
Полная версия:
Найти короля до первого колокола

Тайниковский
Найти короля до первого колокола
Глава 1
Между носками его сапог и нашим порогом была ладонь снега, и он следил за этой ладонью внимательней, чем за моим лицом.
— Кого, — повторил он шёпотом. — Я не могу сказать кого. Не здесь и не так.
— Тогда войдите.
— Не могу войти. Первый лишний день. Через порог не ходят с делом и не дают из рук в руки. Вы это знаете не хуже меня, господин Вельд, у вас полынь на двери.
Полынь на двери была. Её повесил Никс, тридцатого вечером, сказав, что в артели за голую ручку в Лишнюю неделю бьют: голая ручка значит, что хозяин не боится, а кто не боится, у того, стало быть, есть что взять. Я не стал спорить. Подпирать дверь на ночь я тоже не спорил: Бор принёс из дома дубовый брус, тёсаный, с зарубкой под скобу, и объяснил, что у Грейнов его ставит ещё дед.
Шесть дней в году Ортен живёт так, будто в каждом дверном проёме натянута нитка. Я вырос в этом городе и никогда не спрашивал почему. Теперь, после подвала на Мызе, после колодца в Гельте и каменной рамы у меня над головой, вопрос приходил сам, и мне не нравилось, как быстро находился ответ.
— Хорошо, — сказал я. — Вы стоите там, я здесь. Говорите так. Улица пустая.
Он оглянулся. Улица Старых Весов и правда была пустая: снег, следы одной собаки, запертые ставни. В окне нотариуса висел пучок полыни. Лишняя неделя в Ортене начинается с тишины; на второй день к ней привыкаешь, на третий она начинает давить на уши.
Человек на крыльце был немолод. Лет шестидесяти, сухой, прямой, с лицом, на котором привычка молчать лежала глубже морщин. Плащ серый, дорожный, застёгнут до горла. Из-под плаща, у ворота, выглядывало то, что заметил Никс: полоска золотого шитья по серому сукну. Руки он держал сцепленными перед собой, как держат слуги, которым запрещено жестикулировать.
— Меня зовут Келль, — представился он. — Освин Келль. Я служу при одной двери. Тридцать один год.
— При какой?
— При той, которую в последний вечер года подпирают снаружи. Брусом. При народе, — он помолчал, давая мне сложить. — И до первого удара первого колокола нового года не отнимают.
Я сложил. В Ортене это складывает любой, кто хоть раз стоял тридцатого Двенадцатого на Арочной площади.
В последний вечер года, в восьмом колоколе, король Хальвена выходит из дворца пешком, без шапки, и идёт через площадь к Порожной башне. Это низкая круглая постройка из тёмного камня у самой Третьей арки, старше дворца и старше площади; дети думают, что в ней живёт сторож. Король входит. Дверь за ним затворяют и подпирают снаружи дубовым брусом, окованным, с королевским клеймом. Шесть дней он сидит там один: не подписывает, не принимает, не показывается. Еду ему подают в окно, потому что через порог нельзя. Называется это «затвор». Зачем оно, знают, я полагаю, мерные отцы, и каждый объясняет по-своему. На рассвете первого числа брус отнимают, король выходит под арку и присягает палатам. В этом году на шесть лет вперёд: Эдрик правит с девяносто девятого, шестилетие вышло.
Я стоял тридцатого на площади. Мы ходили все, с Грейнами. Видел, как он шёл: молодой, высокий, широкий в плечах, без шапки, и снег садился ему на волосы. Под мышкой он нёс порожный ларец, тёмный, с локоть длиной; про ларец в Ортене говорят, что в нём лежит присяжный лист, и никто не проверял. Видел брус. Юна спросила, не холодно ли королю в башне, и Марта сказала, что там печка.
— Брус на месте, — сказал я.
— На месте. Клеймо цело. Я проверил трижды.
— А за дверью?
Келль разжал руки. Сцепил снова.
— Я подаю в окно. Окно-подавальня, с задней стороны, в локоть шириной. Утром первого лишнего дня я подал хлеб, воду и кашу. В полдень пришёл забрать посуду. Она стояла, как я поставил. Каша остыла и взялась коркой.
— Он мог не захотеть есть.
— Он ест кашу с четырёх лет. Я подавал ему первую, — старик не повысил голоса. — Я позвал. Тихо, как положено: в затворе не окликают. Мне не ответили. Тогда я сделал то, чего не делал тридцать один год. Я заглянул.
— И?
— Покой пуст.
Он произнёс это так, как Тарн произносил «распашка». Слово, которое не следовало говорить на улице.
За моей спиной, в приёмной, перестали дышать трое. Бор у камина. Никс на лестнице, на третьей ступеньке, которая не скрипит. И человек за моим столом, которого месяц назад здесь быть не могло: длинный, тощий, в синем сюртуке без канта. Кант он спорол сам, двадцать шестого числа, в тот день, когда окружной смотритель подписал ему отстранение до разбирательства. Последняя бумага, сказал Реддик, какую тот успел подписать в году.
— Кто знает? — спросил я.
— Я. И та, что меня послала. Больше ни одна душа.
— Та?
— Не могу назвать через порог.
Я не стал давить. У короля Эдрика одна сестра.
— Мэтр Келль. Вы пришли нанять контору. У моей конторы восемь правил, они висят у двери, вам с крыльца не видно. Первое: аванс вперёд. Третье: поручение записываем дословно и читаем заказчику вслух. Шестое: расходы с расписками. Сегодня первый лишний день. Я не могу взять у вас деньги: через порог не дают. Я не могу записать поручение: в Лишнюю неделю не пишут договоров, такая запись не стоит бумаги. Я не могу дать вам расписку. Вы предлагаете мне искать человека, которого нельзя назвать, по договору, которого нельзя заключить, за плату, которую нельзя принять.
— Да, — ответил Освин Келль. — Именно это мне и велено вам предложить. Мне сказано: если есть в городе контора, которая возьмётся, то эта. У вас на вывеске написано.
Я поглядел вверх. Вывеска была в снегу. Одиннадцать букв во втором слове.
— Кем сказано?
— Тем, кого вы будете искать. За три дня до затвора. Он читал отчёт сводного пристава о некоем месте на востоке и другой отчёт, мерщика. Он сказал при мне: «Вот контора, которая сделала то, чего не могли три палаты за восемнадцать лет. И взяла за это сто арок». Он смеялся. Он редко смеётся, — Келль помедлил. — А когда я нынче утром влез в покой…
— Влезли?
— В окно. Через порог мне нельзя. Мне шестьдесят лет, окно в локоть. Я влез.
Никс на лестнице издал звук, который у него означает уважение.
— На столе лежала бумага. Не письмо: клочок, оторванный от его собственной тетради. Его рукой. Я знаю эту руку, я видел, как она училась выводить буквы. Там было написано: «Старые Весы, двенадцать-бис. Тихо».
Он достал клочок из-за обшлага и поднял, не протягивая. Держал в двух пальцах, над снегом, по свою сторону порога.
Я не мог его взять. Я мог только смотреть.
Бумага была плотная, желтоватая, с золотым обрезом по одному краю. Почерк быстрый, острый, с сильным наклоном. Четыре слова. И на сгибе, там, где клочок сложили пополам, серело.
— Адель, — позвал я, не оборачиваясь. — Спустись. С иглой.
Она была наверху, над столом брата: восьмой день. Я услышал, как стукнула дверь, как она сбежала по двенадцати ступеням и ещё по одному пролёту. Она встала рядом со мной в дверях. Очки, тетрадь под мышкой, чернильное пятно на среднем пальце.
Ей хватило одного взгляда на бумагу.
— Песок. На сгибе. Поднимите выше, пожалуйста. К свету.
Келль поднял. Она вытянула руку с трубкой, над порогом, не переступая. Игла висела ровно.
— Ничего. Как в первые два раза, — она убрала трубку и посмотрела на старика, как смотрела в своё время на Тарна. — Вы сказали: его рукой. Он сам это писал? Вы видели?
— Я видел бумагу на столе. Как писалось, не видел.
— А сам он, если бы хотел оставить вам весть, написал бы «Тихо»? Одним словом, без обращения?
Келль задумался. Думал он честно, это было видно.
— Нет. Он написал бы: «Освин, не поднимай шуму». Он всегда пишет полным именем и на «ты».
— Благодарю, — Адель повернулась ко мне. Сказала тихо, только мне: — Третья. Та же бумага хозяина, та же рука хозяина, тот же песок. Морн, Тарн. Теперь этот. И опять наш адрес.
— На этот раз без «берутся».
— На этот раз короче. Тот, кто пишет, торопился, — она потёрла переносицу. — Или у него было мало счётов. Лине насчитала сорок и сто.
Я знал, о чём она. Узкий след в песке на третьем этаже. Тонко очинённое перо, которое она восьмой день держала в платке на своём столе и к которому не подпускала Плюха.
И пятая строка на листе, придавленном чужим локтем.
«Король, кто будет. То, что под Третьей. Его спросят».
* * *
— Нет, — сказал Бор.
Мы стояли в приёмной, вчетвером и Реддик. Дверь я притворил, оставив Келля на крыльце: он сказал, что подождёт, что ждать на улице ему привычней, чем сидеть в чужом доме.
— Нет, — повторил Бор. Он не садился. Кружка стояла на полке нетронутая. — Рик. Я двадцать шесть лет носил бляху. Я знаю, что бывает с теми, кто оказался рядом, когда пропадает такой человек. Не с виноватыми. С теми, кто рядом. Их находят первыми, потому что их искать удобней.
— Нас никто не видел.
— Нас видел старик в ливрее на нашем крыльце, средь бела дня, в пустой улице. И нотариус в окне. Ты думаешь, Тонк полынь повесил и ослеп?
— Тонк не скажет.
— Тонку не надо говорить. Его спросят.
Он подошёл к доске. Ткнул пальцем в шестой гвоздь, в жёлтые записки.
— Вот. Твоего брата рукой. «Наследства». Я три месяца думал, с чего он это повесил: ну, наследство, тяжба, родня грызётся, грязно. А нынче понял. Король пропал, сестра ищет тайком, шесть дней до присяги. Это и есть наследство, Рик. Самое большое, какое в Хальвене бывает. И твой брат, который был не дурак, написал: не брать.
— А потом сам вписал это в другой лист.
Я сказал это раньше, чем решил, что скажу. Адель посмотрела на меня. Я кивнул.
Мы молчали про стол восемь дней. Не оттого, что сговорились. Просто каждый вечер, спускаясь, я думал: завтра. Сперва надо понять самим. Бору хватает своего, у Никса письмо за пазухой, которому восемнадцать лет. Я знал, как это называется. Я сам говорил ей в Гельте: ты прячешься за формулировку.
— Никс, слезь. Реддик, вы тоже слушайте: вы сидите за моим столом и считаете мою книгу, значит, вы уже внутри.
— Я проверяю итоги, — ответил Реддик. — Для упражнения. Я не вправе…
— Вы не на службе. Вам некуда быть не вправе.
Он подумал и закрыл книгу.
Адель принесла лист. Она держала его на картонке, под стеклом, которое вынула из рамы от грамоты Палаты «за открытие Седьмого Порога»: ту самую, что я убрал за шкаф. Положила на мой стол.
«Кому отдать».
Они читали. Бор медленно, водя пальцем над стеклом. Никс быстро, шевеля губами. Реддик не читал: он считал строки.
— Семнадцать. Из них две отмечены. Отметки иной рукой и иными чернилами.
— «Морн Ю., землемер», — прочёл Бор. — Галка. «Тарн В., писарь». Галка, — он поднял на меня глаза. — Это когда писано?
— До девяносто девятого. Он пропал в девяносто девятом.
— За пять лет до вдовы. За пять лет до писаря.
— Да.
— А галки?
— Первая стоит месяца три. Вторая поставлена седьмого Двенадцатого, на другой день после того, как мы вручили шкатулку. В запертой комнате, от которой ключ был у Адель в кармане, в Гельте.
Никс присвистнул. Не две ноты: одну, длинную.
— То есть это не нас нанимают. Это он сам себе список составил. Чего кому вернуть. А сам сгинул, и оно теперь к нам идёт. По одному. С бумажками.
— Похоже на то.
— А бумажки кто подкладывает? Он?
— Не он. У того, кто ставит галки, нога меньше моей. У Гая больше.
— Тогда кто?
— Не знаю.
Бор всё ещё смотрел в лист. Палец его остановился на пятой строке.
— «Король, кто будет», — прочёл он. — «То, что под Третьей. Его спросят».
Он выпрямился. Лицо у него стало такое, с каким он когда-то узнал Тарна.
— Под Третьей. Арка. Порожная башня у самой арки стоит. Я там в наряде бывал, в оцеплении, двадцать лет подряд, каждое тридцатое число. Нас ставили спиной к башне, лицом к народу. И всякий раз сотник говорил: под ноги не глядеть, что услышите снизу, того не слышали.
— Что было слышно?
— Ничего. Один раз, в девяносто втором, вроде как стукнуло. Глухо. Будто дверь в погребе, — он потёр бровь. — Я решил: печка.
— Бор, — возразила Адель. — В Гельте, в восемьдесят восьмом, тоже решили, что печка.
Он долго молчал.
— Ты поэтому берёшь. Не из-за шестидесяти арок, или сколько он там принёс.
— Я ещё не знаю, сколько он принёс.
— Не из-за денег. Из-за пятой строки. Потому что если не возьмёшь, то придёт всё равно. Как вдова пришла. Как писарь.
— Оно уже пришло. Стоит на крыльце, мёрзнет.
— А первая строка?
Я знал, что он дойдёт до неё. Бор читает лист, как читает человека: с рук, потом лицо.
— «Р. В. Три дня, восемьдесят восьмой. Не отдано», — прочёл Реддик. Ровно, как читал бы недоимку. — И вопросительный знак. Господин Вельд, это ваши инициалы.
— Мои.
— Здесь записано, что за вами долг. Три дня. С восемьдесят восьмого года, — он поднял глаза. — Шестнадцать лет. Без указания кредитора.
— Кредитора я знаю. Примерно. Чем отдавать, не знаю.
— А рост?
— Что?
— На долг шестнадцатилетней давности обычно начисляется рост. Здесь не указано, начисляется ли.
Я засмеялся. Нехорошо, коротко. Потому что бывший мерщик третьего округа, сам того не зная, спросил то, о чём я не давал себе думать восемь ночей: двадцать три двора в Гельте, выгон, огороды. Это тело долга или уже проценты?
— Потом, — сказала Адель. Она положила ладонь на стекло, закрыв первую строку. — Это потом. Сейчас пятая. Рик, я говорю как совладелица: берём. Я хочу знать, что под Третьей. У меня восемь дней на столе его бумаги, и в них это слово встречается сорок один раз, и ни разу не объяснено.
— Никс?
Он стоял, сунув руки в карманы. Птица на сером шнурке висела у него поверх рубахи: он её больше не прятал.
— Мне Щегол дворец показывал. Издали. Говорил: вот туда никогда. Там замки не для нас и стража не та, что на рынке. Я тогда подумал: никогда так никогда, — он пожал плечом. — А в Гельт, говорили, тоже никогда. Беру. Только, Вельд. Раз нельзя писать. Вы как это в книгу внесёте? Штрафы мои, жалованье?
— Первого числа. Задним.
— А до первого на слово?
— До первого на слово.
— Ну, — сказал Никс с чувством. — Дожили. Контора Вельда работает на слово. Мох бы не поверил.
— Бор.
Он стоял у доски. Смотрел на шестой гвоздь, на жёлтую записку.
— Двадцать лет спиной к башне, — сказал Бор. — Под ноги не глядеть. Что слышали, не слышали. Я ушёл со службы, потому что мне велели смотреть в другую сторону. Склад с зелёными воротами, — он снял кружку с полки, подержал, поставил обратно. — Выходит, я и до склада туда смотрел. Каждый год. И не знал.
Он повернулся.
— Беру. Марте скажу, что собаку ищем. Она не поверит, но спрашивать не станет.
Реддик кашлянул.
— Меня не спрашивали. И спрашивать не должны: я не состою при конторе. Но, если будет позволено, справка. Через порог в Лишнюю неделю не дают из рук в руки. В наставлении мерщикам, параграф сорок четвёртый, о взыскании в неприсутственные дни, есть примечание. Оно составлено именно на этот случай.
— И что там?
— «Окно порогом не считается».
* * *
Окно в приёмной у нас одно, слева от двери, и выходит оно на то же крыльцо. Гай в своё время заказал к нему широкий подоконник, дубовый, в две ладони: он любил сидеть на нём с кружкой и смотреть, кто идёт по улице, раньше, чем идущий увидит его. Я на этом подоконнике держу чернильницу про запас и горшок с чем-то зелёным, которое поливает Адель и которое, по её словам, называется не так, как я думаю.
Горшок я переставил на пол. Раму пришлось поддеть ножом, она примёрзла.
— По порядку, — попросил я Реддика. — Что там с окном. Мне нужно дословно, я с вашим наставлением знаком хуже, чем оно со мной.
Он встал из-за стола, одёрнул сюртук, которого больше не обязан был одёргивать, и заговорил тем голосом, каким два месяца назад читал мне на тракте про кассовые книги.
— Параграф сорок четвёртый. «В дни, когда обычай воспрещает передачу через порог, взыскание не приостанавливается. Должник кладёт взыскиваемое на подоконник окна, обращённого к улице, и отнимает руку. Мерщик берёт с подоконника. Взятое из руки в руку почитается неполученным». Примечание: «Окно порогом не считается, ибо в окно не входят».
— Входят, — ответил Никс.
— Составитель наставления, по всей видимости, не имел в виду вашу артель.
— Отнимает руку, — повторил я. — Это важно?
— Это главное. Вещь должна полежать ничьей. Хотя бы вздох. Тогда её никто никому не передавал: один положил, другой нашёл, — Реддик щёлкнул костяшкой указательного пальца. — Я взыскивал так дважды, в Лишнюю неделю сто первого года, с мельника в Верхних Бродах. Он положил на подоконник четыре арки и дохлую мышь. Мышь я оставил.
Келль подошёл к окну со стороны улицы. Снег под окном был нетронутый, и я увидел, что старик сперва поглядел, куда ставит ногу, а уже потом поставил: человек, который тридцать один год ходит к одному окну, знает цену следам под ним.
Он достал из-под плаща кошель. Серая замша, шнур золотой, с кистью; на замше ни герба, ни буквы. Тяжёлый: кисть качнулась и встала. Келль положил кошель на дуб, ровно посередине, и отнял руку. Потом, подумав, отступил на шаг.
Кошель лежал.
Смешно сказать, но я не сразу его взял. За шестнадцать месяцев в этой конторе я принял из рук в руки сотни две авансов, от трёх створок до ста арок, и ни разу не задумался, что происходит в тот миг, когда деньги уже не его и ещё не мои. Теперь они лежали на подоконнике ничьи, в пустой улице, и между ними и мной не было ничего, кроме обычая, которому тысяча лет и причину которого я, кажется, начинал понимать.
Я взял.
— Считайте при мне, — попросил Келль. — Мне велено видеть, что сочтено.
Я развязал шнур и высыпал на стол. Реддик подался вперёд и тут же убрал руки за спину: считать чужое без приглашения ему не позволяло что-то более глубокое, чем должность.
— Считайте вы, — сказал я ему. — У вас выйдет быстрей.
У него вышло быстрей. Он раскладывал монеты столбиками по пять, не глядя на чекан, одними пальцами, и губы у него не шевелились.
— Шестьдесят. Арки полновесные, чекан девяносто девятого года и позднее, одна обрезана по краю на волос, принять можно, — он помедлил. — Все новые. Ни одной тёртой. Это монеты не из оборота, господин Вельд. Их брали из запаса.
— Из чьего?
— У частного лица в запасе лежит то, что оно скопило, там всякий год. Здесь один двор и подряд три года чекана. Так лежит казённое.
Я ссыпал арки обратно. Шестьдесят. Столько Бюро не получало вперёд ни разу, если не считать соли.
— Мэтр Келль. Это аванс. Сколько всего?
— Мне не названо числа. Мне сказано: сколько спросят.
— Так не бывает.
— Мне сказано именно так.
Я поглядел на Бора. Бор поглядел в камин. Мы оба знали, что значит заказчик, который не называет цену. За год таких было трое. Первый не собирался платить вовсе. Второй считал, что платит честью знакомства. Третья, вдова Морн, просто никогда в жизни ничего не покупала сама и назвала сумму, на которую можно было нанять роту.
Эта была четвёртого рода. Она не называла числа, потому что не знала, будет ли первого числа кому и из чего платить.
— Триста, — сказал я. — Шестьдесят получено. Двести сорок по исполнении. Расходы сверх того, по счёту.
— Согласен, — ответил Келль, не переведя дыхания.
Никс за моей спиной тихо застонал. Я и сам понял. Человек, который соглашается на триста, не моргнув, согласился бы на шестьсот; а торговаться вверх после сказанного слова у нас не принято, для того и третье правило. Гай бы спросил шестьсот. Гай, впрочем, написал бы на шестом гвозде «Наследства» и не открыл дверь.
— Расписку, — напомнил Реддик вполголоса. — Вы приняли шестьдесят арок. Без расписки приход не проводится.
— Писать нельзя.
— Писать договор нельзя. Про расписку в обычае не сказано, — он сам себя остановил, поднял палец. — Виноват. Сказано. «Ни подписи, ни печати». Расписка без подписи не расписка. Я поторопился.
— А узел? — спросила Адель.
Мы обернулись к ней. Она стояла у доски и держала в руке серый шнурок, тот, что с начала Двенадцатого висит у нас на седьмом гвозде, под обрезком «218»: расписку гельтского головы в получении шкатулки. Три узла и петля. По-гельтски это читается «принято, целое, при людях».
— Узел не подпись, — проговорила она медленно, проверяя на слух. — В нём нет имени. Его не ставят, его вяжут. Он не на бумаге. Он не скреплён печатью. Мэтр Реддик, в вашем наставлении есть что-нибудь про узлы?
Реддик закрыл глаза. Мне уже случалось видеть, как он листает в голове; занимает это у него меньше, чем у меня найти нужную страницу в книге, лежащей на столе.
— Нет. Ни в наставлении, ни в Соляном уложении, ни в уставе о мерах. Узлы как род письма законом Хальвена не предусмотрены, — он открыл глаза, и в них было то выражение, с каким он в Затонах обнаружил, что параграф о задержании мерщика написан с дырой. — Следовательно, не воспрещены.
— Город, которого не было восемнадцать лет, — сказал Бор. — И грамота у него такая же.
Адель отрезала от мотка локоть бечёвки. Вязала она небыстро, с тем лицом, с каким пишет формулы: в Гельте Ингрид учила её четыре вечера, а экзамена не принимала. Один узел, второй, третий; между вторым и третьим она пропустила пальцы, что-то сосчитала и затянула по-другому.
— «Взято. Шестьдесят. Не всё», — прочла она по собственным рукам. — «Не всё» я, честно говоря, не знаю, как вяжут. Я связала «половина» и распустила один оборот. Ингрид бы меня высмеяла.
— А кто взял? — спросил Никс. — Там же не написано, кто.
— В Гельте не пишут, кто. Кто держит шнур, тот и знает, у кого брал.
— Удобно, — оценил Никс. — В артели бы прижилось.
Она положила шнурок на подоконник и отняла руку. Келль взял его, как берут вещь, назначение которой не вполне ясно, оглядел, пропустил между пальцев и убрал за обшлаг, туда же, где лежал клочок с золотым обрезом.
— Я передам. Мне поверят, что это расписка?
— Скажите ей, что это документ на местном наречии, — посоветовал я. — И что другого до первого числа в Ортене не выдаёт никто.
* * *
Оставалось третье правило.
Его написал Гай, как и первые шесть, и висит оно на стене затем, что слова заказчика имеют привычку меняться между приёмной и расчётом. «Найти» превращается в «найти и привезти», «тихо» в «бесплатно». Мы записываем дословно, читаем вслух, заказчик говорит «да» и расписывается. Реестр с двести восемнадцатым номером, вписанным под словом «БЕЗУМНОЕ», лежал у меня на столе, и следующая строка в нём была пустая.
Пустой ей предстояло оставаться шесть дней.
— Говорите поручение, — сказал я в окно. — Как вам велели. Слово в слово, и не спешите.
Келль расцепил руки и опустил их по швам. Так, наверное, он стоял мальчиком, когда его учили службе.
— «Найти того, кого с ночи на первый лишний день нет за подпёртой дверью, и вернуть его на то же место до первого удара первого колокола нового года, так, чтобы ни одна душа, кроме пославшей меня, не узнала, что его искали».
Он выговорил это без запинки и без выражения. Чужие слова, заученные по дороге, пока шёл от дворца задами, по снегу, считая шаги.
— Ещё раз, — попросила Адель.
Он повторил. Не изменилось ни слога.
Она стояла, прикрыв глаза, и шевелила пальцами левой руки, будто перебирала что-то на невидимой нитке. Потом произнесла всё сама, с начала до конца, его же ровным голосом, и остановилась там же, где остановился он.

