Читать книгу Боги спального района (Таисия Ишниазова) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Боги спального района
Боги спального района
Оценить:

5

Полная версия:

Боги спального района

– Убежали! Мы убежали с пятого! – запрыгал вдруг оживший от счастья Видж.

Он был похож на обычного ребенка одиннадцати лет. Просто прыгал от радости, поднимая вверх не такие уж костлявые руки. И как будто мы жили не в расселенной сумасшедшей пятиэтажке, а в хорошем большом доме в благополучном районе Москвы.

– Давай спускаться. Может, там и отопление есть.

И я пересчитала три оставшиеся ступеньки.

Четыре квартиры на выбор – кажется, все пустые. Дверей в квартирах не было, зато в первом коридоре, куда я зашла, висела лампа. И тут сзади закричал Виджик. Я обернулась, не успев понять, что испугалась. За воротник перепуганного Поэта держал гопник. Весь в черном, под стать глазам и такой же кепке. Красные драные кроссовки пятнами недвусмысленной угрозы двигались в мою сторону.

– Куда, говорю, бежим, детки? И ваще, – он потряс полуобморочного Виджика, – нехорошо так со старшими. Кто это вас с пятого отпустил, а?

Он плюнул на ступеньку, и тьма одобрительно засмеялась. Я поняла, что их много. Гопник еще раз тряхнул Виджика и бросил его на лестницу. Из кармана он достал блестящий ножик. Гопник вспорол им тьму пролета и память Виджику. Маленький Поэт заколотился от рыданий – детских, захлебывающихся. В них не было места ни рифмам, ни божественному; в них слышались только страх и одиночество. Какой-то из тьмы, в черных штанах с белыми лампасами, подтащил меня к Виджику. Мы вжались в ступеньку, как напуганные дети. И тут я вспомнила, что мне пятнадцать. Только радоваться было нечему: умирать в пятнадцать в заброшенном доме не хочется ни птицам, ни людям.

– Слышь, Птичка, а ты чего это с пятого драпанула? Мы ж к тебе даже зайти не успели. Познакомиться, так сказать. За жизнь побазарить. Нехорошо-о-о.

Вокруг плясал шакалистый смех гопоты. Виджик спрятался в моих объятьях, и его слезы жгли мне грудь, а щеки пекло от собственных. Верхняя губа распухла, и на коленках открылись старые раны.

– Да что вам нужно?! – сорвался на плач мой голос. – Отпустите нас.

– Слышь, борзая. В Приюте так не принято. Думаешь, полежала пару дней и все? Можно ноги сделать к свету и теплу, да?

– Совсем страх потеряла! – подтявкнула тьма.

Какая-то часть меня попыталась посчитать, сколько их. Казалось, человек семь, не считая главаря.

– Мы тут, значит, чалимся, без отопления, без воды. А ты прилетела и улетела? Так не пойдет. Даже этот – он указал на Виджика, – и то дольше тебя на пятом просидел. Приют не для жизни. Он для воспитания.

– А то развелось борзых в Кузьминках. Совсем страх потеряли. Да, пацаны?

Пацаны не ответили. Они просто вышли из тьмы и заулыбались, как гиены. Теперь на нас с Виджиком смотрели шестнадцать пар злых беспризорных глаз. Без царя в голове, без милости в сердце. Мрачный парень лет двадцати в красной растянутой футболке неприятно задвигал челюстью, как будто хотел плюнуть или выругаться, но не делал ни того, ни другого. Он схватил меня за шиворот так резко, что я не успела вскрикнуть, и оторвал от Виджика. Маленький Поэт зашелся от плача, и на улице прорвало небо. С него плакали умершие.

– Не надо тут! – крикнул в проем окна гопник в кепке. Тот, что первым достал нож.

Но Брюсов не унимался. Засверкали молнии. В левой руке у гопника расцвела аккуратная розочка из зеленого стекла, и он отошел от окна. «Ею он нас и зарежет», – подумала я и зажмурилась, пытаясь не задохнуться. Парень в красном отцепил от меня Виджика и, приперев к стене, пережал горло. За окном громыхнуло, и Виджик, поверивший своим святым, яростно вскочил на ноги. Сжал не приспособленные для драк кулаки и попытался отбить меня. Он с разбегу навалился на краснофутбольного и стал колотить что есть мочи, но не доставал ему даже до пояса. Главарь в кепке схватил Маленького Поэта, бросил, как новорожденного котенка, себе под ноги и направил на него нож. При виде ножа Виджик всегда впадал в беспамятство, вина и сейчас скрутила его по рукам и ногам. Он скрючился на лестничной клетке, как будто его ударили в живот, и затих. «Прости, Птица», – прошептал он и потерял сознание. Тьма заржала на тысячи голосов и стала одобрительно плевать шелухой. «Их, черт возьми, всего восемь, откуда столько злого смеха?» – думала какая-то другая я, пока настоящая Птица, охрипшая от слез, орала на весь Приют.

– Если тут есть Бог, он уже должен был нас спасти! Что это за Приют такой, где детей бьют, а не спасают? Пошли вы все! – Я отчаянно брыкалась. – Отпусти меня, козел, – перешла я на шепот, потому что мрачный парень, продолжая жевать все невысказанное, сильнее сдавил мое горло.

Бессильно били воздух носы моих черных лакированных ботинок. Главарь с розочкой в одной руке и ножом в другой быстро потерял интерес к Виджику и обратился ко мне.

– Я тебе сказал уже, Птица. Сама виновата. Приют – это тебе не Дом. Приют для тех, кто страх потерял или память.

– Или любовь, – добавил кто-то из них и осклабился.

– Забыла, что Веничка умер на верхнем этаже? Здесь выживать учатся, а не жить, – подытожил главный.

– Так гопнички и мешают мне жить! – заорал знакомый голос откуда-то сверху.

– Дальше с нами базарить будете, чертова гопота!

Круглый Влад и долговязый Чахлый впервые показались мне родными.

Чахлый, весело подмигнув, задрал черную драную футболку, демонстрируя парню, который меня держал, татуировку – как бы подтверждая серьезность своих намерений. Парень наконец-то перестал жевать мысли и разжал пальцы на моем горле. Я приземлилась на холодный бетон. А Влад, пока тьма гопничков его обступала, обстоятельно и с уважением к будущей драке надевал на руку кастет. Он взял на себя главаря.

«Неужели они не черти? Или черти – не они?» – хотела подумать я, но не успела. Свесившись откуда-то сверху, Чахлый зацепился за выступ и, качнувшись, двумя ногами ударил по краснофутбольному.

– Страйк! – весело завопил он.

А потом его кулак пролетел в миллиметре от моего лица. Я, в последний момент увернувшись, поползла к Виджику.

– Немного не рассчитал, Птиц, – улыбнулся Чахлый. Оспины на его лице показались мне красивыми.

– Все в порядке, – прохрипела я.

Отяжелевшее от обморока тело маленького Поэта бездыханно свесилось вниз. Кудряшки рассыпались на прямые соломинки. Виджик лежал на моих руках, превращаясь в никем не прочитанное стихотворение.

Сквозь тьму рук и марево ударов выглянуло щекастое Владово лицо.

– К Попрошайке его отнеси. Она и тебя, и его согреет, пока Бонза не проснется.

– Не дрейфь, Птиц. Мы тут сами! – Чахлый явно наслаждался дракой.

– Спасибо, – прошептала я. Но они меня не услышали.

Я не знала, кто такая Попрошайка и где ее найти, и просто потащила Виджика в тот коридор, где висела лампа. Не только мотыльки, но и Птицы с Поэтами всегда летят на свет.

В длинном коридоре кое-где грязным от пыли тряпьем со стен свисали обои. На четвертом в окнах тоже не было стекол, но казалось, что здесь теплее, чем на пятом. И как-то лучше. Иногда мерцал в лампе свет. Мне не хватало сил поднять Виджика, и я просто тащила его по полу. Болело горло, и ныли вновь разбитые колени. Из-за прикушенной щеки во рту плавал соленый вкус. В пустой квартире было тихо. Тишину нарушали только мат и крики бушующей драки, прорывавшиеся с лестницы. Влад и Чахлый поделили гопников четверками и безжалостно рубили тьму их неосознанности светом собственных кастетов. Только слышать – не принимая участия в драке – было значительно легче.

Как только я оказалась в безопасности, от усталости, нервов и бессонной ночи мне снова захотелось плакать. Виджик никак не просыпался. Я толком не помнила, кто я. Вокруг Приют, из которого нельзя выбраться просто так. Пустые обездоленные квартиры без дверей и обоев. И зачем только Заур привез меня сюда… Я завыла, как собачонка, которую хозяева вывезли в колючий темно-зеленый лес и бросили, чтобы она не нашла дорогу домой. Всхлипнув слишком громко, я вдруг заметила, что рядом зашевелилась груда неизвестно кем накиданных одеял. Вытянутая из них рука держала табличку:

«Нежность – даром. Никому не нужна. Теплая. На всех хватит».

Попрошайка, которая ничего не просит, а дает. От удивления я перестала плакать.

Попрошайка являлась каждому, кто к ней приходил, в новом обличии: кому сердобольной бабушкой, кому красивой молодой девушкой с мягким от печали взглядом. Такие обычно бывают у матерей, которые видели смерть собственного ребенка. Страшные от невыносимости такой любви глаза. От любви к людям Попрошайке всегда было жарко. Сама она не выдерживала накала и просила кого-нибудь эту нежность забрать. Так много ее было в Попрошайке.

Я еще не успела разглядеть, кто передо мной, а Виджик в каком-то полусне поднял голову и, словно лунатик, пошел вперед. «Безудержная нежность», – прошептал маленький Поэт и упал Попрошайке на руки. Она стала гладить Виджика по голове. Я не могла отвести взгляд: женщина с мягкими каштановыми волосами, которые бесконечной медной волной лились на паркет, успокаивает измученного от тоски ребенка. Движения ее ресниц рассыпались шорохом неслучившегося поцелуя. В глазах мерцала нежная печаль. Она была тихим стаккато в божественной песне, которую так редко улавливает человеческое ухо. Она тоже птица, последняя птица на земле, она – красная книга, вымирающий вид; человек, который вернулся с войны и видит собственный дом в котловане развороченной глины: из коричневых комьев торчат белые кости ее годовалых детей. Она – хоспис, откровение, прощание, вечность. Сестра милосердия в лазарете с названием «Мир». Она была всем, она была Любовью. Огромной в своем могуществе Человечностью. И так мало тех, кто мог долго оставаться рядом. Землетрясение, Цунами, Война, Революция, Ядерный взрыв, которого никто не осмыслил. Все это происходило внутри Попрошайки от бесконечной силы ее любви к людям.

Все в Приюте, все в районе и во всем мире ходили к Попрошайке, забирая по чуть-чуть ее нежности к человеку, чтобы только она никогда не исчезла, чтобы продержалась еще немного, несколько дней, пару часов, последний миг в истекающих закатом сутках. В мире без человеческой нежности останется только пятый этаж Приюта с вечным холодом бетона и сырых стен. Нераздаренная нежность выходила из Попрошайки черной нефтяной болью, если никто не мог забрать ее вовремя. Если никто не умел расслышать мягкий свет и золотое свечение в сумраке будней. Мы все были значительно меньше собственной Нежности. И воплощенная Человечность стала просить нас забрать ее, стала Попрошайкой.

Я не замечала, насколько мое избитое тело потускнело и поблекло, пока не встретила ее. Оно, как и лунатик-Виджик, само упало ей на руки, и мы уснули в самых теплых объятиях мира. Я хотела раскаяться в том, чего не совершала, и простить того, кого нельзя простить. Я плакала, как будто не умела плакать до этого. Я умела любить себя любой и любила мир так, как будто он весь – мое родное небо. И мне было тепло. Очень тепло. Что-то нежное, как утро, которого ждешь, невыразимое словами, как искренность, исходило от этого существа. Она все понимала. И все нам простила. Я даже подумала, что уже встретила Бога. Но Попрошайка не была Богом. Бог не умирает в обстоятельствах жизни, а Попрошайка умирала каждый миг своего существования, если ее просьбу никто не слышал. Она отдавала все, а Бог был всем. Она просила нас взять хоть немного ее нежности к людям, она умирала, когда не могла отдать ее. Поэтому она просила человека. Сына, мужа, сестру, любовника, заключенного, брата, нищего, бродягу, умалишенного. Безмерная сила бесконечной слабости. Эта мягкая, словно лебедь, печальная женщина, всю жизнь наблюдавшая, как ее дети умирают, – так и не узнав мать за окном поезда, идущего на войну. Она простила нам нас. Но без нас ее не существовало.

Через вечность наступило утро.

Растаяла тьма. Влад и Чахлый, счастливые от победы и измотанные дракой, тащили нас на себе. Носы моих ботинок устало тыкались в воздух. Чахлый и Влад забрали нас. Теперь побитые гопники – те, кого, кажется, нельзя простить, – залечивали раны в объятиях Попрошайки, получая прощение и смелость стать сильнее греха. На миг я открыла глаза, вися на закорках у Влада, и увидела, как гопники превращаются в спящих детей. Они долго играли в войну, а теперь пора спать. Наши ангельские черти помиловали своих врагов.

Под окнами, постукивая палкой, гуляла Баба Лида.

– Нежностью лечится злоба, – сказала она и, будто засомневавшись в своем безумии, добавила: – А Шукшин – Бог, потому что Бог любит Троицу, а в «ш» три палочки вверх. Стало быть, Бог.

Она задрала голову на Приют и сказала:

– Тьфу, сумасшедшие – ничего в жизни не понимают! – А потом лихо тормознула палкой Зауров жигуль.

Баба Лида снова оказалась права. Мы, точнее я, уже совершенно ничего не понимали.

НЕОПРЕДЕЛИВШИЙСЯ ФИЗИК

После случая с гопниками Виджик окончательно закрылся в себе. Он слонялся по четвертому из квартиры в квартиру и искал Попрошайку. Маленький Поэт корил себя за то, что не смог меня защитить. Однажды я нашла его возле пустой стены. Он снова достал из кармашка брюк маленький истерзанный восковой мелок. Его красные края были испещрены заточками Виджиковых ногтей. Виджик опять начал писать на стенах. Чахлый и Влад вместе с нами переехали на четвертый.

У четвертого было множество плюсов: во-первых, периодически появлялся свет, а во-вторых, чаще стал заходить Бонза. Но вместо того, чтобы объяснить мне, как работает Приют, он смеялся до глинтвейновых слез, слушая россказни про гопацкую драку. «Балтика» танцевала в руке от Бонзова смеха. Чахлый светился от счастья былых побед и светил набитыми фонарями. Влад вел себя поскромнее, просто нацепив на пузо табличку «Я – велик. И мир мне жмет». Но жал ему только ремень. Он сильно раздобрел от салями и пенного. Я слонялась в поисках успокоения для Виджика и зеркала для себя. Мне никто не мог ответить, как выйти из Приюта, как я выгляжу и живет ли в Кузьминках Бог.

– Птиц, а ты меня не забудешь?

– Виджик, ну ты опять? Запомни: Поэтов не забывают. Это раз. А два: хватит уже тут сидеть, пойдем лучше дядю Женю допросим – он же знает, как из Приюта выбраться.

– Это ты знаешь, Птиц, – почти шепотом отвечал Виджик и, не желая расшифровывать свои слова, утыкался в стену. – А я тебя так и не спас. Как и маму.

Я не могла смотреть на его плечи, беспризорно выпирающие сквозь поношенную футболку. Он отзывался на свое имя только первые три дня после драки. А потом вообще перестал реагировать. В нашей комнате горела голая круглая лампочка. На ее длинном черном проводе мечтал повеситься Виджик – я это видела по его поэтическим глазам. Испытанием пятого были холод, сырость и оторванность от других обитателей Приюта. Четвертый мучил близкой, но никак не исполнявшейся надеждой на улучшение. А потом дядя Женя рассказал мне про Физика. Точнее, Физик просто появился в моей жизни, как научные прозрения появлялись в его, – неожиданно и навсегда.

В разгар очередного застолья – не Бонза и два старых приятеля, а алкашня какая-то – в разрушенную квартиру влетел взлохмаченный, в очках и расстроенных чувствах молодой человек. В это время я безуспешно пыталась отнять у Влада колбасу, а у Чахлого – портвейн. У дяди Жени отнимать было нечего – с этим прекрасно справилась женщина-рыба.

В темно-зеленом свитере с вышитой черной дырой и горизонтом событий, в тапочках, точь-в-точь как у Бабы Лиды, стоял Физик. Хотя дядя Женя спросил его:

– Здоров, брат. Ты сегодня кто? Физик, нейробиолог или как?

– Некогда определяться, Бонза, – буркнул Неопределившийся и схватил меня за руку. – Пошли со мной, Птица.

Его пальцы так крепко в меня вцепились, что я испугалась и попятилась к Виджику. Он единственный, кто не понимал сгустившийся безумием кузьминский мир почти так же, как я. Но вместо Поэта в углу сидела его опустевшая оболочка. Тусклый кокон, покинутый пестрой бабочкой. Где был сам Виджик, сказать трудно. Я боялась, как бы он не угнался за своей кисленькой рифмой в божественный мир грез насовсем.

– Не тормози, мне еще сегодня теорию струн переписывать.

– А я вам зачем? – спросила я уже на ходу.

– Ты мне низачем. А вот сознание твое надо поисследовать. Мозги, короче. Впрочем, – тут он остановился и, не выпуская моей руки, стал что-то вычислять, водя по воздуху длинным, тощим, как и он сам, пальцем, – мозг не есть средоточие сознания. Так что, наверное, ты мне вся пригодишься.

– Дя-а-а-адь Же-ень! – умоляюще протянула я.

Но Бонза молитвенно сложил руки перед грудью и подмигнул хитрым левым глазом. Чахлый откупоривал стройную мутную бутылку и издевался над пышной фигурой Влада. Зубоскалили они наперебой, и каждый их смешок, отскакивая от стены, попадал Виджику по спине. Маленький Поэт не реагировал. Где-то внутри меня заныла то ли материнская, то ли сестринская жалость к Виджику. Соседство всеобщего веселья и поэтовой тоски давалось мне тяжело.

Тем временем Физик, или не совсем, продолжал тянуть меня в сторону выхода. Он вдруг остановился, что-то вспомнив. Я почти врезалась в его костлявую спину.

– Да. Ей нельзя дальше, Физик. Она даже до меня еще не дошла, – оторвался от веселья Бонза. – Сначала духовность, брат. Потом наука. Только так.

– Спорный аргумент, – ответил Физик и тут же повернулся ко мне. – Это… эмерджентность какая-то… Как я, человек значительно умнее тебя, могу быть частью кого-то настолько младше и глупее? Человек не может быть частью Птицы, если только… Если только она его не съела!

Он впервые оторвал сосредоточенный взгляд от тапочек и вперил в меня два ошалевших от научных прозрений глаза.

– Ты меня ела?

– Никого я не ела! – Я вырвала руку.

Этот безумный диалог начинал надоедать. Физик он или лирик, биолог или нейробиолог – хотелось сделать от него ноги. Сзади Бонза надрывался от смеха.

– Ладно. Нужно больше эмпирических данных. Выбирайся ко мне на второй. Желательно поскорее, у меня дел много. – Сказал и исчез в темноте лестницы.

А через пару секунд добавил:

– Я еще зайду. Вспоминай пока, Птица.

Потом взлохмаченная темнота недоверчиво посмотрела на дядю Женю.

– И эзотерикой, кстати, не увлекайся – это антинаучно.

Бонза отвесил в его сторону поклон, не выходя из позы лотоса. Я настолько устала разбираться, что происходит, что просто вернулась обратно в квартиру четвертого этажа.

ПЬЯНЫЙ КОРАБЛЬ, ИЛИ ПИРАТАМ РОМ, ДЕТЯМ МОРОЖЕНОЕ, А ПОЭТУ, КАК ВОДИТСЯ, СМЕРТЬ

Внизу какой-то ребенок тянул за веревку кособокий бумажный кораблик.

– В Кузьминках даже корабли пьяные, – задумчиво произнес Влад.

За окном моросило.

– Ангелы плачут, – сказал Чахлый.

– Или писают, – осклабился Влад. Его щеки расплылись к ушам, но глаза оставались грустными.

Виджик заперся в одной из пустующих квартир на четвертом, самой пыльной и грязной от мусора переселения.

– А как не плакать? – спросил из ниоткуда взявшийся Бонза. – Сколько он уже там, Птица?

– Час.

– Не открывает?

– Не открывает.

Во дворе Баба Лида пыталась разбить лобовое Зауровой легковушке. Не сильно, шутя. Заура Баб Лида уважала. Он сегодня был кругл и неуклюж, будто его снова разбил инсульт. Он любил Виджика, потому что тот походил на его третьего внука. И потому что Заур любил всех детей, даже если они Поэты. Видимо, общение с Попрошайкой научило меня читать мысли… Но долго и попусту размышлять было некогда.

– Виджик! – выпустила я собственный крик и увидела, как он разбивается пустой бутылкой о закрытую черную дверь.

Эхо долго играло с его осколками.

– Открой, Виджик!

Я колотила со всей дури по неизвестно откуда материализовавшейся двери с такой силой, что, попадись мне сейчас эта глупая поэтическая головенка, наставила бы синяков.

– Не рыдай, Птица, перья намочишь.

– Так ведь убьется ж, дядь Жень!

– Они не выйдут из клетки, если они не хотят, – процитировал Бонза.

– Буржуй ты, а не Бонза. Ребенка спасти не можешь, – с досады огрызнулась я.

– Где это ты ребенка увидела? Он вообще-то Поэт. Им смерть с рождения прописывают.

– Это рифмы так дорого стоят? – испугался Чахлый. Своими длинными руками он уперся в дверь.

– Видж, не дури. Ты нормальный пацан, тебе пожить надо. Я тебя с Филькой с Мещерского познакомлю – он в литературе разбирается.

Маленький Поэт не ответил.

Я разбежалась и ударила в дверь плечом. Но дверь, которой еще вчера здесь не было, не поддалась. Как только Виджик заперся в этой квартире, на четвертом погас свет.

– Виджик, мать твою, открывай, – не выдержал Чахлый. – Не буду я больше над тобой шутить. Можешь не писать про мой пупок, только не дури, а?

На минуту я отвлеклась от лихорадочных картин Виджиковой смерти, скоростным поездом несущихся в голове, и посмотрела в провал окна. В Кузьминках стояло разбавленное солнцем утро. Время года определить было трудно, но я вдруг поняла, что уже давно не выходила на улицу, а испытания Приюта только начинались. Дядя Женя проболтался как-то, что здесь мы все из-за меня, и пока я не пойму, как выбраться, никто не покинет Приют. Они этому рады, мы остановим Чуму Реновации, но вместе с ней жизнь зациклится на прошлом. Впрочем, последнее дядю Женю как будто не беспокоило.

– Да че вы все взбаламутились вообще? Там убиться нечем. Да и это, Птица, зачем тебе Поэт? Ты и без него разберешься.

– Влад, ты тоже уже мозгами поехал, – сказала я и вдруг поняла, что Влада я знаю давно. Очень давно. Меня так удивила эта простая мысль, что на минуту я отлепилась от двери и посмотрела на него в упор.

– Ну лан, лан, Птиц, я ж как лучше хотел.

– Угу. – Я повернулась обратно и разогнала наваждение тремя ударами в дверь.

Через час с неба сбежал настоящий дождь. Он мчался по Кузьминкам, поливая прохожих уже не утренней моросью, но настоящим ливнем, смывая с людей различия. Они казались одинаково понятными перед стихией. Кузьминкам такое нравилось. Виджик тоже заплакал под дверью; кажется, прямо под ней он все это время и сидел. По ту сторону, отделив себя от нас. Чахлый слонялся по лестничному пролету, как песня, поставленная на повтор: круг по лестнице, удар в дверь Виджика и по новой. Влад от этого приходил в бешенство. Он тоже не любил искать решение проблемы в тишине, но мельтешение Чахлого его нервировало. Дядя Бонза, выпустив в потолок дым, засобирался на свой этаж.

– Ты что, нас бросишь?! Вот так? Одних? Ты же здесь за духовность. Помоги Виджику!

Я бросала в него слова, какие только могла найти. Так начинают говорить люди, когда точно чувствуют, что собеседника уже не вернуть. Захлебываясь от очевидного. Я уже было собралась кинуть в него обломком плитки, который хрустнул под ногой, но дядя Женя весело сказал:

– Не волнуйся, Птица. Раз Видж тебе нужен, никуда он не денется. Сейчас гости начнут приходить.

– Какие гости?

– Увидишь.

Двухметровый Бонза исчез в темноте пролета. Я заметила, как сильно на четвертом пахнет строительной пылью, но по-прежнему не могла спуститься вниз. В отчаянии свесившись через перила, я напрягла зрение так сильно, как только могла, но тьма не расступалась. Холодные перила давили на живот. «Меня либо стошнит, либо я немедленно все пойму», – решила я. Но вместо понимания из темноты лестницы появились люди. Некоторых я знала, других видела впервые, но главное, все они были Поэтами. Это почему-то поняли даже Чахлый с Владом. Они уважительно повставали. Первым шел человек, похожий на сухого волка, с седыми, поставленными торчком волосами, в очках с очень толстым стеклом и с худым, немного нервным лицом. «Если бы революцию сделали человеком, то она выглядела бы как он», – почему-то подумала я. Из его кармана торчало сложенное вдвое зеленое удостоверение епископа.

– Где он? – спросил Поэт.

Я растерялась и просто указала на дверь.

– Мне казалось, вы умерли, – неожиданно для себя самой пробормотала я.

– Поэты не умирают, девочка. Стареют – да, но не умирают.

– Разве что от любви, – вставил пять копеек вернувшийся Бонза.

Он пожал руку седовласому Поэту. Они явно были старыми знакомыми.

– Но ты только что сказал, что поэтам прописывают смерть. Еще с детства, – лихорадочно шептала я Бонзе, боясь спугнуть гостей.

Приходилось тянуться к нему через перила – он не желал возвращаться.

– Прописывают. Но не обязательно принимать все, что тебе прописали, – подмигнул Бонза и снова исчез в темноте, уступив место двум другим гостям.

За седым, немного ссутулившимся человеком шли двое молодых, одному на вид было лет тридцать – тридцать семь, он прижимал к груди поэму. На желтоватых листах я разглядела название. Черными ровными буквами, кажется, еще на машинке, а не на компьютере, было напечатано слово «Полина». Меня кольнуло знакомое сочетание букв. Полина.

Этот человек был гением.

Следом за ним шел молодой мужчина в пиджаке и со шрамом на лице. Шрам его совсем не портил, и казалось, что по натуре это человек простой и добрый. Такой смог бы жить в Кузьминках. Но глаза его были уставшими. Очень уставшими от жизни и чего-то еще – чего-то, чем человека наделяют Боги. Из его глаз в упор на собеседника, на пейзаж, на тень, на саму суть вещей смотрел Дар. Поэта всегда можно узнать по глазам.

bannerbanner