаса. Я плюхнулась на картонку, села в позу лотоса, как учил Бонза, и стала заедать свое одиночество. Селедка, к моему удивлению, в шубе все-таки нашлась, но свеклы и майонеза было куда больше. С хлебом вприкуску все не так уж и плохо. Сзади шептались Влад и Чахлый:

– Смотри, ест. Впервые.

– Тихо ты, не спугни. Пусть поклюет.

– Может, она уже готова к настоящим Кузьминкам?

– Не, – отрезал Влад. – Смерть же еще не пришла.

– А, ну да. Так это мы и на совет ее не возьмем?

– Бонза говорит, рано.

Я проглотила последний кусок хлеба, вытерла рукой майонезный рот и обернулась на шепот.

– Какой совет?

Влад сделал вид, что не слышит, и снова взялся за тапочки. А Чахлый, помявшись, все-таки сел напротив.

– Понимаешь, Птица… Без страха… к Смерти заявиться нельзя. Это она может, а наоборот не очень выходит. Ну, короче, я не особенно в теме. Это к Бонзе надо. Но если б Виджик в себе разобрался, было б попроще тебе. А ты вот на. – Он протянул мне вафельный стаканчик мороженого. Ванильный пломбир.

Я не помнила, когда в последний раз ела мороженое. Но кажется, кто-то смутно похожий на Чахлого уже угощал меня.

– Не, спасибо, Чахлый. Пойду я лучше посмотрю, что там с Виджиком.

– Как знаешь.

Он с удовольствием разорвал оранжевую этикетку, на которой веселая буренка помахивала хилым хвостом. Откусил пломбир и одной рукой откупорил бутылку рома. Услышав этот звук, из ванной тут же высунулся Влад.

– Без меня пьете?!

Возмущаясь, он шел к Чахлому, тряся животом, уже вытаскивая из кармана пластиковый стаканчик.

Стаканов им всегда было мало.

На лестничной клетке стоял дым. В дыму прятался Легион. Ветер, свободно гуляющий по пролету, совершенно не разгонял завесу. Я вышла из квартиры им навстречу.

ПТИЦЫНЫ СТРАХИ, ПОЭТОВЫ СТРАСТИ

– Смотреть-то будешь?

– Буду.

– И на нас?

– И на вас буду.

– А не страшно?

– Страшно… – Я помедлила. – Но вы же мои, да?

Гопники одобрительно заулыбались.

– Гляди, поняла. Мы – страх. А он всегда чей-то.

– Это мы неприрученные страшные, – выговорил наконец краснофутбольный. Тот, что жевал свои мысли. – Если приручить, так мы ничего.

– Да, я поняла.

Я действительно поняла. Они были мой страх, помноженный на темноту неизвестности. А теперь я их знала, у них в венах текла моя кровь. И, как меня, их вскормил спальный район. Я села на ступеньку рядом с квартирой, откуда должен был выйти Виджик, и достала из кармана зеркало. Гопники рассредоточились по площадке. Кто-то лузгал семечки возле вырванного с корнем и проводами электрощитка, кто-то метал ножи и тихо матерился. Ножи исчезали, пожираемые постоянной тьмой пролета. Я развернула черную тряпку. В зеркале было мое лицо: вытянутое лицо, зеленые, как у Чахлого, глаза и длинные светло-русые волосы на прямой пробор. Я была худой, даже осунувшейся, бледно-синие вены симметрично бежали по вискам. Мое лицо совершенно ни о чем мне не говорило. Кроме разве что возраста. На вид мне действительно было пятнадцать.

Дверь в Виджикову квартиру резко распахнулась.

– Видж!

Я уронила зеркало. Его ловко поймал один из гопников и спрятал в карман.

Заплаканные глаза маленького Поэта выглядели смертельно усталыми. И сам он казался чудом. Больным, победившим тиф или рак. К груди он прижимал стопку листов со стихами. Позади оставались болезнь, страх, его персональный госпиталь прокаженных в пустой квартире четвертого.

– Прости, Птица. Мне надо вину похоронить. Я сейчас схожу со всеми ненадолго. А потом вернусь.

Гопнички как-то незаметно смылись на пятый. Я в растерянности отошла от Виджика, уступая ему и Поэтам дорогу. Седовласый мужчина взял его за руку и повел по лестнице вниз.

– Только любовь, сидящая в теле, отличает человека от пейзажа. Все остальное – б******о, – объяснял он Виджику.

Они спускались вниз, в темноту, туда, куда мне путь был закрыт.

Я медленно поплелась в квартиру и рухнула на единственную кровать. Матрас запрел. Он пах плесенью, но сил думать, где искать новый, не было. Мне просто хотелось побыстрее заснуть.


Место

ДУХ МЕСТА И ЧЕЛОВЕК

Он любил баловаться со временем.

Через много лет после его смерти и за несколько лет от того, что происходило с Птицей, Князь Голицын, хозяин и дух спального района, шел по Усадьбе. Половины зданий, существовавших при нем, давно не было на карте Кузьминок, а те, что остались, разрушались за черными заборами, стенали под обещаниями скорой, но так и не случившейся реставрации.

Вид запустения печалил Голицына, но не лишал его сил. Князь проведал лошадей и задал им сена. Как рачительный хозяин, он ничуть не брезговал трудом, не кичился титулом и любил делать все сам. Он считал, что заботы о Месте и вверенных ему людях делают ему честь. Белая лошадь тепло фыркнула над самым княжеским ухом. Голицын примостил вилы к стене и стал наблюдать за Кузьминками. Мимо проходили люди. Они не видели Князя и о чем-то оживленно беседовали. Спустившись по горбатому кирпичному мосту, какая-то бодрая на вид пенсионерка в синем спортивном костюме остановилась и долго любовалась зеленью прудов. Голицын одобрительно улыбался.

От воды веяло приятной свежестью.

Но Князя интересовали далеко не все прохожие. Будучи при жизни человеком деятельным и склонным к благотворительности, он, как приверженец исторической памяти, и после смерти продолжал интересоваться забытыми. Причем прежде всего – собой.

Он сложил руки на груди и, пройдя несколько шагов, остановился возле небольшого островка загорающих. Он внимательно наблюдал за парой с ребенком. Женщина с длинными светлыми волосами, полноватая, красивая, стелила покрывало на землю. Мужчина же был высокий, худой и казался отстраненным. У них была девочка лет четырех. С зелеными малахитовыми глазами, в точности как любимые Голицыным пруды. Девочка была подвижной и, пока возраст не взял свое, умела замечать то, что видят лишь коты и дети. Она в упор смотрела на Князя. Именно ее судьба интересовала Голицына.

– Поля, аккуратнее, упадешь, – предупредила мать.

– Но первой упадешь ты, – грустно прошептал Князь.

Без желания самого человека вмешиваться он не мог. Князю оставалось только ждать, когда Поля подрастет и в ней проснется желание спастись.

Он галантно поклонился девочке, подбросил вверх неуместную, но красивую меховую шапку и тут же поймал ее, отчего ребенок залился смехом. Голицын подмигнул ей и прошел по тропкам Усадьбы прочь из прошлого. Впереди его ждал Зауров жигуль. При виде синей развалюхи Князь поморщился, но сел в старую колымагу. Кареты нравились ему больше. Заур обронил какое-то неопределенное междометие и с третьего раза завел мотор. Он вез Голицына в то время, где Птицын Приют уже существовал, а от музыкального павильона Усадьбы остался только главный вход с бронзовыми лошадьми.


Душа

ЭТО НЕ Я

Пока я спала, а Виджик хоронил свою вину и неслучившуюся Смерть, чтобы больше о них не думать, в Приюте начался совет. Бонза, как всегда в костюме, спустился на первый этаж и, одобрительно похлопывая по спине приходящих, приглашал всех на третий – в сердце Приюта, обитель духовности – в свою квартиру.

Квартира Кузьминского Бонзы была живая: в трубах шуршала вода, по проводам бежало электричество, скапливаясь в лампочке, как медленная смола в янтаре. В шкафах пылью дышали книги. От стен шло тепло. Влад и Чахлый, увидев такую благополучную по меркам пятого и четвертого квартиру, как жадные до мороженого дети или Пираты до женщин, побежали греться к теплым стенам. Непонятно, были ли в окнах стекла, но квартира хранила тепло. Я не понимала: как я, пребывая во сне на своем четвертом, могу знать, что происходит на третьем? Более того, слышать мысли каждого, кто пришел на совет, видеть каждое их движение… Я решила, что встреча с Попрошайкой изменила меня.

– Ну что, господа и дамы? – по-светски обратился ко всем Бонза, играя стаканом «Жигулевского». – На повестке дня два вопроса: что такое для нас Смерть? И пускать ли Птицу дальше? Начнем со второго.

Народ загудел.

Тетя Саня, до которой я еще даже не добралась, уютно расположилась на полу, вытянула перед собой натруженные ноги. Работенка у нее не из легких – санитаркой в семьдесят восьмой больнице. К вечеру она всегда была очень уставшей. Она ласково посмотрела на Пиратов: Чахлый и Влад – точь-в-точь два общипанных кота, один тощий, другой толстый – подставили спины теплой стене. Батарея-то была внутри. Они улыбались так же, как тетя Саня, и одобрительно качали головами. Растроганные то ли нашей дружбой, то ли теплом пристанища Кузьминского Бонзы. Тетя Саня видела в них безумных приютских котов. Дополнительно умилившись этой картиной, она заговорила первая:

– А чего думать-то, Жень? Пускай летит. Сколько можно девчонку мучить?

Дядя Женя, умудрившись не раскрутить лотос собственных ног, дотянулся поцеловать ей руку.

– Святая женщина!

Тетя Саня, засмущавшись, хлестнула его розовым полотенцем, и пышная прическа из коротких воздушно-пепельных волосков закачалась от смеха.

– У, черт галантный! Даром что Бонза!

– Ваш голос учтен! – провозгласил Бонза и посмотрел на остальных.

Чахлый с Владом продолжали кивать, все больше и больше напоминая мне кого-то, кого я потеряла и кому, кажется, была благодарна. Каждый раз это чувство смущало меня болью вертящегося на языке ответа. Ответа, которого у меня все еще не было.

– Свободы воли не существует! – радостно провозгласил Чахлый. – А значит, нечего думать – пусть летит. Мы ее отпускаем.

– Поддерживаю! Нет, настаиваю!

Они бы сказали что-то еще, но уже успели заложить за воротник непонятно как пронесенный с собой портвейн.

– На совете только безалкогольное. Со Смертью дело имеем, – наставительным тоном одернул дядя Женя.

– Она все равно еще не пришла. А ты, Бонза, – уже ханжа!

– Он не ханжа, а беспросветный эзотерик, – вмешался Неопределившийся.

Сегодня он, кажется, был генетиком. На его свитере свивалась в чью-то будущую судьбу цепочка ДНК.

– Я тоже считаю, что пора бы уже. И у тебя пускай не задерживается. Ты на нее дурно влияешь.

Дядя Женя покровительственно засмеялся, и янтарная лампочка вздрогнула над ним, как знак свыше.

– Итого, страх она уже обрела, а значит, можно приглашать Смерть.

– Да можно, конечно. Не тяни, Жень. Тебе-то тоже несладко. – Тетя Саня ласково посмотрела на Бонзу.

Он вдруг погрустнел, его двухметровая фигура вмиг потерялась на фоне нехитрого интерьера. Как будто у статуэтки Сиддхартхи Гаутамы оторвали одно из больших вытянутых ушей. Дядя Женя взял со стула бабочку, подаренную женщиной-рыбой, и грустно улыбнулся на ее свесившиеся с большой ладони крылья.

– О женщины! Ни одна из вас не может мне ответить, в чем смысл жизни. А я все равно не могу без вас жить.

– Ну началось… – недовольно протянул Физик.

На его коленках раскрытая тетрадь обрастала какими-то формулами.

– Женщина не обязательно дает счастье. Но обязательно – область исследования. А вот научный эксперимент – это да, это смысл жизни.

Взлохмаченный и Неопределившийся вырвал Бонзу из лап его персональной тоски, и тот снова глинтвейново засмеялся. Бабочка была водружена на спинку стула как знак прошлой любви.

– Ну раз так, – он встал, – пора начинать.

– Пора, Бонза, пора. А то мне завтра на смену. Да и девчонку жалко. Вы, мужики, по-простому-то не умеете.

Тетя Саня ласково и как-то по-матерински похлопала Бонзу по плечу.

– Вон и Поэтика запугали. Совсем дите ж.

– Дите, да не дите, теть Сань. Поэту смерть желаннее жизни. Ты же знаешь.

Единственной, кого дядя Женя не воспринимал как объект для духовных наставлений, была тетя Саня. С ней он общался на равных. Простая пышнотелая женщина с понятным и добрым смехом имела больше власти над духовностью Приюта, чем вся Физикова наука. Так уж устроен любой Бонза в спальном районе.

Пригревшихся Пиратов, уже изрядно датых, отлепили от стены. Все собрание Приюта высунулось в провалы окон. Стекол у дяди Жени все-таки не было.

Во дворе, среди потерянных листьев и обезумевшего дождя, Виджик, окруженный Поэтами, копал могилу для собственного желания навсегда исчезнуть. Седовласый Поэт глядел адмиралом. Он с видом знатока учил Виджика, как лучше копать. Остальные Поэты, наделенные Даром, но проигравшие жизни, расположились вокруг.

Мужчина с мальчиком усадил того недалеко от Виджика и начал что-то играть на гитаре, золотая фикса то появлялась, то скрывалась в слогах его грустных и отчаянных песен. Позвякивая, разрывали тишину Виджиковых слез два колокольчика, привязанных к грифу. Рыжий поэт со шрамом закурил. Молодой мужчина в черной водолазке нервно и резко встал и опустил сложенные листы поэмы в могилу. Виджик потянулся достать ее, но, увидев название, выпрямился и передал лопату седовласому Поэту. Он понял: пора начинать.

Кузьминки содрогнулись от кашля прохожих.

– Смерть дышит холодом, потому что сама по себе – дело одинокое, – произнес Бонза.

– Как-то не по-буддийски, – возразил Физик.

– Мне можно, – засмеялся дядя Женя и осушил стакан. Безалкогольное легко прокатилось по его горлу, как слезы по лицу маленького одиннадцатилетнего Поэта.

По Кузьминкам, согласно ветрам и пророчествам, шла Смерть. Возле нее крутился гопник. Тот самый, что пугал Поэта ножом. Гопник юркнул шакалом за дерево. Ему не нравилось идти у всех на виду. Страхов должно быть много, чтобы сбиться в стаю, но если он один, то смотрящие делают его мельче.

– Проснулась, Птица? – поднял голову к потолку Бонза. – Смотри в окно. Твой страх снял с Виджика вину.

Как шествует Смерть, видели все, но никто из нас не понимал, что́ она, и не смог бы ее описать. Слова были бедны и голодны, а Смерть черна и полна. Она была предчувствием, а не персоной. Она была даже не мифом, но его скрытым смыслом. Были видны ее признаки: боль, болезнь, распад, но не она сама. Каким-то подкожным чутьем кузьминские знали ее, даже не будучи знакомы лично. Это заслуга Попрошайки. Все, кто встречал Попрошайку хотя бы раз, понимали, что значит «Ныне отпущаеши раба Твоего по глаголу Твоему с миром», даже если они были мусульмане, даже если они были атеисты, даже если они были гопники. Попрошайка наделяла знаниями, далеко превосходящими по силе любой разум. Ведь она умирала каждую секунду, если мы не брали ее нежность для своего общения. Даже Физик, исповедующий науку как религию, и тот стоял притихший, забыв записать в тетрадь свои наблюдения.

Я отлепила себя от старого матраса, прошла к тому, что называлось в Приюте окном, и высунулась в темный пролет. Холод неприятно и быстро отогнал от меня последний сон. На голову летели мелкие брызги, волосы тут же намокли. Холодная капля медленно ползла по пробору и стекала на лоб. Теперь я видела все еще четче и яснее, чем во сне.

Виджик выкопал яму под большим деревом, из-за его черного намокшего ствола вышел гопник с ножом в руках. Я чувствовала, что Виджик дрожит, и его мурашки бежали по моим рукам. Но седой Поэт положил руку на плечо Гопника. Тот отдал нож Виджику и тихо сел рядом с мужчиной в черной водолазке – тем, кто положил в могилу поэму «Полина». Туда же Видж аккуратно положил нож. Мне стало легче. Почему-то мне стало легче. Дождь разошелся сильнее и залил мне лицо. Я закрыла глаза и поняла, что теперь смогу спуститься на третий.

Виджик взял лопату.

Я спрыгнула с подоконника.

Первый ком земли упал на белые листы поэмы и металлический нож.

Я вышла в темный коридор.

Виджик последний раз вонзил в землю лопату.

Я нащупала лестницу.

Поэты встали со своих мест.

Я стояла на первой ступени.

Рыжий протянул Виджику синюю потрепанную тетрадь.

Я вдохнула и побежала вниз, стараясь не думать, что могу промахнуться.

Был вечер, на четвертом расстелила хвост пушистая тьма, и ею заканчивались не только лестницы, но и все помещения. И так было всегда, но не сегодня. Возможно, Кузьминки просто забыли, что сегодня – это сегодня. А возможно, это не я спускалась сейчас с лестницы, уверенно наступая на черноту собственной тени, которую не могло разглядеть солнце, потому что на четвертом его не существовало. Это была какая-то другая Птица. Смелая и бесстрашная, счастливая чужой свободой.

Во дворе Видж прощался с седовласым Поэтом.

Я опустила ногу на лестничную площадку.

Загорелся свет.

На меня смотрела красная цифра «3».

СОВЕТ, ПРОДОЛЖЕНИЕ: ПОХОРОНЫ САМОУБИЙСТВА, ВИНЫ И ЧЬЕЙ-ТО МАТЕРИ

Квартиру Бонзы вычислить оказалось нетрудно. Она была с дверью. На черном дереве, нацарапанный ключом, возлежал Будда. «Это как раз перед паранирваной или париниббаной – зависит от языка», – уточнил как-то дядя Женя. Я потянула ручку вниз, и дверь легко распахнулась. Запах пряных благовоний ударил в нос – сразу чувствовалось, что в квартире живут люди. Теплый свет падал на аскетичный коридор, в котором ничего не было, кроме старых обоев песочного цвета, но и они выглядели как-то одухотворенно.

В комнате под яркой янтарной люстрой на пустом полу сидел обезумевший Приютский кот, как всегда, пришедший в поисках тети Сани. Он беспечно отмывал свою пегую шерсть, пока приютские наблюдали прощание Виджика с Поэтами. Смерть ушла внезапно, так же, как приходила. И лишь болезнь – ее извечная вестница и предшественница – собирала с Кузьминок последнюю дань: кашель прохожих и промозглые сумерки.

– Ну наконец-то! – воскликнул Физик.

Он первым отошел от окна и побежал меня встречать, лихорадочно шепча на ухо:

– Не засиживайся у Бонзы. Мозгу вредна интоксикация от непроверенных фактов.

– Поздравляю, Птенчик, – тепло обняла меня тетя Саня. Я вспомнила, как она укладывала меня на пятом, когда Заур впервые привез меня в Приют.

– С прилетом!

– Хитрый вы, дядя Женя. Я во сне все слышала. Это вы решаете, пускать меня ниже или нет.

Они засмеялись все разом и так дружно, как никогда прежде. Даже Физик, кажется, забыл, что находится в месте скопления ненаучности и эзотерики.

– Ты, Птица, запомни: пока ты не сделаешь шаг навстречу, даже самой себе, никто тебе не поможет. – Дядя Женя весело и по-хозяйски указал мне на софу на кухне: – Твое новое спальное место.

Впервые у меня были свет, вода, тепло и так много людей вокруг.

– Спасибо. А когда Виджик вернется?

– Сейчас придет, – опередила Бонзу тетя Саня и достала из сумки теплые пирожки с картошкой.

Желтые, с оранжевыми спинками и сладким запахом еды, они казались мне лучшим подарком на свете.

– С чайком вот попьете, как Поэтик вернется.

Пирожки, словно новорожденные, спеленатые в целлофан, теплой тяжестью легли мне в ладонь. Тетя Саня взяла на руки пегого кота и, подумав с минуту, поманила с собой Чахлого и Влада. Пираты, как заговоренные, блаженно поплелись за ней.

– Этих тоже пока заберу. Нечего детей пьяными рожами смущать.

– Святая женщина! – только и повторял дядя Женя, закрывая за ними дверь.

Физик под шумок смылся, первым исчезнув в пролете. Шаги за ними еще не стихли, а на пороге уже появился Видж. Я не узнавала его глаза. Раньше они казались мне блоковскими, но теперь в них поселилось что-то еще – что-то, что, кажется, блестело только в медовых глазах Попрошайки.

– А, – дядя Женя заметил мое недоумение, – это опыт. Смерть и потеря делают человека другим. Теперь Виджик готов к жизни куда больше, чем раньше.

Виджик выглядел тихим и освобожденным. Как будто болезнь действительно только что покинула его тело. Он вошел и тихонько сел на пол возле меня. Дядя Бонза, как будто так и задумано, взял из шкафа какую-то книжку и удалился в соседнюю комнату. Прежде чем уйти, он снова наполнил стакан безалкогольным «Жигулевским» и потрепал Виджика по голове.

– Долго не засиживайтесь, свет погаснет, как только я дочитаю сутры.

Я кивнула ему и села напротив Виджика. Он, кажется, впервые увидел меня. На синей футболке кое-где остались пятна грязи и земли.

– Я ее похоронил.

– Кого?

– Свою вину. И твою тоже. Нашу, в общем. А еще желание умереть похоронил.

– Это хорошо… Я тут уже ничего не понимаю, Видж, я вижу и слышу все, что делается в Приюте. Ты чуть не умер, гопники оказались моими страхами…

Я почувствовала, что дыхание кончилось раньше, чем слова. Захотелось плакать.

– Я так испугалась, что ты умрешь!

– Прости, Птиц. Мне было страшно. И я хотел тебя защитить… но Поэты для этого не годятся. Хотя вот они смогли. – Он кивнул в сторону двери, имея в виду тех Поэтов, кто помог ему похоронить и смерть, и мысли о ней. – Они настоящие. А я – пока нет.

Он говорил отстраненно и немного замедленно. Но с каждым словом оттаивал потихоньку. Сначала он рассказал мне про Поэтов. Каждый из них пожал ему руку, прежде чем снова навсегда исчезнуть, а главный у них был седовласый. Я спросила у Виджика, почему именно он, и маленький Поэт сказал, что седовласый единственный среди них, кто дожил до старости и принял Смерть, хоть очень ее боялся. А старость – это очень непросто. Особенно если ты Поэт и живешь под тяжестью Дара.

Во дворе газанул синий жигуль. Деревянные четки наверняка, как обычно, скользили по лобовому, отстукивая новый ритм. Заур был высок и строен. Он вез Поэтов в сторону Волгоградского проспекта, оставляя позади поворот на Есенинский бульвар. И я все это почему-то не видела, а чувствовала, всей собой знала, как знал каждый приютский.

bannerbanner