Читать книгу Боги спального района (Таисия Ишниазова) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Боги спального района
Боги спального района
Оценить:

5

Полная версия:

Боги спального района

От одного из них я проснулась сегодня. Но что такое «сегодня» в Приюте?

– Зачем лежишь, Птица? – спросил он.

– Забыла.

– Ну-ну. Вспоминай, Птица. – Хитрость, как оранжевая рыбина, плескалась в его карих глазах.

– Мне бы Бога, дядь Жень. Научишь?

– Ученик сам должен прийти к учителю, – напыщенно ответил он.

Я повертела больными позвонками под одеялами и подумала, что Бонза он потому, что буржуй. У него и вода была в квартире, и свет. Но плевал он на мои мысли – его ведь рыба бросила. А я что? Простая Птица. Как бы сердито я на него ни смотрела – он меня не боялся. Только улыбался хитро.

– А ты все валяешься, – опять сказал дядя Женя и поставил на пол вазочку.

Она громко цокнула об пол.

Сила притяжения собственного любопытства потянула меня вверх, и я привстала на локтях, чтобы посмотреть. В аккуратной прозрачной вазочке на полу качался и хлюпал хилым стеблем маленький белый лотос. Бонза указал на него и весело произнес: «Как ты». А потом повернулся и, посмеиваясь, ушел.

Только после его ухода я заметила, что у меня, вообще-то, были соседи.

ВЛАД И ЧАХЛЫЙ. ПОЭТ ВИДЖИК

Хилая деревянная дверь – как утопающий за спасательный круг – намертво уцепилась за одну оставшуюся петлю. Она заскрипела, и я услышала обрывки диалога моих соседей. Они, судя по всему, привычно перекидывались словами, возвращаясь с лестничной клетки.

– Вот скажи, Влад, ты правда думаешь, что у тебя есть выбор? – спросил болезненного вида мужчина у упитанного собеседника в клетчатой рубашке.

– Конечно есть! – воскликнул тот. – Мне его подарил Бог.

– Ой, тебя послушать – везде Бог.

– Так и есть. А знаешь, Чахлый, как я это понял?

– Ну как? – без особого интереса уточнил Чахлый.

– А когда Толик в десятый раз откинулся, я его спросил: «Как оно – сидеть за решеткой?» А он на меня посмотрел из-под лохматых бровей и сказал: «Всюду жизнь». Сказал и пошел – как ни в чем не бывало. А я подумал тогда: раз всюду жизнь, значит, везде Бог. Так что давай – за все божественное в этом мире.

– И за нас с тобой?

– И за нас. Мы ж дети божьи.

Оба божьих ребенка моментально захмелели.

Они привычно расположились в середине комнаты, прямо на полу разворачивая свой скромный банкет. Я высунула нос из-под одеял и долго смотрела, как они чокаются, искренне не понимая, откуда могу их знать. Мое присутствие их нисколечко не смутило и не потревожило. Собутыльники падали в объятья друг друга, заливая слезами и без того сырую разрушенную квартиру. Они были разные: один тощий, весь в черном, второй плотный, как набитый начинкой пирожок, – но при этом вроде близких родственников, чем-то очень похожи друг на друга.

Чахлый положил длинную тощую руку на холеный загривок Влада и задорно чокнулся с ним зеленоватым граненым стаканом, явно позаимствованным у Бонзы. Я поежилась. Как-то странно колотилось сердце при виде водки в их стаканах… А потом Влад затянул песню про чье-то утро и Чахлый ему подпевал, не попадая ни в одну ноту. Они сидели прямо так на бетонном полу: Влад в клетчатой рубашке и свободных штанах и Чахлый в черном спортивном костюме.

Я пока не поняла, черти они или ангелы, но жить с ними под одной крышей уже не хотелось.

Пошел дождь. Он пытался перебить какофонию звуков, которые уже не пел, а отрыгивал Чахлый. С подоконника на меня прыгнул мокрый пятнистый кот. Хвоста у него не было, зато глаза были добрые, желтые, как сладкие лимонные леденцы. Он улегся на меня тяжелым мокрым телом и поймал Птицу за хвост. Ни убежать, ни улететь я сегодня уже не могла. От кота пахло прелым беспризорным дождем. Кот заурчал теплым брюхом.

Так и началась моя больная неделя на пятом этаже.

Пару часов спустя Чахлый и Влад пьяно храпели на все лады, повесив вместо штор плотный занавес перегара. Влад раскинулся на сером бетоне, но зевал так сладко, будто спал на лучшей в мире перине. Чахлый расположился ближе к выходу в коридор. Вытянув худые ноги, он облокотился о стену и ничуть не отставал от Влада в громкости храпа. Мое присутствие их по-прежнему не беспокоило. Я зарылась в колючее одеяло, подтянув его край из-под тяжелого кота.

Во дворе Заур газовал на своем синем жигуленке. Он – Гермес Приюта – приходил погостить, привозил кого-то, но никогда не оставался сам. И все-таки он мне не ответил, живет ли в Кузьминках Бог.

Я провалилась в сон на добрых три дня или несколько злых лет – сказать трудно. Кот высох и исчез в пролете между вторым и первым – выжидал тетю Саню в надежде на молоко. А я все спала и пыталась понять: Чахлый и Влад – черти или ангелы? С ними в одной квартире не выживешь, но почему-то меня поселили именно к ним, в девятнадцатую…

На черной драной дерматиновой двери у нас, единственных на всем этаже, остался номер – кривые желтоватые цифры. Гордость этим событием нас объединила.

Через стенку, как я быстро узнала, жил Виджик. И если бы нас не было друг у друга, Кузьминки никогда бы не выпустили меня с пятого. Это я поняла с первого дня, вопреки логике, здравому смыслу и времени, которое шло здесь, как неблагополучная жизнь, – наперекосяк.

Через три дня я перестала цепляться за боль. Она черным пиратским флагом поднялась надо мной, больше не угрожая телу. Тогда на пороге появился дядя Женя. Он, в парадном глаженом костюме, торжественно смял мою боль, как бывалую половую тряпку, и выбросил в окно.

– Все, Птица, дальше сама. Выбирай срединный путь. И не читай Хайдеггера.

В его руке красовалась безалкогольная «Балтика». Я кивнула и посмотрела на подаренный лотос.

Лотос зачах.

Подошел Влад, держа руки в карманах широких штанов, оценивающе посмотрел и сказал, что засушит его на удачу. Хилый стебелек исчез в кармане его рубашки. Вазочку он передал Чахлому. Тот, недолго думая, опохмелился, выпив из нее всю воду. Оспины на его бледно-рыжем лице то сужались, то растягивались от волчьей, жадной манеры пить. Дальше день пошел по накатанной: Круглый Влад, как говорил Бонза, катался по комнате на сансаре своих зависимостей, меняя водку на «Ягуар» и обратно. Чахлый поддакивал. Запах в пустой квартире стоял жуткий: синтетические ягоды, перегар и дешевые сигареты «Тройка». Я старалась как можно больше спать, потому что жить в этих условиях пока получалось плохо.

* * *

Кроме дяди Жени и Заура в эти горячие от бреда дни ко мне приходил сосед по лестничной клетке – Виджик. Тихо и задумчиво смотрели на меня его глаза. Их выражение очень напоминало взгляд Блока. Виджик менял холодное полотенце на моей голове, когда оно высыхало. И, несмотря на пьяные издевки Влада и Чахлого, продолжал заходить каждый день. Он кормил меня йогуртом и той едой, что давала тетя Саня. Я часто видела, как дрожит его рука в невидимых вздыбленных волосках, и поскорее глотала йогурт с искусственным грушевым вкусом, чтобы Виджик не мучился.

Мои соседи издевались над ним не жестоко, скорее подшучивали, но его поэтическая душа не выдерживала и этого.

Однажды Чахлый, как обычно, висел на обгоревшей перекладине между коридором и комнатой и демонстрировал всем свой прилипший к спине живот. На желтоватой коже черными неровными буквами красовалась татуировка: «Гопнички мешают мне жить».

Чахлый сделал что-то похожее на сальто и обратился к вжавшемуся в табуретку Виджику:

– Слышь, Виджик, а напиши про мой пупок, а? Он достоин описания. Вот Серега Дубровский, мой кореш с Полетаева, говорит, что надо писать об этом. А его друг, французик Филька на Диван Лежен, говорит, что про пупок писать неинтересно. Но ты ж стихами можешь. Напиши, а? – Чахлый говорил и любовался собственным остроумием, не замечая, как рядом с ним Видж все больше и больше дрожит.

Виджик на его слова всегда реагировал одинаково, но замечала это одна я, потому что ложка с йогуртом в его руке билась о мои зубы. Я уже знала: еще пара минут, и Маленький Поэт подскочит, как будто больно ему, а не мне, схватит раздобытую где-то табуретку с черными от влаги ножками и, не поднимая глаз, выбежит прочь. Через минуту-другую хлопнет дверь его пустой квартиры.

В этот раз все произошло так же. Виджик побледнел, резко встал, как куколка, вздернутая за веревочку, буркнул: «Выздоравливай, Птица», – и убежал. Недоумевающие Чахлый и Влад перемигнулись и, как они всегда поступали в таких случаях, отправились к Бонзе за пивом. Впрочем, за эту неделю я поняла: Влад и Чахлый в любой ситуации поступали так – либо пели, либо пили.

Вместе с людьми быстро пропали и звуки. Я опять осталась один на один с голой комнатой и гуляющим по ней сквозняком. Потолок, кое-где испачканный сажей, был уже выучен наизусть, поэтому я стала то ли придумывать, то ли вспоминать, как Виджик оказался на пятом.

Мама Виджика все время пропадала то на работе, то в поисках личного счастья. И Видж, вечно бродивший в сонных дворах один, угрюмо пинал однобокие мысли в надежде раскочегарить их до гениальности. Когда это ему удавалось, он записывал стихи в тетрадь, потихоньку складывая сборник.

В один из таких обреченных на одиночество дней Виджик гулял неподалеку от музыкальной школы. Из окна с облупившейся желтой краской выглядывал растрепанный красноносый Мусоргский. Виджик никак не мог оторвать взгляд от его странного, почти малинового носа, уже предчувствуя – как эпилептики предчувствуют удар – свою поэтическую удачу. Наконец он задрал голову и стал рассматривать облака. Где-то между бледно-голубым и желто-аквамариновым к Виджику в голову пришла рифма. «Она кислая, как юная вишенка, и такая божественная», – подумал Виджик. И побежал.

Спотыкаясь и раня свои кузнечные колени о некстати росшие вокруг площадки кусты, маленький Поэт мчался к серенькой пятиэтажке – записывать озарение.

Бедные кузьминские дети, но самые бедные из них те, чье сознание умеет генерировать рифмы. Виджик юркнул в подъезд, как в бетонный мешок, шумно перебирая быстрыми шагами ступеньки, надеясь застать дома мать и поделиться с ней новообретенным счастьем. Он еще не знал, что обрел сегодня не только он. Не ведая, что ждет Виджика впереди, легкий хорей нежно трепетал под его левой мочкой.

В коридоре привычной рукой Виджик брякнул выключатель, и свет озарил две лишние пары ботинок: черные неряшливые кроссы и маленькие коричневые сандалии. Мечта о возвращении матери воплотилась в Виджикову реальность, как кошмарный сон, полный дурных предчувствий. Он неуверенно прошел в квартиру.

На кухне мама угощала чаем какого-то мужчину с надоедливой плешинкой на темном темечке и мальчика в зеленой толстовке. От неожиданности Видж чуть не выронил новорожденную ритмику. Если бы он только знал, как дорого ему придется заплатить за поэтическое озарение, он бы вовсе отказался писать стихи. Но Виджик не знал, а потому тихонько поздоровался и прошел матери за спину, волчонком озираясь на гостей.

Мать огорошила Виджика первой. И как же он не любил потом это слово – в нем будто нарочно смешали легковесность хорея и тяжелую смысловую нагрузку ямба – «огорошила»! Она сообщила ему, что двое этих чужаков и есть то, что она так долго искала. Новый муж для нее и сводный брат для него. Радость светилась на мамином лице так ярко, что Виджик не посмел возразить, он стерпел эти новости, надежно упрятав юную кисленькую рифму в мягком иле поэтического сознания.

В ту ночь он не мог заснуть.

Диван казался костлявым, и, несмотря на лето, было очень холодно. Плед пах пылью, в голове зудела невоплощенная поэзия. Он встал и босиком пошлепал на кухню – записать наконец свое дневное озарение.

Но кошмар есть кошмар. На кухне беспрецедентно рыжий теперь-брат калякал в его тетради какие-то бесталанности ярко-красным фломастером. Прямо по одному из его лучших стихотворений! Виджик с криком бросился к вандалу, требуя немедленно прекратить. Ведь это же стихи! С ними нельзя так обращаться. Но сводный брат растянулся в ухмылку и, схватив со стола ножик, проткнул одну из страниц.

Видж попал в лимб между ужасом и отчаянием, и, не смысля что делает, попытался отобрать нож. Завязалась драка, на шум поднялись сонная мать и новоиспеченный отчим. Виджик обернулся на их крики и нечаянно полоснул брату по ладони. Полилась кровь. Тетрадь запачкалась, наглец наконец отпустил ее и заскулил, нарочно драматизируя горе. Он тут же побежал к отцу, уверяя, что Виджик хотел его убить.

Запыхавшийся Видж с надеждой посмотрел на мать. Но она, никогда не видевшая Виджика таким разъяренным, стала его ругать. Маленький Поэт отчаянно протестовал, тер кулаками глаза, размазывая по лицу слезы, мял и без того мятую футболку. В конце концов мать сказала, что не хочет его ни видеть, ни слышать. Нет ничего страшнее для поэта, чем глухота его публики. Особенно когда сам он еще ребенок, а публика – его мать. Отчим решил разобраться по-мужски, начал басить, и Виджик не выдержал, юркнул под его волосатую руку, выскочил в коридор, надел, не завязывая, кроссовки и бросился вон – в ночь района. Чувствуя себя непомерно одиноким, он больше не хотел возвращаться. Ему казалось, он бежал больше двух часов, убегая в первую очередь от слов «хотел убить», потому что в тот момент действительно хотел. Задыхаясь, он добрел до разворошенного бульдозерами котлована и увидел бетонный Приют в свете зарождающегося дня. Только здесь он понял, что больше не помнит кисленькую, как вишневая мякотка, божественную рифму. Она, верно, выпала от его отчаяния, и пока он ее не найдет, возвращаться бессмысленно. Ведь только она одна и могла помочь ему принести свое горе на алтарь маминого счастья. Но рифма вылетела прочь, разбилась вишенка и выкатилась каждая ее кислинка, потерявшись в его памяти навсегда. С тех пор он стал настоящим Поэтом с большим чувством вины, потому что в глубине души очень хотел, чтобы мать отказалась от своего неказистого счастья во имя его высокого горя. Виджик знал, что неправ, но без рифм ничто не имело смысла. И только красный цвет и ножик стали пугать его до беспамятства.

Матрас заскрипел. Ценой его и своих страданий я перевернулась на другой бок. В этом месте истории мне всегда казалось, что Виджик верил в свою виновность слишком сильно, как это часто бывает с поэтами, которые еще не доросли до веры в Бога или хотя бы в человека. Именно поэтому собственное сознание определило его на пятый – ведь мы всегда выбираем то, что уже есть внутри.

По ночам Виджику до сих пор снилась кровь. Я видела это даже сквозь бетонную стену. Виджик избегал воспоминаний о прошлом всеми способами, и в этом яростном стремлении мы были очень похожи. Как-то заходил дядя Женя, посмотрел на нас и, покачивая «Балтикой», сказал, что с нами ему труднее всего, ведь он в Приюте отвечает за духовность. А у нас вместо нее – вишневые рифмы, вина в крови и сломанные кости.

– Какая жизнь – такая музыка, – непременно ухмылялся на это Чахлый и бесцеремонно тряс меня за плечо, по-отечески подмигивая зеленым глазом.

Этой ночью мы с Виджиком собрались исследовать Приют и сбежать с пятого. В конце концов, мне нужно было найти хотя бы зеркало, чтобы определить собственный возраст и внешность. Пусть примерно, но должна же я представлять, как выглядит человек, который ищет Бога в Кузьминках.

Когда спальный район стал по-настоящему спящим и небо будто насовсем угодило в летаргию сна, на пороге появился Видж. Дверь безжалостно погубила тишину скрипом.

Впрочем, тишина в Приюте была весьма относительной. Чахлый и Влад дружно храпели прямо на полу в ореоле граненых стаканов. Возле закатанной штанины Чахлого сиротливо приткнулась недопитая банка пива. Если у Чахлого и Влада есть Бог, то он, верно, божок дешевого кислого портвейна… Но размышлять было некогда. Высунутая из-под одеяла нога моментально замерзла. Сырой ветер свободно разгуливал по комнате, не стесненный стеклами в окнах. Мысли в голове переключились на насущное.

Виджик, как я потом разглядела, в поношенной синей футболке боязливо заглянул в нашу девятнадцатую. Круглый Влад называл ее «недоюбилейная».

Я прекратила болеть и начала действовать. Я прекратила болеть и начала действовать. Я прекратила… в общем, я споткнулась, не успев произнести свою мантру до конца.

Причина моего падения очень проста: Чахлый бросил кружок Владовой сырокопченой колбасы на пол возле моей кровати, и ноги с едва зажившими коленями угодили в его ненамеренную ловушку. Как только колбасу не унюхал кот? Я потерла ушибленную конечность. Ощупью, подпрыгивая на одной ноге, двинулась к Виджу и слабому мотыльку света, который проник в квартиру из приоткрытой кособокой двери. Его подгонял сквозняк.

Кузьминки за окном захотели осени, и лето моментально мимикрировало. Холод пробрался под зажившие ребра и непрошеным мятным леденцом морозил нутро: а что, если я никогда не узнаю, есть ли Бог? И никогда не смогу спуститься с пятого? Или вообще выйти из Приюта? Меня ведь снесут вместе с ним – большой чугунной грушей ударят под бок расселенную пятиэтажку, и всех нас накроет трухой…

От этих злополучностей, которые даже не родились еще в реальность, меня отвлек Виджик. Осмелевший от спящего вида Влада и Чахлого, он поманил меня и поставил на порог два ботинка. Черных в серой темноте подъезда.

– Дядя Женя тебе передал.

– Спасибо.

Дверь позади меня медленно закрывалась. Желтоватая полоса фонарного света с улицы упала Виджику на плечо, рассекая пополам бетонно-подъездную тьму. Я увидела, как у маленького Поэта выпирают ключицы. Опять ел одни рифмы вместо нормальной еды.

Я стала натягивать ботинок на босую ногу.

– А тут есть где-нибудь зеркало?

– Не знаю, но говорят, в каком-то туалете висел большой осколок. И у дяди Жени есть, но он не дает.

На моем лице, видимо, отразилось разочарование, и Виджик костлявыми руками тут же схватил мою ледяную, уговаривая:

– Птица, ты не бойся. Если не найдем, я тебе расскажу, какая ты. Очень точно расскажу. Я умею. Я же Поэт.

И его светлые прямые волосенки сложились в блоковские кудряшки.

– Хорошо. Спасибо, Виджик, – сказала я и наконец согрелась – даже на пороге нашей недоюбилейной квартиры.

Прямо за мной сквозняк бесцеремонно хлопнул дверью. На нас опустилась тьма.


Место

АРХЕТИПЫ МЕСТА – МИФЫ ЧЕЛОВЕКА

– Послал же Бог собеседников! Один спотыкается через слово, другая вообще сумасшедшая.

Князь Голицын обреченно бросил карты на стол. Их веер распластался по поверхности. Мраморный, как и белые, окружавшие их колонны, столик примостился возле окна с видом на Кузьминские пруды. Они сильно отдавали зеленью. Меховая шапка лежала рядом со стопкой «бито», как корона. Голицын обрушился на стул и ловко вытянул ноги в высоких сапогах. Серебряные пряжки звякнули. Сложив руки на груди, Князь посмотрел в сторону Баб Лиды.

Та самозабвенно тыкала палкой портрет Трубецких и пыталась дойти до его сути. Видимо, она считала, что портретная истина кроется где-то там, глубоко за холстом.

– И почему для спального района архетипичны только сумасшедшая женщина да человек, чью национальность не может определить даже он сам?

Заур закрыл глаза. Под темными веками шевельнулись воспоминания. Он вспоминал, как маленькая девочка с двумя черными косичками рассекала на первом в жизни двухколесном велосипеде летнее марево из желтых пылинок и запаха дынь. Они, лопнувшие от спелости, растекались медовым соком. Девочка смеялась, обнажая белые зубы на загорелом личике, и неслась сквозь зелень их сада по песочной дорожке. Шины велосипеда шуршали по песку, почти как по гальке. Тепло разместилось в Зауровой душе. Заур расчувствовался, вспоминая дочь маленькой, и снова позволил себе стать круглым и неуклюжим. Теплая влага собралась в уголках его глаз.

Голицын заметно помрачнел.

– Господа мифы, – обратился он к ним, – я знаю, что у каждого из вас есть свои раны. Но чем быстрее мы исполним наше предназначение, тем раньше вы разрешитесь от бремени ошибок.

Заур сидел на корточках, опершись спиной о колонну, но, услышав Князя, открыл глаза и удивленно посмотрел на него.

– Да, Заур, мифы несовершенны – в точности, как и их люди. Что есть, в сущности, миф? – Князь встал и заходил по залу.

Как всякая историческая личность, он был склонен к рефлексии и пространным разговорам.

– Миф – это комментарий к жизни придумавших его людей. Критерий их душевного состояния, если хотите. И комментарий этот переживет людей, превратившись в историю. На плечах мифа держится реальность, мои дорогие.

– У-мно, – сказал Заур, и вместо слез в его взгляде появилась сосредоточенность. Свойственная многим восточным людям мудрость, замкнутая в молчании.

– Еще бы! Сколько лет я, по-твоему, среди людей обретаюсь?

Баба Лида наконец оторвалась от портрета и подошла к столу, подметая полами шубы несуществующую пыль.

– Ладно, план таков, – приосанясь, произнес Голицын. – Собрать человека, разбившегося об обстоятельства жизни. Вам ясно?

Никто не ответил.

Собеседников захватил тихий, отдаленный золотой звон. Заур вновь обрел стройность и силы, Баба Лида – разум, а Голицын тихо произнес:

– Попрошайка.


Душа

ИМЯ ИМ – ЛЕГИОН. ПОПРОШАЙКА

Впереди чернела лестница. На третьем этаже дядя Бонза улыбался во сне. Он-то, конечно, знал, что мы сегодня пойдем исследовать Приют, поэтому и достал мне ботинки. По углам кое-где блестели жестяные банки, полные окурков. Откуда они, мы не знали. Людей-то, кроме нас, нет. А те, что есть, курят в квартирах. Влад и Чахлый, например, бросали окурки в непонятно как уцелевшую раковину. Виджик мало того, что не курил, до моего заселения из квартиры не вылезал. Тетя Саня по доброте душевной принесла ему на пятый все, что нужно для жизни, и надеялась, что рано или поздно он сможет выкарабкаться хотя бы на четвертый, где кое-где в окнах есть стекла, а в комнатах – свет. Но Виджик нашел где-то восковой мелок и исписал им все бетонные стены. Ему по-прежнему хотелось найти ту убежавшую рифму. Маленький Поэт сутками не ел и не пил, не желая отрываться от стены, все надеясь вспомнить то, что разбилось. Но у вишневой рифмы и кровавой вины каждый раз оказывался один и тот же цвет. Виджик в ужасе бежал от стен и себя прочь, зарывался в одеяла и сидел под кроватью до окоченения ног и мозгов. Дядя Женя отпаивал его глинтвейном своих истин и увещеваниями, но только с моим прилетом Виджик почему-то осмелился выйти. Он любил ухаживать за тем, кому плохо, и не умел понять, что ему самому нужна помощь.

Мы на ощупь спустились по лестнице в надежде, что она все-таки приведет на четвертый. Мне тоже не хотелось жить с Чахлым и Владом. Они слишком много разговаривали и пили, а один раз чуть не подрались. Да и Виджика давно пора было вытаскивать из его безномерной квартиры.

Мы спустились вниз и оказались в пролете, который по логике должен был выводить на четвертый этаж, но четвертый все никак не начинался, а пролет не заканчивался. И вдруг сверху что-то бахнуло. В темноте было непонятно, что именно, но Виджик схватил меня за руку и начал, захлебываясь, молиться каким-то поэтическим богам. Он весь дрожал, изо всех сил стараясь не плакать, и, может быть, я тоже дрожала.

– Птица, Птица, мне страшно, – всхлипывая, повторял Поэт.

И мне ничего не оставалось, как стать смелой. Потому что Виджика очень жалко. И себя чуть-чуть.

Ноги не слушались, но я вдохнула побольше воздуха и потянула Виджа за собой. Снова вниз. Мы бежали по бесконечной лестнице, не оглядываясь, а что-то, чего мы не видели, гналось за нами, кажется, со всех сторон. Четвертый этаж никак не наступал. Задыхаясь, мы в очередной раз спустились на лестничный пролет с цифрой «5», но спускаться ведь было некуда и неоткуда – выше ничего нет. Виджик крепко держал меня за руку. Мы громко дышали в такт собственным шагам. Под ногами хрустела осыпавшаяся штукатурка. Стояла полная тьма, как под веками, когда я не хотела просыпаться. Откуда-то из черноты над самым моим ухом раздался голос:

– И куда это мы бежим, а, детки?

Я дернула Виджика так резко, как только могла, и мы снова побежали по лестнице, на этот раз не оглядываясь, не боясь попасть мимо ступеней, просто летели в темноту. Точно. Летели, как птицы, сквозь страх и время, сквозь дурацкие сомнения в том, что никогда не найдем отсюда выход. Летели так быстро, как только могли. Просто летели вниз. Меняя одну серую ступеньку на другую. По ощущениям прошел час. По вискам и у меня, и у Виджика стекал пот. Дыхание сбилось. Виджик, не привыкший к таким физическим нагрузкам, еле живой от страха, казалось, сейчас растает прямо на моих глазах. Превратится в какую-нибудь рифму и разобьется о бетон. Я схватила его покрепче и потрясла.

– Виджик, держись. Мы почти убежали.

В подъездном провале вместо окна Кузьминки смеялись рассветом. Я подняла голову вверх. Над нами был этаж. А перед нами, на бетонном выступе – нацарапанная ключом цифра «4». Загорелась слабая лампа и тут же погасла.

bannerbanner