Читать книгу Найти короля до первого колокола ( Тайниковский) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Найти короля до первого колокола
Найти короля до первого колокола
Оценить:

5

Полная версия:

Найти короля до первого колокола

— Так?

— Так, госпожа.

— Я четыре года сдавала устные Вейлю, — объяснила она нам. — Он не позволял записывать условие. Говорил, что задача, которую нельзя удержать в голове, поставлена неверно. Двести двадцать второй номер у меня. До первого числа реестр — это я.

— А если с тобой что случится? — буркнул Бор.

— Тогда второй экземпляр. Мэтр Реддик?

Реддик повторил поручение, глядя в потолок. У него вышло как опись: каждое слово лежало отдельно, пронумерованное.

— Третий экземпляр, — потребовал Никс и набрал воздуху. — «Найти, кого нет за дверью с брусом, и вернуть, откуда взяли, до колокола, и чтоб никто не знал, кроме той».

— Это не экземпляр, — возразил Реддик. — Это пересказ. В нём недостаёт четырёх существенных условий и прибавлено одно, которого не было.

— Какое это прибавлено?

— «Откуда взяли». В поручении нет слова «взяли». В поручении вообще не сказано, как он оттуда делся.

Я это тоже слышал. И хотел, чтобы услышали все, потому что с этого места начиналась моя работа: единственная, которую в этой конторе я делаю лучше остальных.

— Ещё раз, — попросил я Адель. — По частям. Я буду останавливать.

— «Найти того…»

— Не названо, кого. Это понятно, через порог не назовёшь. Но с первого числа, когда я буду вписывать, там так и останется «того». Мэтр Келль, меня не поправят задним числом?

— Нет. Имени в вашей книге не должно быть никогда.

— Дальше.

— «…кого с ночи на первый лишний день нет за подпёртой дверью…»

— «Нет». Не «ушёл», не «увели», не «пропал». Кто выбирал слово?

— Она, — ответил Келль. — Она перебрала несколько. Я слышал, как она говорила их вслух у окна. Остановилась на этом.

Значит, сама не знает. Или знает и не хочет, чтобы знал я. Человек, который за одно утро перебирает слова у окна, пока брат неизвестно где, а дворец должен жить так, будто всё в порядке, заслуживал того, чтобы я запомнил о нём это прежде, чем увижу лицо.

— «…и вернуть его на то же место…»

— Стой, — я повернулся к окну. — На то же место. За подпёртую дверь. За брус с целым клеймом, который до первого колокола нового года никто не отнимет.

— Да.

— То есть мало привести его к башне. Он должен оказаться внутри. При закрытой двери. Так, чтобы на рассвете брус отняли при народе и он вышел оттуда, куда вошёл.

— Да, господин Вельд. Иначе затвор нарушен. Нарушенный затвор — это король без присяги, а король без присяги… — он осёкся. Слово «король» выскочило у него само, впервые за всё утро, и он посмотрел на собственный рот с таким ужасом, будто оттуда выпала жаба.

— Мы не слышали, — ответил Бор. — Нас двадцать лет учили.

— Благодарю вас, сержант.

Бор вздрогнул. Он не назывался. Впрочем, человек, тридцать один год ходящий вдоль оцепления с подносом, знает спины лучше, чем лица.

— Дальше, — сказал я.

— «…до первого удара первого колокола нового года…»

— Шесть суток без нескольких часов. Сейчас идёт третий колокол первого дня. Понятно. Дальше.

— «…так, чтобы ни одна душа, кроме пославшей меня, не узнала, что его искали».

— Вот, — сказал я. — Вот здесь.

Они ждали. Адель уже поняла: она сняла очки и держала их за дужку, как держит, когда формула сходится с неприятным ответом.

— Не «что его не было». Не «что он пропадал». «Что его искали». Мэтр Келль, это тоже она выбирала?

— Это она сказала сразу. Не перебирая.

— Тогда слушайте, что я взял. Если полгорода узнает, что башня шесть дней стояла пустая, но никто не узнает, что мы искали, поручение исполнено. А если он найдётся сам, вернётся, сядет за стол, и при этом один стражник заметит, как мой сотрудник расспрашивал про него на рынке, поручение провалено. Вся тяжесть на нас. Не на нём.

— Ей нужно, чтобы не было следа от поисков, — тихо ответила Адель. — Пропажу она готова объяснить. Поиски объяснить нельзя: кто ищет, тот признал, что потерял.

— И ещё. «Ни одна душа». Тот, кто его увёл, если его увели, уже знает, что его нет. Это позволено. Но если этот человек узнает, что по следу идёт контора со Старых Весов, это уже запрещено. Мы должны найти его у того, кто его держит, так, чтобы держащий не понял, что нашли.

— Нас тут пятеро, — возразил Бор. — Мы уже пять душ, и все знаем.

— Вы не узнали, — ответил Келль из-за окна. — Вы ищете. Кто ищет, тот не в счёт, иначе такое поручение нельзя было бы дать никому. Так мне объяснено.

— И вынуть, — добавил Никс. — Так, чтоб не понял, что вынули, — он почесал птицу на шнурке. — Вельд, это не розыск. Это по моей части. Это кража.

— Я знаю.

— За кражу такого размера в артели берут десятую долю от цены вещи. Сколько он стоит?

— Никс, — одёрнул Бор.

— Я для счёта спрашиваю.

Я ещё раз прошёл по фразе про себя, от «найти» до «искали», ища, где она сломается. Она не ломалась. Она была составлена человеком, который читает договоры, а не подписывает их не глядя, и каждое слово в ней стояло затем, чтобы потом нельзя было сказать «мы так не уговаривались». Одного в ней не было. В ней не говорилось, что делать, если найденный не захочет, чтобы его возвращали.

Тогда я не обратил на это внимания. Взрослый человек, запертый не по своей воле, хочет домой; так мне казалось в третьем колоколе первого лишнего дня.

— Принято, — сказал я в окно. — Двести двадцать второе. Три экземпляра, все устные, один негодный. Запись первого числа.

— Почему это негодный, — обиделся Никс.

* * *

Реддика я спросил, когда остальные пошли одеваться.

Он опять сидел за моим столом, над расходной книгой, и не листал её. Синий сюртук без канта выглядел на нём, как выглядит стена, с которой сняли картину: прямоугольник посветлей на месте, где двадцать лет была должность.

— Вам некуда идти до разбирательства, — сказал я. — Жалованье вам не платят. Бор кормит вас ужином третий день, и вы каждый раз пытаетесь оставить Марте четыре петли под тарелкой.

— Она возвращает.

— Она и будет возвращать. Мэтр Реддик, у меня шесть дней, в которые нельзя написать ни строчки. Шестое правило: расходы с расписками. Расписок не будет. Мы станем платить за извозчиков, за сведения, за хлеб, за молчание, и ни один человек в Ортене не даст мне на это бумаги. Первого числа я сяду сводить смету по памяти и совру, не желая того, арок на десять.

— На двенадцать, — поправил он. — Судя по тому, как вы округляете.

— Мне нужна книга, которая ходит. Вы помните все расписки, какие я выдал с двадцать восьмого Десятого по шестое Двенадцатого.

— Сорок три. Сорок четвёртая была без числа, я её не считаю.

— Будьте моей расходной книгой до первого. Арка с четвертью в неделю, как Никсу. На слово.

Он долго молчал. Костяшки его не щёлкали; он держал руки на закрытой книге и смотрел на них.

— На слово, — повторил он наконец. — Господин Вельд. Я двадцать два года взыскивал с людей, которые говорили: «Мы же уговорились на слово». Я знаю, чего оно стоит. Оно стоит ровно столько, сколько стоит человек, а человека нельзя подшить к делу.

— Меня можно. Вы подшивали. Сорок три листа.

Что-то у него в лице дрогнуло: не улыбка, до улыбки он за два месяца при мне не дошёл ни разу. Скорей то движение, каким человек проверяет, держит ли лёд.

— Условие. Первого числа вы запишете мой наём задним числом, с нынешнего дня. И всякий расход, который я назову, внесёте как я назвал, без округлений.

— Согласен.

— И я не выхожу. Я останусь здесь, при книгах. Отстранённому чиновнику, которого увидят в Лишнюю неделю у дворца, на разбирательстве зададут вопрос, на который я не хочу отвечать.

— Тем лучше. При вас останется Плюх.

Плюх сидел на каминной полке, рядом с Боровой кружкой, и делал вид, что разговор его не касается. С двадцать третьего числа он проникся к Реддику тем особым интересом, какой питает к людям, носящим при себе много мелких блестящих предметов в футлярах.

— Это не условие, — возразил Реддик, поглядев на него. — Это обременение.

* * *

Дверь я открыл сам.

Тут вышла заминка, какой я не ждал. Бор, уже в плаще, остановился перед порогом и встал, как перед лужей.

— С делом. Через порог не ходят с делом. А мы с делом.

— Мы не с делом, — возразил я. — Мы взяли аванс в окно. Поручение сказано в окно. Дело лежит на улице, вон оно, в сером плаще. Мы выходим из своего дома гулять в неприсутственный день, а что на крыльце нам встретится знакомый, с которым нам по пути, того обычай не воспрещает.

— Формально безупречно, — подтвердил Реддик из-за стола.

— Формально, — проворчал Бор. — У меня дед формально брус ставил. Формально в башне печка.

Но вышел. За ним Адель, с сумкой через плечо, в которой лежали трубка с иглой, тетрадь и карандаш: писать в Лишнюю неделю нельзя договоров, а про наблюдения в обычае не сказано. Я переступил порог последним и поймал правой ладонью дверной косяк, по привычке, которой у меня до осени не было. Косяк был как косяк. Дерево, холод. Белый рубец в форме ивового листа молчал.

Никса на крыльце не оказалось. Он вылез в окно.

— Я с делом, — пояснил он, спрыгивая в снег под подоконником. — Мне врать лень.

Келль повёл нас не к площади. Он свернул от нотариуса влево, в Весовой проулок, где летом сушат сети, а зимой не ходит никто, и пошёл вдоль глухих задних стен, ставя ноги в собственные утренние следы. Шёл скоро для шестидесяти лет. Ортен лежал вокруг запертый, белый, с полынью на каждой ручке, и над крышами, там, где за два квартала встаёт дворцовый холм, не было ни одного дыма, кроме кухонных.

Третью арку от нас не видно. Она за холмом, над площадью, серая в сером небе, и я с детства привык к ней, как привыкают к горе на краю города. Три недели назад я держал ладонью то, что закрыто в гельтском колодце. Два месяца назад вставлял бронзу в гнездо в подвале на Мызе. Про Третью я не знал ничего, кроме того, что она стоит над площадью тысячу лет и что под неё не велено глядеть.

— Мэтр Келль, — окликнул я. — Одно я не спросил. Окно-подавальня. Оно запирается?

Он не обернулся и не сбавил шага.

— Ставень на крюке. Снаружи. Я набрасываю сам, после каждой подачи, чтобы не дуло.

— Тридцатого вечером?

— Набросил.

— А нынче утром, когда пришли с кашей?

— Крюк был в петле. Я его снял своей рукой.

Бор, шедший за мной, сбился с ноги.

— Погоди. Дверь подпёрта снаружи. Клеймо цело.

— Цело.

— Изнутри на двери есть что?

— Засов. Он задвинут. Я видел, когда влез.

— Окно одно?

— Одно.

— На крюке. Снаружи, — Бор говорил так, как снимал когда-то показания, загибая пальцы в рукавице. — Брус снаружи, засов изнутри, ставень снаружи. И в комнате никого.

— Никого, сержант.

Мы прошли ещё шагов двадцать. Снег скрипел. Никс, которому полагалось что-нибудь сказать, молчал и смотрел себе под ноги, а потом вдруг топнул, сильно, каблуком, как пробуют лёд на реке.

— Из запертой комнаты, — сказал он. — Выходят двумя путями. Либо у тебя ключ, либо ты знаешь, где у комнаты дно.

— Пол в покое каменный, — ответил Келль через плечо. — Я мету его тридцать один год. В нём нет ни люка, ни щели, ни кольца.

— Мести, — сказал Никс. — Это сверху.

Старик остановился. В первый раз за утро он посмотрел на кого-то из нас прямо, и посмотрел на тощего парня в чужом полушубке, с бронзовой птицей на шее.

Я не видел его лица. Я глядел на Бора, который стоял посреди Весового проулка, сняв рукавицу, и слушал снег у себя под сапогами, как двадцать лет слушал его на площади, спиной к башне.

«Стукнуло. Глухо. Будто дверь в погребе».

— Идёмте, — сказал Келль. Голос у него сел. — Идёмте скорей. Я покажу вам пол.

Глава 2

Четвёртое правило написано рукой Гая и стоит на стене между «клиента проверяем» и «кто специалист»: отход планируем раньше входа.

Я вспомнил о нём на середине Золяного спуска, узкой лестницы между задними стенами, по которой из дворцовых кухонь сто лет возят вниз золу. Келль шёл по ней, как по собственному коридору. Мы поднимались следом, вчетвером, в городе, где шесть дней никто ни к кому не ходит, и я вдруг понял, что не знаю, кто мы такие, если нас спросят.

— Печники, — сказал Бор, не дожидаясь, пока я договорю. Он думал о том же ступенек двадцать. — В башне печка. Печка может дымить. Печника в затвор позвать можно, он не через порог, он в окно. Я каменщика знал, он в Лишнюю неделю втрое брал.

— Ты похож на печника?

— Я похож на человека, который чинит то, что ему скажут. Малый при мне, трубы чистить, — он оглядел Никса. — По размеру годится.

— А мы с Адель?

Бор посмотрел на её очки, на сумку с тетрадью, на мой плащ, переживший Складку.

— А вы молчите, — решил он. — В лишние дни молчащих не спрашивают.

— Не спрашивают никого, — отозвался Келль сверху. — Спросить — значит завести дело. Я нынче прошёл через две кухни и караульню, и ни один человек не сказал мне «куда». Вам довольно идти за мной и не глядеть в лица. Кто не глядит, тому не кланяются; кому не кланяются, того не помнят.

Так он и провёл нас. Калитка в садовой стене, чёрная от золы; двор, где под навесом стояли пустые чаны; девушка с вёдрами, которая отвернулась раньше, чем мы поравнялись. Потом вторая калитка, железная, с ключом, и за ней лестница вниз, вдоль подпорной стены дворцового холма, такая крутая, что Адель взялась за мой рукав и не отпускала до последней ступени.

— Порожный ход, — сказал Келль. — Сто двенадцать ступеней. Я хожу по нему четыре раза в день шесть дней в году. В прочие дни он заперт.

Внизу была щель.

Иначе не назовёшь. С одной стороны подпорная стена, серая, в потёках. С другой, в трёх шагах, круглый бок башни: камень тёмный, почти чёрный, не тёсаный, а будто слежавшийся, без единого шва, в который вошёл бы нож. Над башней, уходя в небо наискось, поднималась пята арки. Снизу, от самого основания, Третья не похожа на арку. Это столб, толщиной с дом, и только задрав голову до хруста в шее, видишь, что он начинает клониться.

Я стоял под ней в первый раз. С площади к пятам не подходят: там решётка и караул.

— Правая, — напомнила Адель тихо.

Я посмотрел на ладонь. Рубец был белый, спокойный. Я приложил руку к камню башни, осторожно, как трогают чужую собаку.

Камень. Холодный, шершавый, старый. Он не шёл на меня, не тянул и не отвечал. Гельтский колодец узнал мою руку за три шага; подвал на Мызе загудел, едва я спустился. Этот стоял, как стоял тысячу лет, и ему не было до меня никакого дела.

Мне следовало обрадоваться. Обрадовался я не вполне.

— Ничего.

— У меня тоже, — она держала трубку у самой стены. Игла висела отвесно, как гиря. — Но она не так висит. Смотри: она не дрожит. Игла всегда чуть дрожит, от шагов, от дыхания. А тут её будто взяли пальцами.

Окно-подавальня было на высоте груди: проём в локоть шириной и локтя в полтора вышиной, закрытый дубовым ставнем. Ставень держался на крюке. Крюк был в петле.

— Я набросил, уходя, — сказал Келль. — По привычке.

С той стороны башни, от площади, донёсся кашель и стук древка о камень: караул у бруса. Двое, лицом к пустой площади, спиной к двери, которую стерегут. Бор повернул голову на звук и замер, и я увидел, как двадцать лет службы встают у него в спине.

— Они не обходят?

— Им не велено. Им велено стоять.

— И под ноги не глядеть, — закончил Бор.

Келль снял крюк. Ставень отошёл без скрипа: петли были смазаны.

* * *

Первым влез Никс. Ему для этого не понадобилось ничего: он положил ладони на край, и в следующий миг в проёме мелькнули подошвы. Изнутри сказали шёпотом: «Чисто. Тут стол под окном, не сверните».

Адель я подсадил. Она оказалась легче, чем я думал, и сердитей: зацепилась сумкой, выругалась на языке, которого я не знаю, и канула в темноту.

Со мной вышло хуже. Проём был в локоть, а я в плечах шире локтя на добрую ладонь. Я полез боком, выставив правую руку вперёд, застрял, выдохнул, застрял крепче, и какое-то время висел так: голова и рука в королевском затворе, ноги над ортенским снегом. Сзади меня молча толкал отставной сержант стражи, а спереди за воротник тянул бывший адъюнкт Академии. Лицензию мне Палата Сводов приостановила в сто втором году за самовольство. Я подумал, что они, пожалуй, не всё тогда предусмотрели.

— Не дыши, — велела Адель.

Я не дышал. Что-то треснуло, не во мне, и я съехал животом по столу и встал на пол.

— Плащ, — сказал Никс с сожалением. — По шву.

— Его величество шире меня?

— Шире, — ответил Келль в окно. Сам он лезть не стал: ему было чем заняться снаружи, а второй раз за день такого не выдержали бы ни он, ни ливрея. — На ладонь в плечах. Я утром думал об этом. Он бы в это окно не прошёл, даже если бы кто-то снял крюк.

— А Бор?

— Я постою, — ответил Бор. — Мне отсюда слышно.

Глаза привыкали медленно. Свет шёл только из окна за моей спиной, серый, снеговой, и ложился на пол длинным косым ромбом.

Покой был круглый, шагов семь от стены до стены. Потолок низкий, сводом; Бор достал бы рукой. Стены того же тёмного слежавшегося камня, без штукатурки, без ковра, без единого гвоздя. Слева от окна печка, чугунная, пузатая, на трёх ногах, с трубой, уходящей в свод: Марта была права. В печке давно прогорело. Справа у стены лежанка, узкая, застеленная серым одеялом; одеяло сложено вчетверо в ногах, подушка не смята.

— Не ложился, — отметил Никс.

Стол, на который я съехал, стоял под самым окном. На нём был поднос с утренней кашей, которую Келль, влезая, сдвинул к краю; глиняный кувшин; чернильница с серебряной крышкой; перо, обыкновенное, гусиное, толсто очинённое. И тетрадь в тёмной коже, раскрытая, корешком вверх.

На полке над лежанкой в ряд стояли шесть свечей, толстых, восковых, в одинаковых медных плошках. Пять целых. Шестая, крайняя слева, обгорела.

Никс снял её, повертел, колупнул ногтем наплыв.

— Сальная бы за ночь вся ушла. Эта храмовая, её на восемь часов льют, от колокола до колокола, я такие у мерных отцов… видал, — он показал мне. — Сгорела на треть без малого. Зажёг, как стемнело, в восьмом. Задул, стало быть, до полуночи. Сам задул, пальцами: фитиль придавлен.

— Или задули ему.

— Тогда бы дунули. Когда дуют, воск брызжет вбок. Тут чисто.

Человек, который уходит сам, тушит свечу пальцами, складывает одеяло и оставляет раскрытую тетрадь. Человека, которого уводят, не просят прибрать за собой.

— Дверь, — сказал я.

Дверь была напротив окна: низкая, дубовая, окованная полосами. Поперёк неё, в двух скобах, лежал засов, железный, в руку толщиной. Задвинут до упора. Я потрогал: сидел плотно, в ржавчине, и на ржавчине не было свежей царапины.

— Его задвигают один раз, тридцатого, — сказал Келль. Он стоял за окном, и его голос входил в покой вместе со светом. — Он сам задвигает, изнутри, когда снаружи ставят брус. Так положено: порог запирают двое, тот, кто внутри, и те, кто снаружи.

— Зачем изнутри, если брус?

— Я спрашивал у старого порожного, когда принял службу. Он сказал: брус от тех, кто на площади. А засов от того, кто внутри. Чтобы не вышел, если очень захочется.

Адель подняла голову от пола.

Она уже стояла на коленях посреди покоя, подобрав юбку, с трубкой в одной руке и огарком в другой, и вела огнём над самыми плитами. Плиты были крупные, в два локтя, серые, пригнанные так, что шов едва читался. Келль не солгал: ни кольца, ни щели.

— Рик. Иди сюда. Только не по прямой, обойди вдоль стены.

Я обошёл.

— Песок.

Он лежал на плитах тонкой, едва видной дорожкой: серый на сером. Без её огарка, поставленного на пол, я бы прошёл по нему и не заметил. Дорожка начиналась у стены за лежанкой, шла к столу, огибала ножку стула и возвращалась обратно, туда же, к стене.

И в двух местах, где песка просыпалось побольше, был след. Неполный: носок и часть подошвы. Узкий.

Я поставил рядом свой сапог. Мой был длинней на три пальца.

— Та же нога, — сказала Адель. — Что у нас наверху, перед рамой. Я мерила тот след ниткой, нитка у меня в тетради, — она достала нитку с узелком, приложила. Узелок лёг на край отпечатка. — Та же.

— Он был здесь.

— Он пришёл от стены и ушёл в стену, — она встала, отряхнула колени. — И пока он шёл к столу и обратно, его величество, как я понимаю, сидел на этом стуле или лежал на этой лежанке, в четырёх шагах. И либо спал, либо не видел.

— Юлиана Морна видели, только если глядели чуть мимо.

— Да. Я об этом и думаю.

Никс уже был у стены.

За лежанкой, в изголовье, камень отступал: в толще стены была ниша, закрытая железной дверцей. Небольшая, локоть на полтора, чёрная, с накладным замком старой работы и скважиной в виде ключа бородкой вверх. Я видел такой знак на пряжках у людей Кастелл, и мне не понравилось, что я вижу его здесь.

— Ларцовая, — сказал Келль от окна. Голос у него изменился. — Туда ставят ларец. Тридцатого, при мне, перед тем как я выхожу. Ключ у него на шее. Я к ней за тридцать один год не притронулся ни разу. Она не моя.

— Она и не заперта, — ответил Никс.

Он не трогал замка. Он только поднёс к дверце ладонь, и дверца, качнувшись от движения воздуха, отошла на палец.

— Притворена.

Слово упало в круглую комнату, и я почувствовал, как Адель рядом со мной перестала дышать. Мы оба говорили его восемь дней назад, наверху, перед каменной рамой в комнате моего брата, когда искали, как назвать то, что не открыто и не закрыто.

Никс открыл дверцу до конца.

В нише было пусто. Каменная полка, на ней квадрат чуть более светлый, чем камень вокруг: место, где шесть дней в году тысячу лет стоит одна и та же вещь. И по этому квадрату, наискось, серая песчаная россыпь.

— Ларца нет, — сказал я в окно.

Келль не ответил. Я обернулся. Он держался обеими руками за край проёма, и лицо у него было, как у человека, которому сообщили о смерти второй раз за день и вторая оказалась тяжелей первой.

— Мэтр Келль. Что в ларце?

— Я не знаю, — он сглотнул. — Никто не знает. Его не открывают. Его вносят и выносят. Старый король говорил сыну при мне, один раз, когда тот был мальчиком: «В нём то, на чём стоит присяга». Мальчик спросил: «Бумага?» Старый король засмеялся.

— Без ларца присягу дать можно?

— Его ставят на камень под аркой. Король кладёт на него руку, — Келль смотрел на пустую полку. — Я не знаю, что будет, если класть руку не на что. Этого не случалось.

* * *

Тетрадь взяла Адель.

Келль дёрнулся было, и я понял его: старик, который отворачивается, когда человеку приносят одеяло, которого не положено, не может видеть чужих рук на его записях. Но не сказал ничего. Он нанял нас искать, а ищут там, где оставлено.

— Вслух, — попросил я. — Только то, что с тридцатого.

Она пролистала к концу, придерживая очки. Почерк был тот же, что на клочке: острый, быстрый, с наклоном, и строчки стояли тесно, как у человека, которому бумагу выдают по счёту.

— «Тридцатое. Затвор седьмой. Освин принёс второе одеяло, которого не положено. Я не заметил», — она подняла глаза на окно. Келль глядел в стену. — «Шесть дней без бумаг. Отец говорил, что это единственная неделя в году, когда король отдыхает. Отец не занимал у Корво».

— Дальше.

— «Венц был двадцать девятого. Хочет, чтобы гельтское дело слушала Палата, не я. Сказал ему: Палата в этом деле ответчик. Он сказал: казна тоже. Он прав, вот что скверно. Если суд признает грамоту, придётся вернуть городу откуп за восемнадцать лет. Реддик насчитал тридцать шесть тысяч в год. Я умножил и закрыл тетрадь».

— Шестьсот сорок восемь тысяч, — сказал Никс от ниши. — Чего? Я при мерщике два месяца ехал, я теперь тоже умножаю.

bannerbanner