Читать книгу Найти короля до первого колокола ( Тайниковский) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Найти короля до первого колокола
Найти короля до первого колокола
Оценить:

5

Полная версия:

Найти короля до первого колокола

— Ты думала, что она?

— Я не думала. Я проверила, — она убрала нитку. — Было бы слишком просто. Воровка из Тесса, которая ходит сквозь притворённую дверь и пишет чужим почерком. Нет. У нас двое маленьких, и они друг про друга, может быть, не знают.

Хлебный проулок начинался за воротами: щель между задними стенами пекарен, где в обычный день задолго до первого колокола пахнет так, что нищие приходят просто постоять. Сейчас печи были холодные. Ставни закрыты, на каждой ручке полынь, и на всём проулке, от ворот до поворота, по нетронутому снегу шли две строчки.

Никс читал их вслух, вполголоса, не замедляя шага, как Адель читала тетрадь.

— Длинный идёт быстро. Не бежит: шаг ровный, каблук ставит твёрдо. Ящик у него под левой рукой: левый след глубже. Не оглядывается, носок всё прямо. Города не знает или знает сверху, из кареты: вот тут встал, поглядел направо, налево. Пошёл налево. Правильно пошёл, к Весам ближе, но это я знаю, а он, видать, по звёздам.

— А она?

— Она умная. Десять шагов держит, не ближе, идёт по его следу, чтоб своего не оставлять, только нога у неё меньше, по краям видно. Вот тут отстала: он встал, и она встала, за бочкой. Вот ладонь на снегу, в рукавице, — он цокнул языком. — Одна ведёт. Одна. Я думал, Заречные втроём пойдут, как положено: один ведёт, двое по бокам отсекают. Никого. Она работала без артели.

— Это хорошо или плохо?

— Это дорого. Сойка в одиночку не ходит за часами, — он прошёл ещё немного молча. — Я знал, что она в городе. С той ночи, с Одиннадцатого. Думал, взяла напёрсток, посмеялась и ушла за шкатулкой в Затоны, а там её след простыл. А она вернулась. Или не уходила.

Проулок кончился. За ним лежал Мучной угол: место, где Хлебный выходит на Мучной ряд под низкой каменной аркой, обыкновенной, уличной, какие ставили над въездами при старом короле. Под аркой снега не было, только наледь, и следы оборвались.

Никс остановился. Вынул руки из карманов.

— Тут.

— Что тут?

— Тут она его взяла. Я бы тут взял. Темно, скользко, он под аркой шаг укоротил, и ящик у него с левой, а стена справа. Она подошла слева сзади. Не толкала: когда толкают, человек падает, вот бы пятно было. Она…

Он опустился на корточки у самой стены, там, где наледь переходила в сугроб, и стал шарить в снегу голой рукой. Я загородил его от Мучного ряда, Адель встала с другой стороны и принялась, как гуляющая, разглядывать замок на арке.

— Есть.

На ладони у него лежал обрезок ремня. Узкого, в палец, из хорошей тёмной кожи, с серебряной пряжкой на одном конце. Другой конец был срезан наискось, чисто, без единой заусеницы, как режут бритвой натянутое.

— Он нёс не под мышкой, — сказал Никс. — Под мышкой он нёс для виду, на площади, перед народом. А ночью продел ремень в ручку и через плечо, чтоб руки были свободны. Думал, так вернее, — он показал срез. — «Писка». Монета, сточенная с ребра. Её в пальцах держат, вот так, между средним и безымянным. Одно движение снизу вверх, второй рукой принять вес. Он почуял, только когда плечу стало легко.

— И побежал.

— Ещё как.

За аркой, на Мучном, следы начинались снова, и это были уже другие следы. Большие, с подковкой на носке, шли скачками, по сажени, с проскальзыванием на каждом втором; человек бежал под гору в сапогах для дворцовых полов. А маленькие исчезли вовсе.

— Крыша, — Никс мотнул головой вверх, на водосток у арки, с которого был сбит лёд. — Она ушла верхом. Он её, может, и не видел: услышал сверху, побежал на звук. Вон туда. Вниз, к реке.

Мы прошли по Мучному ещё шагов сто. Скачки длинного вели под гору, мимо запертых лабазов, и чем дальше, тем чаще к ним примешивалось чужое: колея от саней, собачьи лапы, чьи-то валенки. У поворота на Нижний спуск улицу перерезал санный накат, разбитый, жёлтый от навоза. По нему утром прошёл водовозный обоз.

Всё. Дальше снег был как каша.

Никс постоял над накатом, глядя вниз, туда, где за крышами белела река и чернел Нижний мост.

— Вельд. Он бежал.

— Я понял.

— Нет, вы не поняли. В воровскую ночь не бегают, — он говорил тихо и очень серьёзно. — Это первое, чему учат, раньше, чем карману. Стража в эту ночь сидит по караульням, это правда, кроме одного раза. Раз за ночь каждый околоток выходит на свой мост и стоит там четверть колокола. Для порядка, чтоб знали. И берёт только тех, кто бежит. Кто идёт шагом, хоть с мешком, хоть с чужой шубой, того не трогают: шагом идёт — значит, гуляет человек. А кто бежит, тот либо украл, либо у него украли, и в обоих случаях с ним до первого числа разбираться некому. Его кладут в холодную, и всё.

— И всё, — повторила Адель.

— Он бежал под гору, к Нижнему мосту, в хорошем сукне, без шапки, и, надо думать, кричал «стой», — Никс сунул обрезок ремня за пазуху, к птице. — Либо он её догнал, тогда он у Заречных, потому что Сойка на мосту дралась бы не одна. Либо не догнал. Тогда я знаю, где он, и это мне нравится ещё меньше.

* * *

Бор вернулся на Старые Весы раньше нас. Он сидел у камина, в плаще, не сняв шапки, и держал кружку за то место, где у неё когда-то была ручка. Когда мы вошли, он посмотрел на каждого по очереди, пересчитал и только тогда снял шапку.

— Пятого не было ещё. Я бы ждал.

— Я знаю.

Дверь я закрыл и подпёр. Келль ушёл наверх, к своим кухням, с пустой посудой и чужой кашей в желудке; о том, что мы нашли за нишей, Бор рассказал ему в трёх словах и о лестнице вниз не сказал вовсе. Старику хватало своего.

Реддик поднялся из-за стола. Перед ним лежал чистый лист, на который он не поставил ни знака, и рядом очинённое перо.

— Расходы.

— Две петли. Гизеле Крол, хозяйке трактира «Под Третьей», за снятый брус. От имени артели.

— Вы платили от имени воровской артели?

— Никс велел.

— Статья?

Я подумал.

— «Проход».

— Две петли, проход, Крол, первый лишний день, пятый колокол без четверти, — он не записал. Он закрыл глаза на счёт «три» и открыл. — Внесено. Далее. Плащ.

— Что плащ?

— Он разорван по левому шву на четыре вершка. Если повреждение получено при исполнении, оно идёт в расходы заказчика, по цене починки. Если вы порвали его раньше, я обязан это знать, чтобы не внести лишнего.

— Окно, — отозвался Никс. — Королевское. Он в нём застрял, как пробка, сержант его сзади пихал.

— Починка плаща, окно, — повторил Реддик без тени улыбки. — Цену назовёте, когда почините.

Мы рассказали остальное. Говорил больше я; Адель поправляла числа, Никс показал ремень. Бор слушал, не перебивая, и на «бежал» прикрыл глаза рукой.

— Нижний мост. Это мой околоток. Был. Мы туда выходили в воровскую ночь двадцать шесть лет, в одиннадцатом колоколе, на четверть. Я сам ставил людей. Двое на мосту, двое под мостом, остальные по лестницам. И брали бегущих, — он отнял руку. — В хороший год человек шесть. В плохой до дюжины. Клали в холодную, в подвал, и до первого числа никто их не писал, потому что писать нельзя. Счёт им вели на пальцах.

— А отпустить?

— Чтобы отпустить, нужна бумага. Околоточный подписывает: такой-то задержан, вины не найдено, отпущен. В лишние дни он подписать не может. Задержать можно без подписи, на то есть обычай. Отпустить нельзя, — он посмотрел в огонь. — Мы их кормили. Марта пироги носила. Мне всегда это казалось порядком. Сидят шестеро воров в тепле, не убудет с них.

— Бор. Если он там…

— Если он там, то он шестнадцать часов сидит в подвале под караульней капитана Бранда, где десятником Дирк Вессель, которого я сам учил держать алебарду, с теми, кого взяли на мосту. Без имени. Потому что имени он не скажет: кто ему поверит? А поверят, так хуже, — Бор поставил кружку на полку. — Завтра с утра я пойду. Не сегодня: в первый лишний вечер в караульне пьют, там нынче полгорода свояков, меня усадят и до ночи не выпустят. Завтра там будет один дежурный и похмелье. Я зайду как отставной, проведать. С пирогом.

— А если он у Заречных?

— Тогда это твоего малого работа, не моя.

Никс кивнул. Он сидел на третьей ступеньке и вертел в пальцах обрезок ремня.

— Нынче вечером показ. У Моха, в коптильне. Первый лишний вечер, всё, что взято за ночь, кладут на столы, и каждый говорит, где взял. Врать на показе нельзя: кто соврал про добычу, у того её отбирают в общую. Туда пускают смотреть. Скупщиков, менял, кому первого числа покупать. Я туда не могу, я в расчёте: вышел, двенадцать арок отдал, мне там теперь сидеть не по чину.

— А мне?

— А вы, Вельд, клиент. Ваш брат у Моха людей нанимал четыре раза, и вы меня у него взяли. Придёте поглядеть товар. Я при вас, как при хозяине. Спрашивать не будем. На показе не спрашивают, на показе хвастают, только слушай.

— Хвастать будут и про длинного с ящиком?

— Если кто видел, как Сойка в одиночку сняла ящик у дурака под Мучной аркой, то про это нынче вечером знает вся коптильня. Такое не держат. Это же красиво.

Адель, которая всё это время стояла у окна, спиной к нам, и глядела на улицу, обернулась.

— Полдень третьего дня. Пока вы ходите по коптильням. Двое суток без четырёх часов. За дверью должен быть голос.

Я не забыл. Я отложил, как откладывал заём.

— Если мы найдём его завтра утром в подвале у Бора…

— То нам надо вынуть его из-под караула без бумаги, провести через город, спустить в погреб к вдове Крол, которая считает нас ворами, поднять по лазу и посадить за стол. И всё это тихо. До полудня послезавтра. Рик, я считаю запас, а его нет. Если хоть один шаг сорвётся, в полдень третьего дня советник Венц спросит через дверь, стоит ли порог, и ему ответит печка.

— Келль, — напомнил Бор.

Мы посмотрели на него.

— Старик. Он тридцать один год слышит, как тот говорит. Он его говорить учил. Одно слово, через дубовую дверь в три пальца. «Стоит», — Бор пожал плечами. — Я в оцеплении этот спрос слыхал раз двадцать. Советник бубнит, изнутри отвечают, как из бочки. Там родную мать не узнаешь.

— Келль не войдёт. Ему через порог нельзя.

— Он утром в окно вошёл.

— Он не соврёт, — ответила Адель. — Ты его видел. Он слово «король» сказать не мог.

— Ему и не надо врать. Его спросят: стоит ли порог? Порог стоит. Это правда, — Бор усмехнулся в усы, невесело. — Чьим голосом сказана правда, про то в спросе ничего нет.

Реддик за столом издал звук, который я слышал от него дважды: в Затонах и над книгой Хаука. Так он отмечает формулировку, к которой не придраться.

— Запасной ход, — сказал я. — На случай, если не успеем. Бор, скажешь ему завтра сам. Он тебя послушает скорей, чем меня.

— Меня он зовёт «сержант».

— Вот поэтому.

Я стал снимать плащ и вспомнил про шов. Он разошёлся от подмышки вниз, и подкладка висела языком.

— Дай сюда, — сказала Адель.

— Ты не шьёшь.

— Не шью, — она уже держала в руке моток бечёвки, от которого утром отрезала расписку. — Сядь, не вертись.

Она встала надо мной, собрала края шва в щепоть и стала вязать. Не иглой: пальцами, продевая бечёвку в дырки, оставшиеся от ниток, и затягивая на каждой третьей маленький плоский узел. Я видел такие в Гельте на дверных шнурах. Руки у неё были холодные и пахли графитом.

— Это что значит?

— «Целое», — она не подняла глаз. — Вернее, «было целое, стало два, велено держать как одно». В Гельте так вяжут на треснувших вёдрах. Ингрид сказала, что на людях тоже можно, если очень надо, но держит хуже.

— А на плащах?

— Про плащи она не говорила.

Узлы ложились вдоль моего бока, один за другим, и я сидел смирно, как было велено, и смотрел на её пальцы с чернильным пятном. Я думал о том, что вот уже два месяца замечаю, чем пахнут её руки. Раньше не замечал. Раньше от неё пахло мелом, и это было свойство Адель Рейн, вроде очков. Потом, после Складки, я стал отличать графит от мела, а мел от гельтской соли.

Я не знал, что с этим делать, и решил пока не делать ничего. Это решение я принимал уже не в первый раз, и оно всякий раз казалось мне новым.

— Готово, — она откусила бечёвку зубами. — Починка плаща. Мэтр Реддик, по какой цене?

— Узел в Гельте стоит петлю, — ответил Реддик, не задумавшись. — Я справлялся у весовщика. Здесь одиннадцать узлов.

— Одиннадцать петель, — возразил Бор. — За плащ, который весь стоит шесть.

— Я вношу по цене работы, а не вещи.

Плюх, сидевший на каминной полке, протянул лапу и потрогал нижний узел. Отдёрнул. Понюхал лапу. Вид у него был озадаченный: он, по-моему, ждал, что узел окажется съедобным или блестящим, а тот не был ни тем ни другим и всё же чем-то был.

* * *

Коптильня Дяди Моха стоит на Рыбном спуске пятым строением от воды: длинный сарай из чёрных брёвен, без единого окна на улицу, с трубой, из которой круглый год идёт дым. Рыбу в ней действительно коптят. Я бывал там дважды, оба раза днём и оба раза с деньгами, и запомнил запах ольхи и то, как мягко этот маленький человек с серо-зелёной бородой пересчитывает чужие арки.

Вечером первого лишнего дня дверь коптильни была подпёрта, как всякая дверь в Ортене. Входили через окно. Окно для этого прорубили в торце, со стороны реки, низкое и широкое, и к нему была приставлена лесенка в три ступени с перильцем: артель уважает обычай и собственные колени.

У лесенки сидел на чурбаке парень с лицом, похожим на кулак, и грыз вяленого леща.

— Вельд, — сказал Никс. — Со Старых Весов. Смотреть.

— А ты при нём кто?

— При нём. Жалованье получаю. Тебе, Репа, такого слова не выговорить.

Парень оглядел меня от шапки до сапог, задержался на боку, где шов был увязан бечёвкой, и отодвинул ногу с прохода.

Внутри было жарко, дымно и светло от трёх десятков плошек. Коптильные жерди сдвинули к стенам; посередине, от торца до торца, стояли столы, сбитые из дверей. Настоящих дверей, снятых с петель, с ручками и замочными скважинами. Я не сразу понял, а поняв, оценил: в ночь, когда двери подпёрты, артель накрывает на них ужин.

На столах лежал Ортен.

Иначе не скажешь. Часы, каминные и карманные, штук сорок, и все шли вразнобой. Серебро: ложки, подсвечники, чья-то купель. Шубы, сваленные горой, и на вершине горы живой гусь в корзине. Вывеска цирюльника с Соляной, снятая вместе с крюком. Сапоги, одна пара, но такие, что возле них стояли трое и молчали. Вставная челюсть на слоновой кости. Нотариальная печать: я вгляделся, не Тонка ли, и с облегчением увидел чужой герб.

Вдоль столов ходили и стояли. Свои, человек шестьдесят, от стариков до мальчишек, которым было рано даже врать. И чужие, вроде меня: двое менял из рядов, скупщик с Заречья в лисьей шапке, сухая женщина с лорнетом, про которую Никс шепнул, что она берёт только книги. Чужие смотрели и не трогали. Спрашивать цену до первого числа нельзя, приценивались глазами.

— Вон, — сказал Никс мне в плечо. — Слушайте.

Хвастали по очереди. Тот, чья добыча, вставал у своего места за столом и говорил, где взял и как; остальные слушали и, если было за что, стучали кружками. Правило я знал от Никса: соврёшь про добычу, отберут в общую. Правило работало. Каждый рассказ был точен, как опись.

— Шуба кунья, дом вдовы Аммер на Вязовой, через слуховое, она спала в кресле при свече, я свечу задул, чтоб не сгорела.

Стук.

— Часы с боем, из лавки Гротта, через дымоход. Гротт сидел за дверью с ружьём и сторожил дверь.

Стук, хохот.

— Гусь, — сказал мальчик лет двенадцати, вихрастый, с чёрным от сажи носом. — Сам пришёл.

— Чиж, сядь.

— Не сяду. Гусь мой. А ещё я видел, чего никто не видел, и за это мне положено слово, потому что устав: кто видел красивое, тот говорит.

— Ну, говори.

Никс взял меня за рукав. Не сжал, а просто взял, двумя пальцами, как берут карман.

— Я с крыши Мучного лабаза видел, как Сойка сняла ящик.

В коптильне стало тише. Не тихо: шестьдесят воров не умеют молчать разом. Но кружки опустились.

— Тесская?

— Она. В шапке с пером. Я на лабазе сидел, ждал, пока гусь заснёт. А по Хлебному идёт длинный. Один! В сером, без шапки, на плече ремень, на ремне ящик, вот такой, — мальчик показал руками локоть. — Чёрный, углы в железе. Идёт, как по своему двору. А она за ним, в десяти шагах, и я её не видел, клянусь мерой, пока она под арку не зашла. Он под арку, она под арку. И всё. Он с той стороны выходит, а ящика нет. Ремень висит.

— А она?

— А она уже на водостоке. С ящиком. Под мышкой держит и лезет одной рукой, вот так, и ногами, — Чиж изобразил, и я поверил, что он видел. — Он голову задрал. Она ему с крыши пальцем: тсс. И по коньку, по коньку, к Нижнему спуску. Он как заорёт!

— Что заорал?

— «Стой! Именем…» И заткнулся. Не сказал, чьим. И бегом за ней, по улице, под гору. В воровскую ночь! Бегом! — мальчик захлёбывался. — Я чуть с лабаза не упал. Думаю: дядя, там же мост, там же Нижние стоят, одиннадцатый колокол! А он бежит. Длинный, ноги как у цапли.

— И?

— И свистки. Я дальше не видал, я за гусем полез. Но свистки были. Три раза.

Кружки ударили по столам все разом, и коптильня зашумела. Я стоял, чувствуя два пальца Никса на рукаве, и глядел на вставную челюсть, чтобы не глядеть ни на кого.

«Именем». И заткнулся. Он едва не сказал это ночью на Мучном, с крыши было слышно. И не сказал. Человек, у которого срезали с плеча то, на чём стоит присяга, бежал за воровкой под гору и на бегу вспомнил, что ему нельзя называть себя. Про короля Эдрика я до того дня знал две вещи: что он длинный и что он смеётся редко. Теперь знал третью.

— Заречные её привезли, пусть Заречные и хвастают, — сказал кто-то. — Где она ящик-то кладёт? Не к нам.

— И не к Заречным, — ответил другой. — Я у них был засветло. Злые как осы. Она им с того ящика доли не снесла.

— Одиночка.

— Одиночка, а на чужих дровах сидела. Двор-то Крол чей? Наш двор.

— Двор Крол ничей, — ответил мягкий голос у меня за спиной. — Вот уже восемь лет.

Я обернулся.

Дядя Мох сидел на низкой скамеечке у коптильного жёлоба, в стороне от столов, и вязал. Чулок был серый, в резинку, и спицы ходили сами, без его участия: он смотрел не на них. Он смотрел на меня, снизу вверх, ласково, как смотрят на гостя, которого не звали.

— Господин Вельд. Садитесь, в ногах правды нет. Малый пусть постоит, он в расчёте, ему сидеть при мне не по чину. Впрочем, пусть тоже сядет. Лишняя неделя, чины подпёрты.

Я сел на перевёрнутую кадку. Никс остался стоять.

— Вы пришли смотреть товар, — продолжал Мох. Спицы постукивали. — Это хорошо. Ваш брат тоже приходил смотреть, в девяносто седьмом. Купил, помню, один ключ и долго держал его в правой руке. Вы ничего не купите. Вы на товар не глядите. Вы глядите на челюсть, а слушаете Чижа.

— Чиж хорошо рассказывает.

— Чиж врёт про гуся. Гусь не сам пришёл, гуся он выменял на свисток, и я это знаю, и отберу гуся в общую, когда гости уйдут. А про Сойку не врёт, — он довязал ряд и перевернул. — Я не спрашиваю, чем вам занятен длинный с ящиком. В лишние дни спросить значит завести дело, а я дел до первого не завожу. Я старый человек и уважаю обычай. Я вам просто расскажу про дрова. Вы же любите слушать.

— За слушанье у вас берут?

— Створку с уха. С двух ушей две. Малому бесплатно, он своё отдал.

Я достал две створки и положил на край жёлоба. Не в руку: на камень. Мох посмотрел, как я отнял пальцы, и улыбнулся в бороду.

— Учитесь. Так вот, дрова. Двор трактира «Под Третьей» в воровскую ночь всегда был наш: там проулок, лабазы, хорошее место, чтоб ждать. Восемь лет назад, в девяносто шестом, под самую Лишнюю неделю, ко мне пришёл человек. Серый кафтан, вежливый. Говорит: в ночь на первый лишний день на поленнице у вдовы Крол должен сидеть один человек. Не ваш: наш. Сидеть от сумерек до света и глядеть на дверь погреба. Больше ничего. Вам за то, что вы в этот двор не ходите, пять арок в год.

— Пять арок за то, чтобы не ходить в один двор.

— Я тоже удивился. Спросил: а что он высидит, ваш человек? Мне ответили: скорей всего, ничего. Но если из погреба в эту ночь кто-нибудь выйдет с ношей, ношу надо принять. Тихо и без крови, — Мох потянул нитку из клубка. — Восемь лет платят. Первого числа, день в день. Семь лет на дровах сидели разные и высидели семь простуд. На восьмой год посадили тесскую, и она высидела ящик.

— Кто платит?

— Серебром. Новым, тесского счёта, в кошеле с пряжкой, — он поднял на меня глаза, и ласковости в них на миг не стало. — Пряжку я вам описывать не буду, господин Вельд. Вы на Мызе такие видели. У тех людей, что приплыли на узкой лодке и уплыли, оставив задаток.

Ключ бородкой вверх.

Я не ответил. В голове у меня встало, одно к одному, как монеты у Реддика в столбик: дверца ларцовой ниши с тем же знаком на замке. Третье правило закупки, введённое восемь лет назад. Строчка в братнином листе: «Кастелл И. — мужа». И женщина со шрамом через бровь, которая сказала мне у реки: «Вы держите правую руку, как держал он».

Восемь лет кто-то ждал, что из погреба вдовы Крол выйдет человек с ларцом. Знал про лаз. Знал, что в ларце. И был готов ждать ещё восемь.

— А тесская, — сказал Никс. Голос у него был ровный, слишком ровный. — Она ящик тем и снесла? С пряжкой?

— Вот этого, малый, я не знаю. И те, с пряжкой, похоже, не знают: их человек приходил ко мне нынче в полдень, через окно, очень вежливый и очень белый. Спрашивал, не видал ли кто Сойку, — Мох снова улыбался. — Я ему сказал: в лишние дни не спрашивают. Он ушёл. Думаю, она им ящик не снесла. Думаю, она его положила куда-то, где до первого числа никто не возьмёт, и села ждать, кто больше даст. Она ведь никому не служит дольше ночи. Ночь кончилась.

— Куда кладут то, что нельзя взять до первого?

— Ты у меня семнадцать лет хлеб ел и спрашиваешь.

— В лаз, — ответил Никс.

— В лаз. А где нынче лаз, это каждый год по-новому, и кто не в артели, тому не говорят. Ты не в артели, — старик смотал нитку. — Ступайте, господин Вельд. Товар вы посмотрели. Двух створок вы наслушали с лихвой, я старею, раньше я за столько рассказывал короче.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner