Читать книгу Боги спального района (Таисия Ишниазова) онлайн бесплатно на Bookz
Боги спального района
Боги спального района
Оценить:

5

Полная версия:

Боги спального района

Таисия Ишниазова

Боги спального района

Дизайн обложки и иллюстрации Дианы Левандовской

В оформлении обложки использованы фотографии MAK / Pacha パチャ Shot’s / Unsplash


© Таисия Ишниазова, 2026

© Диана Левандовская, иллюстрации, 2026

© ООО «Издательство «Лайвбук», 2027

Вместо предисловия

У каждого есть свое место. Свое. Как человек или книга. Что-то исключительное в своей принадлежности нам. Что-то, над чем не властвуют чужой взгляд, мнение, шаг.

Кузьминки. Полукриминальная опухоль на юго-востоке Москвы. Пасынок Выхино, приемыш Текстильщиков. Мое маленькое Макондо. Мое место.

Часть первая. Приют


Душа

Я. ТЫ. И ГОЛОСА В ГОЛОВЕ

Я с трудом открыла глаза. Надо мной болталось темное небо в решете из листьев. Провела рукой – подо мной асфальт. Его выщербленная поверхность из-за мелких трещинок на ощупь напоминала засохшие зерна творога. Было холодно, и кожа стала гусиной, но асфальт почему-то казался теплым. Теплым он был недолго и, как я быстро поняла, от моей крови. Мне, кажется, пробили голову.

Я помнила, как слипшиеся волосы приставали к мокрому от крови лицу, а вокруг рта и левого глаза щипало. Потом сознание меня потеряло, и мы больше не выходили на связь. Ни того, кто меня избил, ни того, кто выбросил, не вспоминалось… Я попыталась привстать, но, видимо, мне сломали и ребра. Как минимум два. Никогда не думала, что кости могут так болеть. Медленно, чтобы не выронить саму себя, легла обратно, снова попав в теплую лужицу крови. Каждый вдох отдавался внутри больным дребезжанием. «Ну и ладно, – подумала я, – еще полежу». Жаль только, запах вокруг какой-то чересчур отвратительный. Осторожно повернула набухшую голову, пытаясь осмотреться. Затекшая шея с трудом поддалась, и мне открылся смутно знакомый вид. Пятиэтажки исподлобья смотрели на дремлющую перед рассветом улицу. А, все понятно. Это Шумилка. Улица Шумилова. Зеленая крытая помойка в начале дороги. Я лежала вдоль одной из ее стенок, утыкаясь локтем в железо. Но это неплохо – значит, до дома не так уж и далеко. Помнить бы еще, где именно находится дом…

Но я не корила себя за беспамятство: не забыла, что живу в Кузьминках, – и этого достаточно. Оставалось понять, как меня зовут, сколько мне лет и что-то еще… В общем, мелочи жизни.

Я, насколько это возможно, удобнее легла на покалеченном асфальте и, старательно не замечая кислого запаха помойки, стала ждать, пока рассвет расползется по району. Рассвет делал это так медленно, что я несколько раз засыпала и просыпалась вновь, пока он внезапно не оказался на небе, как бы невзначай опрокинувшись на всю улицу. Точно так же морщины вдруг показывались на лице Заура, когда ему становилось грустно.

О, Заура я вспомнила – замечательно!

Когда утро окончательно выползло из подворотен, на Шумилке появились люди. Они спешили на работу, покидая спальный район ради фешенебельных. Быстро устав от грязно-зеленых подтеков на стенке мусорки, я попыталась отлепить щеку от асфальта. Кажется, кусочек кожи остался на нем. Если бы я была наивной, то верила бы, что люди вот-вот бросятся ко мне на помощь, но я отчего-то знала, что они не могут этого сделать. Впрочем, в Кузьминках все знают: помочь, когда человек должен справиться сам, – отказать ему в уважении. Вздохнув, я стала изучать проходящих.

На людях спального района было нарисовано много эмоций. Женщина сорока с лишним лет с завивкой и ядрено-желтым пакетом в руке несла на себе любопытство, бабушка из соседней пятиэтажки, волочащая тележку размером с собственный горб, – жалость. Дважды она останавливалась возле меня и дважды брала себя в руки, возвращаясь к намеченному маршруту. Ужас отпечатался на интеллигентного вида мужчине, его кожаный портфель едва не задел меня по носу. Презрение явно испытывала аккуратная дама в черном костюме. Но у нее, слава богу, зазвонил телефон, и она быстро выбросила меня из памяти, как я выбросила из своей много важного. Сочувствие и мысль «Слава богу, не со мной», не скрываясь, пробежали по лицу девушки лет двадцати со смешной вздымающейся челкой.

Я медленно подтянула ногу, чтобы она не мешала прохожим. Утро помогло разглядеть не только людей, но и себя. Оказалось, на мне легкое зеленое платье с мелким рисунком: какие-то птицы летели на юг, но выходило, что попадали в кровавую лужицу. Это у меня еще и колени разбиты. «Прекрасно», – сыронизировала я. Мысли, медленные, набухшие от гематом, катались где-то в затылке. До лба они не добирались, поэтому встать мне все еще было лень.

Когда толпа работников трудового фронта схлынула, надо мной вновь нависло набитое облаками брюхо небосвода. Других развлечений, кроме него и боли, у меня не было. Утреннее небо угодило аккурат в мелкую сетку листьев раскинувшегося над помойкой ясеня. Его мерное покачивание убаюкивало. Я решила еще поспать. Впрочем, избитый организм решение принял сам. Чернота век стала маняще-мягкой – никогда бы не подумала, что это так приятно – просто лежать на асфальте с закрытыми глазами. Даже зловоние, слившиеся воедино с жужжанием летней мухи, не могло меня выдернуть из небытия. Я заснула.

Жужжание и вонь, может быть, и не могли, а вот стук палкой и пинок под бок – еще как! Стон выбежал из меня, как ошалевший грызун из лабораторной клетки. Он ощутимо пронесся из гортани прочь, оттаптывая связки, и махнул куда-то в сторону Зеленодольской улицы. Он же и разбудил окончательно. Эх, сейчас бы дольку арбуза из палатки возле метро, а не вот это вот все. Но сейчас ты – мое все. Я смотрела на ты. Или шла на ты. Хотя в моем случае даже ползти на ты выходило скверно, поэтому я просто смотрела. То, что я называла «ты», оказалось Бабой Лидой. Баба Лида – это F.20 нашего района. В Кузьминках все знают, как расшифровывается F.20. В Кузьминках вообще все все знают, лишь иногда забывая об этом из-за частого употребления беленькой.

– Чего лежишь-то? Слышь? – Она ткнула меня палкой в бок. – Бога потеряла? Или это Он тебя упустил?

– М-м-м, – промямлила я. И красное соленое варево потопило звуки во рту. Я откашлялась.

Ну а что тут еще скажешь? Во-первых, не очень и получалось – все болело. Да я и не видела никогда, чтобы синяки разговаривали. А я была именно им – большим синяком, вросшим в помойную стенку. А во-вторых, с Бабой Лидой мы и раньше не особенно часто беседовали. Она по большей части бегала вдоль машин с кастрюлей на голове и била их своей длинной палкой, пытаясь остановить век надвигающейся цивилизации. Потом ее загребли в ПНИ, а оттуда, как известно, не возвращаются. Но Баба Лида еще до F.20 всю жизнь провела в Кузьминках, поэтому она вернется откуда угодно. И она вернулась.

– Ты, фыть, фыть, – то ли свистнула, то ли плюнула, – не это! – Баба Лида постучала по кастрюле на голове. Кастрюля блеснула на тусклом солнце. – Бога ищи. Вставай и ищи. – И посмотрела на меня очень осмысленно.

Из-под черной ручки алюминиевой кастрюли два ее карих глаза выглядели как-то слишком разумно для той, кем она была. Так разумно, что я подумала: а живет ли вообще в Кузьминках Бог?

В позвонках заныло.

Вот, скажем, Баба Лида. Женщина то ли семидесяти, то ли восьмидесяти лет, которая сейчас, летом, стояла надо мной в старой шубе, в тапочках, в трех платках на голове, сверху на которые надета кастрюля. Впечатляющая женщина.

Раньше Баба Лида жила обычную жизнь. Мужа, как водится, у нее не было, зато был сын. Хирургом работал. Работал-работал да умер. Прямо во время операции. Все засинело у него перед глазами, зазвякало, скальпели – то ли звеняще, то ли зловеще – упали из рук, и перепуганные медсестры не знали, что делать: спасать пациента или врача. Ребята-санитары сориентировались быстрее – подхватили сына Бабы Лиды крепкими руками в одинаковых зеленых рукавах и унесли в соседнюю реанимацию. Но было уже поздно. Как ни мой руки с хлоркой, как ни плачь – что выдумал, то и случилось. А сын Бабы Лиды не очень-то счастливый был и выдумать себе счастье не умел. Зато со смертью проблем не возникло.

«Смерть всегда внезапна, даже если ожидаема», – сказала себе Баба Лида и начала потихоньку сходить с ума. Нашла она Бога в своем безумии или сбежала туда от него, я так и не поняла, но сил спросить не было.

И почему я про нее все помню, а про себя – ничего?

Я вновь безуспешно приподняла тяжеленную голову и тут же уронила обратно.

К этому времени глаза Бабы Лиды уже потеряли всякую разумность. Она снова ритмично шаркала тапочками и колотила палкой ближайший куст. Как в детстве, когда хотелось наказать крапиву за ее жгучесть. Куст безутешно ронял рваные листья, шипел и шуршал, оказывая сопротивление. Баба Лида наказывала своей палкой весь мир. Учила его правильным представлениям о справедливости.

– Кхм, – что значило «пойду поищу», почти сказала я и подняла вверх сразу обе руки. Надо же было понять, есть они у меня или уже не очень. Оказалось, что есть.

– Птица, – сказала Баба Лида, ткнув пальцем в мою сторону. Звонко ударила себя по бликующей кастрюле и, как молодая, кинулась во дворы. Полы ее шубы волочились по асфальту.

Я думала, что она ушла навсегда, но она убежала, чтобы разговаривать с голосами. Громко и с разными интонациями – так она выясняла правду.

В моих Кузьминках всегда говорили: если Баба Лида сказала, значит, так и есть. Баба Лида сказала, что я Птица, – значит, Птица. И должна найти в Кузьминках Бога… Это почему-то принять было труднее. Мои руки, все еще поднятые, казались двумя общипанными палками. Если я и птица, то, видимо, курица. А вчера меня резали на суп, но недорезали. Или мне так казалось, потому что небо с утра такое суровое…

Утром в Кузьминках у неба всегда лицо районного правосудия. Ужасное, немилосердное и немного пропитое лицо. Его ночная версия была ко мне куда добросердечнее. Если и есть Бог в нашем спальном районе, то он, вероятно, тоже очень любит спать.

Сухожилия трещали, как бельевая веревка от стирки в дешевом порошке. Через бог знает сколько часов, как меня покинула Баб Лида, я наконец смогла подняться. Опершись все о ту же зеленую помойную стенку, я тупо смотрела перед собой, едва-едва выдерживая вертикальное положение, пошатывалась от боли. В поисках чего-то знакомого ощупывала взглядом улицу, но никак не могла найти того, что можно использовать как тележку для транспортировки подбитых птиц. Платье прилипло к саднящим коленям. Кое-где кровь запеклась и казалась коричневой. Кузьминки угрюмо смотрели на меня в ответ своими динозаврами-пятиэтажками. Каждая мысль весила не меньше тонны. Машин не было, знакомых людей – тоже. Время медлило и не посылало никого подходящего. Но Бог, где бы Он ни был, время от времени все-таки просыпался.

На синем жигуленке с лобовым, увешанным деревянными четками, по Шумилова ехал Заур.

ЗАУРОВА АФАЗИЯ. ПТИЧЬЯ ПАМЯТЬ

Заур в Кузьминках больше пятнадцати лет. Мы дружили, это я помнила наверняка. Возраст Заура невозможно определить точно, потому что он не знал его сам. Его внешность менялась в зависимости от настроения. Впрочем, как и у многих жителей спальных районов. Сегодня лето. Синий Зауров жигуль весело катил по Шумилке, а значит, Заур заработал денег и утро принесло ему хорошее настроение. Поэтому он вышел из машины высоким и стройным, а не как обычно – неуклюжим и обрюзгшим. Синяя джинсовая рубашка поверх черной футболки – стандартный прикид – подчеркивала его природную скромность. И даже ноги сегодня не выглядели кривыми, а морщины – глубокими. Заур этим утром был счастлив, и жаль, что я испачкаю ему кровью машину.

Речь Заура невозможно понять по двум причинам: он плохо знает русский, и у него афазия. Кажется, свой первый инсульт он заработал еще до приезда в город. Понять его умудрялись лишь те, кого он часто подвозил. Национальность Заура тоже определял не он, а люди, которые с ним говорили. Если его убеждали «ты, брат, наш, дагестанец», Заур радостно кивал. Когда ему говорили, что он грузин или армянин, – точно так же соглашался. Однажды два таджика, увенчанные тюбетейками, как свечки фитилем, пробовали доказать Зауру, что он русский. Заур согласился и на это. А я знала, что ему все равно, какой он национальности. Зауру главное, чтобы он был порядочным человеком. Степень своей порядочности он определял по письмам и звонкам дочери. Если дочь улыбалась, его глаза молодели. Если же плакала, Заур уменьшался в росте, круглел и становился неуклюжим, как его речь. Все заработанные деньги он отправлял ей, тетке, ее воспитавшей, и внукам. В деревню где-то в горах, где дочь сама открыла библиотеку.

– Ты-как-те-бя-кто-бо-лит-где? – барабанил Заур и утрамбовывал меня в машину.

К этому времени я обрела голос, но так и не нашла память. В голове шел проливной дождь из мурашек, и его гул заполнял уши. Я заставила язык сделать сальто наверх, просто чтобы найти небо. Разлепила губы, повертела головой и на таком же тарабарском ответила:

– Ммм… номально. Не помнишь имя н-мое?

Язык скользил по небу, как солдат, оглушенный внезапным взрывом, – не ориентируясь в себе самом.

– Летать, Птица, – без запинки ответил Заур и перетянул меня ремнем безопасности.

Избитое тело заныло.

Ну, значит, правда Птица. Отлично. Осталось понять, где я живу. Но вместо этого я почему-то спросила:

– Ты в Бога н-веришь?

Уже повернув в сторону Есенинского бульвара, Заур сказал «да».

– А в Кузь… тут Он живет? – Я тщетно пыталась поймать ритм Зауровых четок, чтобы заговорить боль.

Вместо ответа Заур долгим взглядом посмотрел в лобовое стекло с отражением похмельного неба. Когда светофор озарился желтым, он сказал:

– Всех-Бог-Сво-й.

И нажал на педаль газа чуть раньше обычного.

По машине разлился зеленый запах синтетической елочки. Заур, видимо, знал, в какую часть района возят таких, как я.

«Он везет меня в Приют», – шевельнулась в затылке моя битая мысль. И я с ней согласилась.

ПРИЮТ. КУЗЬМИНСКИЙ БОНЗА

Жигуленок легко подпрыгивал на лежачих полицейских, а во мне как-то слишком свободно подпрыгивали кости. В окне промелькнул памятник Есенину. Поэт стоял, романтично закинув мраморный пиджак за спину. Заур свернул в автобусный отстойник. Там стояли синие автобусы, как послушные овечки с закругленными лбами в ожидании пастыря. Кое-где в открытых окнах мелькали их прикорнувшие водители. Чума реновации уже ходила по этой части Кузьминок. В прошлый ее рейд район покинули три пятиэтажки. Две из них – в самом начале Шумилки. Заур возился с моим ремнем, пытаясь отстегнуть, лишний раз не задев сломанные кости. Я старалась не плакать от боли, отвлекаясь на собственные размышления.

Благодаря реновации появился Приют. Район был усыпан домами, из которых уже переселили жителей. Пятиэтажки стояли в очередь за смертью, ожидая, когда круглая точная гиря ударит их в роковой бок и освободит место новым красивым высоткам.

Я зажмуривалась от боли, пока Заур освобождал меня из-под тугого, черного машинного пояса, и жалела, что помню странные вещи, но совсем не помню собственную жизнь. Как будто об этом месте я знала больше, чем о себе. Впрочем, и в этом я, кажется, ошибалась.

Заур легко поднял меня на руки и повернул лицом к пустующей пятиэтажке. Серый бетонный коробок с вычищенным нутром. Черными провалами окон он как-то больно смотрел мне в самое сердце. Или больно мне было оттого, что я всю ночь лежала избитая на асфальте? Заур направился в сторону нежилого дома, а я с каждым его шагом теряла надежду понять, что происходит. Кусок арматуры торчал в одном из окон пятого этажа, словно гигантский палец.

– Мать твою, Заур! Чего с ней стало-то? – с порога ошарашились неуместные жители пустого дома.

– Не-з-нает. По-мо-гите.

На этих словах мое сознание снова отключилось, но как-то не до конца. Сквозь флер обморока я чувствовала, как сомнительной эстафетой меня передавали с рук на руки, доставляя до пятого, самого верхнего этажа приговоренной к сносу пятиэтажки. Это и есть Приют. Забыть его невозможно, даже если мне сделают лоботомию. Время позволило себе не помнить про Приют, но что о нем думал Бог – неизвестно. От боли я попала обмороку не в то горло, куда-то в левый его карман, раз маленькая ниточка сознания все еще тянулась от меня к реальности. То же, видимо, произошло с Приютом и временем: он был в нем и не был одновременно.

Кто-то неузнанный, но очень теплый внес меня в пустую квартиру, похожую на обугленный прямоугольник. Кажется, это тетя Саня… Она уложила меня на кровать, отчего та железно вздрогнула под сырым матрасом. С левого края стены в мою сторону свисал уцелевший кусок коричневых от воды обоев. Лето выдалось дождливым, а на верхних этажах всегда протекала крыша. Я повернула не до конца сознающую голову: в полуразрушенной комнате прямо на бетонном полу стояли три кровати. Моя и еще две. Они очень напоминали больничные. Больше не было ничего, кроме лохмотьев газет и осколков кафеля, разбросанных на полу. В бетонной стене напротив из двух черных дырок торчали никуда не ведущие, как будто отгрызенные провода. Из того, что раньше называлось окном, сильно дуло.

Почему-то я многое знала про Приют. Странно, но я считала, что в нем было все, что нужно для жизни. Перед тем как закрыть глаза, я поняла, что проваляюсь тут неделю, пока не поверю, что могу встать и идти.

– В спальных районах все болезни случаются так: кто хочет – болеет, кто не хочет – здоров, – напомнила тетя Саня. Она подоткнула под меня какое-то одеяло.

Она казалась добродушной из-за полноты, старого фартука и закинутого на плечо полотенца с безвкусным розовым орнаментом. Тетя Саня перекрестила меня и вышла из голой комнаты. В дверном проеме мелькнула шапочка ее серых волос.

Мучительно было лежать на сыром матрасе, кололось одеяло и болело все разом, от несчастной макушки до кровоточащих коленок, но тяжелее всего было видеть знакомые лица, знать о них все, но как будто не узнавать себя. А если не до конца помнишь, кто ты, то можешь ли вспомнить других?

Первый, к кому я хотела пойти после выздоровления, – Кузьминский Бонза дядя Женя. Я лежала под ворохом тяжелых колючих одеял и верила, что больна. Двумя этажами ниже дядя Женя умывался под запах пряных благовоний и верил, что он – бонза нашего района. Я крепче завернулась в одеяло и стала то ли вспоминать про Приют, то ли рассматривать его, не размыкая глаз.

Дядя Женя действительно умывался. В его квартире были свет и вода, пятиэтажники часто ходили к нему за этими благами. Если, конечно, могли себе позволить спуститься, потому что Приют – это только набросок дома, шарж на него, но никогда не Дом. И совершенно непонятно, дядя Женя – бонза потому, что близок к Богу, или бонза по форсу, самопровозглашенный?

В темных недрах его книжных шкафов стояли тысячи книг. А может быть, даже больше. Говорили, он целых тридцать дней таскал их сюда по ночам, когда его бросила жена. Тонкокостная женщина с рыбьими глазами. Такие обычно умопомрачительны для мужчин: никогда не знаешь, она глубоководная хтонь или веселая рыбка-бананка. Супруга дяди Жени – актриса театра. Губернский театр – жемчужина Кузьминок. Каждый уважающий себя спальнорайонник хвалился им, выпив больше нормы. Все-таки не во всех районах Москвы есть театр под руководством знаменитости. А Безруков, который в глазах кузьминских жителей навсегда остался Сашей Белым, очень даже знаменит. Именно там, в центре культурной жизни района, и служила благоверная дяди Жени. Он сильно ее любил и только после низкого поступка супруги – полуночной измены – смог раскрыть в себе духовность.

«Тернисты пути к осознанной жизни…» – говорил дядя Женя и, молитвенно складывая руки, черпал воду, чтобы умыться. Она благоговейно стекала по его немного лохматым рукам и звонко капала, разбиваясь о бирюзовые обломки кафеля. В комнате на единственном стуле (дядя Женя предпочитал сидеть на полу) аккуратно был сложен его костюм. Черная тройка. Замшевая бабочка – подарок женщины-рыбы, который рука дяди Жени не поднялась выбросить, – занимала почетное место на спинке. А на шее Бонзы вместо замшевой бабочки теперь сияла золотая цепь, которую он носил не снимая. Она слегка виднелась сквозь его белую и всегда глаженую рубашку. Бабочка, зацепившись за спинку, аккуратно сидела на стуле и ждала Кузьминского Бонзу домой с очередных утомительно-вдохновляющих проповедей. Ждала так, как должна была ждать женщина-рыба, но всегда выходило наоборот: репетиции, пыль сцены, софиты…

Дядя Женя хорошо сложен: два метра ростом, широкоплечий, с густыми черными волосами, усами с едва заметными сединками и теплыми, как ранняя осень, карими глазами. Баба Лида сказала бы: «Дура-рыба» – и пошла прочь, ритмично стуча палкой по асфальту. Дядя Женя, будто услышав ее, ответил: «Но рыба дурой никогда не была, она была актрисой, а я, Женя, – Бонзой. Нам просто не суждено быть вместе». Так сказал дядя Женя и себе, бросил работу в шиномонтаже, оставил все, что имел, бывшей жене и навсегда вышел вон, в кузьминскую ночь.

Именно в тот исполненный обиды и предательства вечер в его осенних глазах и поселился ноябрь. С ним он бродил под подбитыми фонарями среди беспризорных собак и котов, цитируя наизусть сутру сердца. Трезвый от разочарования и пьяный от душевных мук. Местный фонарь одиноко проливал на него желтоватое благословение вперемежку с шуршанием умирающих мотыльков. Сутра сердца вспомнилась ему, потому что собственное его сердце болело так сильно, что одно не справлялось. Дядя Женя мог умереть от его остановки, и нужно было новое, дополнительное. Тогда-то Кузьминки и привели его в Приют. Он просто набрел на его серый силуэт, торчащий на отшибе среди высокой сухой травы и коричневой глины котлована. Утром тетя Саня нашла будущего Кузьминского Бонзу на лестничном пролете между третьим и четвертым этажами. Он сидел в позе лотоса с горькой сигаретой во рту и спрашивал всех проходящих:

– Пацан, в чем смысл жизни?

К девушкам он с этим вопросом поначалу не приставал, только провожал их в провале окна грустными ноябрьскими глазами и, вздыхая, повторял: «Дура ты, рыба. Все-таки круглая дура». По Кузьминкам раздавался звонкий стук длинной палки Баб Лиды, потому что она в итоге всегда оказывалась права.

В Приюте дядя Женя быстро нашел себе дело. Точнее, для этого дела он сюда и пришел. Проповедовать, миссионерствовать, наставлять. Лет десять назад, когда его женщина-рыба была еще не женой, а только возлюбленной, он накопил денег на путешествие в Японию, на Окинаву. Там, среди красных торий и длинных теней, он и нашел свою новую веру. Дядя Женя привез из Японии лакированную черную статуэтку Будды, которая по сей день стоит среди книг, отливая на редком кузьминском солнце такими же редкими бликами. В той поездке дядя Женя прихватил и слово «бо: дзу». Кузьминские его не поняли. А рыба вильнула хвостом. И ведь в те времена дядя Женя еще даже не начал разводить лотосы… Вплотную он занялся этим только здесь, в Приюте. Но в Кузьминских прудах лотосы неизменно дохли, как бы самопровозглашенный Бонза ни упрашивал Духа Места – Князя Голицына – посодействовать.

Сегодня у дяди Жени начался новый день, полный тягот и радости духовного общения с жителями Приюта. А у меня начались галлюцинации. Виделись какая-то несчастная пьяная женщина и мертвые родственники. И мне было то ли двенадцать, то двадцать, и я была совсем одна в настоящих Кузьминках. Некому было спасти меня, а сама я тогда не умела. Дурацкое это время – время после избиения.

Я повернулась на другой бок, не замечая, что матрас, на котором я лежала, беззастенчиво сыр, а вся левая сторона тела ужасно ноет, и стала дальше то ли вспоминать, то ли рассказывать самой себе про Приют.

Он делился на этажи. На пятом, где я галлюцинировала реальностью, лежа под тремя шерстяными одеялами – совсем как баб Лида в своей летней шубе, – жили в полуразрушенных комнатах те, кто забыл, что может сам выбирать свою жизнь. В целом, в Приюте такие люди и жили, только степень запущенности забытья у всех разная.

На пятом черные провалы вместо окон и вечно пахло гарью, здесь водились безумные коты-беспризорники с резанными глазами и оторванными в драке хвостами. Тетя Саня с первого этажа гоняла их тапком и по хорошему настроению угощала молоком. На пятый селили таких, как я. На пятом не было отопления, воды, света; если сильно повезет, на железной скрипучей кровати лежал матрас, но до того, как попасть в Приют, он долго сидел на диете. Если оказался в такой квартире, сам ничего не получишь – нужно обращаться к соседям с нижних этажей. В особенно тяжелых случаях дядя Женя доходил до нас, пятиэтажников, и, бросая пепел на беспаркетные бетонные полы, задавал каверзные вопросы.

123...5
bannerbanner