
Полная версия:
Найти короля до первого колокола
— «Корво: первое Первого. Эдда считает, что отсрочат. Я считаю, что Эдда считает плохо, когда ей страшно», — Адель помолчала над строчкой и стала читать медленней. — «Ночь. Не сплю. Снизу тянет, как из погреба, шестой затвор подряд, и опять в ту же сторону: от ниши. Отец в последний вечер сказал: под ларцом кольцо. Не тяни, пока не спросят. Я сказал: кто спросит? Он сказал: увидишь. Шесть затворов не видел. Начинаю думать, что отец пошутил, а он не шутил никогда».
Она перевернула страницу.
Следующего листа не было. От него остался корешок, неровный, в палец, с золотой кромкой.
— Вырван, — она приложила к корешку память о клочке, который Келль унёс за обшлагом. — Наш был оттуда, нижняя половина. Край совпадёт, я уверена. Но он был оторван с двух сторон, Рик. От тетради и ещё поперёк, сверху. Я тогда решила, что так легла рука. А это вторая половина. Верхняя. Её здесь нет.
— Он взял её с собой.
— Он взял с собой начало, а конец оставил на столе. Адрес, — она посмотрела на Келля. — Он оставил его вам, мэтр. Не тот, кто писал, оставил: тот не знал вашего имени. Оставил он сам. Чтобы вы знали, куда он пошёл, если не вернётся к утру.
Старик закрыл глаза. Я не стал на него смотреть.
— Что было в начале? — спросил Никс.
— Сейчас узнаем.
Она вынула из сумки карандаш, не очинённый, а сточенный плашмя, широкой гранью: таким она снимает оттиски с клейм. Положила тетрадь на стол, на свет, разгладила лист, который шёл за вырванным, чистый, и повела графитом, едва касаясь, наискось.
Лист серел. По серому проступало белое.
Тот, кто писал, нажимал слабо: перо у него было тонкое и лёгкое, не это, толстое, с серебряной чернильницей. Но бумага королевская, плотная, и на плотной бумаге даже лёгкая рука оставляет борозду.
Мы читали втроём, голова к голове. Буквы были те же, острые, с наклоном. Рука хозяина бумаги.
«Отдай то, что под Третьей, на Старые Весы, двенадцать-бис. Сам. Тихо».
— Его спросили, — сказала Адель.
В окне, заслонив свет, стоял Бор. Он не мог видеть лист, но слышал каждое слово, и я знал, что он сейчас смотрит не на нас. Он смотрит себе под ноги.
— Отдай нам, — проговорил я. — То, что под Третьей. Ларец.
— Или то, что в ларце.
— Он взял ларец, вышел через эту нишу и понёс его к нам. Сам. Ночью. Один.
— И не дошёл, — закончил Никс. — Вельд. А в какую это ночь он пошёл один по Ортену с ящиком под мышкой, в хорошем сукне?
Я не понял сразу. Он смотрел на меня с тем терпеливым выражением, с каким объясняет, чем отмычка отличается от крючка.
— На первый лишний день. Воровская ночь. Единственная в году, когда артель работает вся, до последнего сопляка, потому что двери подпёрты, а окна нет, и стража сидит по караульням, и что взято в эту ночь без крови, то до первого числа не ищут, — он потёр средний палец правой руки, там, где три месяца носил напёрсток. — Он бы ещё с фонарём пошёл и с колокольчиком.
* * *
Бор стукнул в ставень костяшкой, дважды.
Мы с ним условились об этом знаке ещё на Мызе, и значил он одно: идут, и я не знаю кто. Никс задул огарок раньше, чем я обернулся. Адель закрыла тетрадь и сунула под поднос.
По порожному ходу спускались. Шаги были лёгкие, частые, и к ним примешивался звук, которого я не ждал: дужка ведра, брякающая на каждой ступени.
— Зольщица, — шепнул Никс. — С пустым идёт. Вниз с пустым не ходят.
Келль в окне выпрямился и убрал руки с камня. По тому, как он это сделал, я понял раньше, чем увидел.
Она встала перед проёмом, оттеснив обоих, и поставила ведро в снег. Серый кухонный плащ с чужого плеча, платок до бровей, на подоле зола. Под платком было узкое бледное лицо с тёмными кругами у глаз, прямые брови и рот, сжатый так, как сжимают, когда с утра не сказано ни одного слова, какое хотелось сказать. Лет двадцати семи. На среднем пальце правой руки, которой она взялась за край окна, сидело чернильное пятно, точно такое, как у Адель.
— Она, — сказал Бор у неё за плечом, негромко, для меня. — Я её девчонкой помню, на отцовых похоронах. Она тогда тоже вперёд всех встала.
Второе правило, клиента проверяем до выезда, на этом пришлось считать исполненным.
— Сержант Грейн, — сказала она, не обернувшись. — Нижний околоток, двадцать шесть лет службы, отставка по собственному прошению после дела о складе с зелёными воротами. Вас я тоже помню, хотя и не с похорон. Я читаю всё, что подаётся на имя брата, прежде чем оно ложится ему на стол, — она заглянула в покой, щурясь со света. — Кто из вас Вельд?
— Я.
— Подойдите, я вас не вижу. Нет, стойте: не к окну. К окну мне нельзя подавать ничего, кроме слов, а слова доходят и так. Повторите, за что вы взялись.
Адель повторила. Ровно, от «найти» до «искали», как утром.
Женщина в окне выслушала, шевеля губами вслед, и на слове «искали» кивнула: всё на месте.
— Рейн. Вы та, чью записку о Вязеле, приложенную к отчёту пристава, магистр Вейль назвал «расчётом, сделанным на коленке и потому верным». Я читала и записку, и отзыв. Отзыв длинней.
— Это на него похоже, — ответила Адель. Уши у неё порозовели, что с ней бывает нечасто и никогда от похвалы людей, чьё мнение ей безразлично.
— Меня хватятся к пятому колоколу. У вас четверть часа. Спрашивайте то, чего не мог сказать Освин.
Я подошёл на шаг ближе, чем она велела. Мне нужно было видеть лицо.
— Кому надо, чтобы первого числа из этой двери никто не вышел?
— Соляному совету, — она ответила сразу, готовым. — Если в первом колоколе нового года король не стоит под аркой с рукой на ларце, присяга не дана. Уложение, статья о порожнем дне: до новой присяги, а новую можно дать только в следующий первый день, через год, королевством правит совет палат. Трое. Сводов, Мер и Соли. У Соли в этом году старший голос. У Соли же через месяц суд, на котором она ответчик и на котором судья — мой брат.
— Советник Венц.
— Лотар Венц. Он был здесь двадцать девятого. Они говорили час, и после брат не стал ужинать.
— Он знает ход в эту башню?
— Откуда мне знать, что знает Венц? Его дед заседал в совете, когда мой дед ещё учился ходить. Палаты старше нас, господин Вельд. Мы сидим на этом холме четыреста лет, а Соль варили при Затворе.
— А кому он должен?
Она не моргнула. Но рука на камне, та, что с пятном, разжалась и сжалась снова.
— Короли не должают.
— «Корво: первое Первого. Эдда считает, что отсрочат».
Стало тихо. За башней кашлянул караульный.
— Вы прочли его тетрадь.
— Меня наняли искать. Я ищу там, где оставлено.
— Вас наняли искать его, а не считать казну.
— Сколько?
— Вам довольно знать, что срок существует. Число не прибавит вам ни одного следа, — она говорила быстро и гладко, и я слышал, что эти слова тоже перебраны у окна, заранее, как утром перебиралось «нет». — Банк не ворует королей. Банк ждёт первого числа и подаёт бумагу. Ему пропажа не нужна: с пропавшего не взыщешь.
— Смотря что в залоге.
Она промолчала. И это было ответом получше числа: залог имелся, и такой, о котором сестра короля не скажет через окно людям, которых видит впервые.
Я отложил это, как откладывают счёт, который придётся оплатить позже. Бор за её плечом смотрел на меня, и я знал, что он отложил то же.
— Тогда другое. Подойдите ближе и поглядите влево, за лежанку.
Она подошла. Я отступил, чтобы не застить свет.
Ей хватило мгновения. Она увидела открытую дверцу, пустую полку и светлый квадрат на камне, и то немногое, что было у неё в лице живого, ушло.
— Ларец.
— Его нет. Дверца не взломана. Ключ у него на шее, он открыл сам и унёс сам. Вот зачем, — Адель подняла к окну серый лист с белыми буквами. — Это писано в его тетради, ночью, его почерком. Не им.
Принцесса читала долго. Дольше, чем нужно на двенадцать слов.
— Двенадцать-бис, — проговорила она. — Это ваш адрес.
— Наш.
— Вы хотите сказать, что мой брат в ночь затвора взял порожный ларец и понёс его в контору, которая берёт заказы от вдов и писарей. Потому что ему написали.
— Я хочу сказать, что он до нас не дошёл. Будь ларец у меня, я бы не лез в это окно, а сидел дома и ждал, пока за ним явятся.
— Откуда мне знать, что он не у вас?
Это был хороший вопрос. Я сам задал бы его на её месте, и задал бы первым.
— Ниоткуда, — ответил я. — Седьмое правило моей конторы: чего не знаем, так и говорим. Вы не знаете, честен ли я. Я не знаю, зачем вашему брату было велено отдать мне вещь, которую он сам ни разу не открывал. И оба мы не знаем, кто это велел. Могу добавить одно: такую записку моя контора видит в третий раз. Первые две привели ко мне клиентов. Оба живы, оба получили, за чем шли, и оба раза после я закрывал то, что лучше держать закрытым. Отчёты пристава Доу вы читали.
— Читала. Оба.
— Тогда вы знаете обо мне больше, чем я о вас.
Она смотрела на меня ещё сколько-то. Потом на Адель. Потом вниз, на свои руки.
— Без ларца нет присяги, — сказала она наконец, другим голосом, без гладкости. — Если вы вернёте его одного, с пустыми руками, это то же, что не вернуть. Он выйдет, встанет под арку, палаты спросят: «На чём?» И Венцу не понадобится больше ничего. Я посылала Освина утром, не зная про ларец. Поручение надо дополнить.
— Нельзя.
— Что?
— Поручение сказано, повторено и принято. В Лишнюю неделю сказанного не переписывают, да и в любую другую я бы не дал: для того оно и говорится дословно. В нём нет ларца. В нём есть «найти того» и «вернуть его». Я взялся за человека.
— Вы торгуетесь.
— Я считаю. Ларец — другая вещь, в других руках, и, возможно, в другом конце города. Его унесли у вашего брата или он его спрятал, я пока не знаю. Это отдельная работа и отдельный риск для моих людей, — я обернулся к Адель. — Двести двадцать третье. Запоминай.
— Диктуй.
Формулировку на этот раз составлял я. Мне казалось, что так вернее: я видел нишу, видел полку, знал срок.
— «Найти порожный ларец, вынесенный из ларцовой ниши Порожного покоя в ночь на первый лишний день, и вернуть его в ту же нишу до первого удара первого колокола нового года».
— И так же тихо, — прибавила принцесса.
— «И так же тихо». Сто арок. Расходы сверх.
— Согласна.
Она сказала это в точности как Келль утром, не переведя дыхания, и мне следовало бы насторожиться не из-за цены. Но я слушал её, а не себя. Свою фразу я не проверил так, как проверил бы чужую. В ней было «ларец». В ней не было ни слова о том, что в ларце лежит.
Адель повторила. Келль, которому велено быть при каждом слове, повторил за ней. Двести двадцать третье легло в ту же голову, что двести двадцать второе, и стало казаться прочным.
— Аванс, — сказал я. — Первое правило.
— У меня при себе ведро и зола, — она впервые чуть усмехнулась, одним углом рта, и стала похожа на того длинного человека без шапки, которого я видел на площади. Потом сняла с шеи шнурок. — Вот. Ключ от железной калитки на порожном ходе. Второй такой у Освина, третьего нет. С ним вы войдёте сюда в любой час без него. Это стоит дороже ста арок, и первого числа я его выкуплю.
Она положила ключ на подоконник и отняла руку. Кто-то объяснил ей про окно; или она знала сама, как знают те, кому с детства взыскивать.
— Заклад, — поправил я. — Не аванс. Но мой брат писал первое правило не про принцесс.
— Ваш брат? — она нахмурилась. — Гай Вельд. Сводник, Седьмой Порог. Он пропал в девяносто девятом, в год, когда брат присягал. Я помню, потому что отец перед смертью дважды называл это имя, и никто не понял зачем.
У меня пересохло во рту.
— Что он говорил?
— «Вельд придёт за ларцом, не отдавай, пока не спросят». Мы решили, что это жар, — она посмотрела на серый лист в руке Адель, на слово «отдай», и я увидел, как у неё в голове одно сложилось с другим и ей не понравился итог. — Мне пора. Ещё два дела, и оба вам не понравятся. Первое. Еду Освин носит, посуда должна возвращаться пустой: за этим смотрит кухня.
— Я ем, госпожа, — ответил Келль тихо. — Здесь, за башней. Кашу я съел. Она была холодная.
— Второе. На третий лишний день, в полдень, к двери приходит советник палат, чей нынче черёд, и спрашивает через дверь: «Стоит ли порог?» Изнутри отвечают: «Стоит». Это порожный спрос, ему столько же лет, сколько брусу. В этом году черёд Соли.
— Венц.
— Сам. С двумя свидетелями. Если из-за двери не ответят, брус отнимут до срока, по праву совета, — она подняла ведро. — У вас двое суток до полудня третьего дня, чтобы за этой дверью был голос. Его голос, господин Вельд. Венц слушал его шесть лет.
Она ушла, как пришла: ведро брякало на каждой ступени, только теперь вверх.
* * *
— Кольцо, — сказал Никс.
Он лежал грудью на полке ларцовой ниши, засунув в неё голову и обе руки, и голос его шёл оттуда глухо.
— Под ларцом кольцо, старый король не шутил. Только оно не под. Оно в задней стенке, внизу, в пазу, утоплено заподлицо. Пока ящик стоит, его не видно и пальцем не подцепить. А ящик сняли…
Что-то щёлкнуло. Сухо, коротко: так щёлкала бронза на Мызе, когда вставала в гнездо. Я невольно сжал правую руку в кулак.
Задняя стенка ниши ушла внутрь и вбок, на оси, без скрежета. Оттуда дохнуло. Не холодом: в покое и без того было холодно. Сухим, стоялым, чуть пыльным воздухом, каким пахнет в ящике стола, который не открывали с прошлого хозяина.
Так пахло на третьем этаже, над нашей приёмной.
— Тянет, — пробормотал Никс и вылез. — «Снизу тянет». Ну да. Лаз. Локоть на полтора, дальше шире, ступеньки вниз. Плечистый пройдёт, если боком. Он и прошёл: на правом косяке нитка, серая, с золотой.
Адель зажгла огарок от огнива и поднесла к нише. Пламя легло, ровно, как причёсанное, в сторону лаза.
— Тянет не оттуда. Тянет туда, — она сунула в нишу трубку. — Игла прижата к стеклу. К той стенке, что смотрит вниз. И не дрожит.
— Что это значит?
— Не знаю, — она сказала это без запинки, седьмое правило давалось ей всё легче. — У Вязеля игла ходила кругами: там текло и возвращалось. В Гельте стояла отвесно и дрожала: там ждало. Тут её держат. Я бы сказала, что здесь ничего не течёт и ничего не ждёт. Здесь стоит. Очень давно и очень ровно. Как вода в закрытом колодце.
— Притворённом.
— Да.
Бор кашлянул в окно.
— Я с вами не пролезу. И старика одного не брошу, ему посуду нести и караул менять скоро будет. Рик. Четвёртое правило.
— Знаю.
— Куда лаз выходит, ты не знаешь. Сколько там идти, не знаешь. Я жду у окна до пятого колокола. Потом иду домой, как гулявший, и сижу на Старых Весах. Если к восьмому вас нет, беру у мэтра Келля второй ключ и лезу сюда с верёвкой и с Мартиным братом, который в это окно пройдёт.
— Мартин брат не знает, что…
— Мартин брат печник. Настоящий. Ему и знать не надо.
Я посмотрел на него, на его широкое лицо в узком проёме, и подумал, что есть люди, при которых правила можно не вешать на стену.
Первым пошёл Никс, потому что замки и лазы его. За ним Адель с огарком и трубкой. Я влез последним, боком, правым плечом вперёд, и на косяке, там, где висела серая нитка с золотой, оставил рядом вторую, от собственного плаща.
Ступени шли винтом, в толще стены, крутые и узкие, вытертые посередине. Не ногами: их было слишком мало, этих ног, за тысячу лет. Чем-то другим. Камень был скруглён, как галька.
— Считаю, — сказала Адель впереди. — Раз. Два.
Она считала вслух, как считала в Складке, и я поймал свой шаг на том, что он подстроился под её голос. Так было и там. Я шёл за этим счётом трое суток по смятой земле, где на счёт только и можно было положиться, и с тех пор, оказывается, не разучился.
Мысль была простая, и я не стал её додумывать. На винтовой лестнице под королевской башней для этого не место.
— Девятнадцать. Площадка.
Площадка была шага в три. На полу лежал песок, уже не дорожкой, а ровным слоем, в палец, и в песке было написано всё, что случилось здесь в ночь на первый лишний день.
Сапоги. Большие, с каблуком, с подковкой на носке. Они спустились сверху, постояли, потоптались на месте. И пошли вбок, в низкий проход, уводивший от площадки направо, ровно, без уклона.
Один след. Туда. Обратно он не возвращался.
И второй. Узкий, лёгкий, без каблука. Он поднимался снизу: лестница за площадкой шла дальше, ещё круче, в темноту, куда не доставал огарок. Узкий след пришёл оттуда, прошёл мимо нас наверх, к нише, и вернулся. Вниз. Поверх собственных отпечатков.
— Он не видел, — прошептал Никс, присев над песком. — Глядите. Длинный топтался тут. Вот, вот и вот. Он стоял на этих следах, на узких. Наступал. Если бы видел, обошёл бы или присел поглядеть, как я. А он стоял и думал, куда ему.
— Он пришёл сюда уже после того, как узкий ушёл вниз?
— Не, — Никс тронул песок мизинцем. — Вот узкий поверх сапога. Каблук, а на нём носок. Этот, маленький, шёл вниз, когда длинный уже тут стоял. Мимо него прошёл. В локте.
Огарок в руке Адель качнулся.
Я смотрел на лестницу, уходившую вниз. Оттуда ничем не пахло и ничего не было слышно. Рука моя молчала. Там, внизу, под пятой Третьей арки, было то, что мой брат вписал в свой лист пятой строкой, и тот, кто ставит в этом листе галки.
— Рик, — сказала Адель. Она не оглянулась, но знала, куда я смотрю. — Сапоги пошли направо.
— Я вижу.
— Мы взялись за сапоги. Дважды, за четыреста арок. Узкий след никуда не денется: он ходит туда и обратно, и, по записям Лине, ходит в шестом колоколе. Сейчас пятого нет, — она помолчала. — Я тоже хочу вниз. Больше твоего. Сорок один раз у него в бумагах это слово.
— Пятое правило, — напомнил Никс. — Кто специалист. Лаз мой. Направо.
Мы пошли направо.
Проход был низкий, мне по брови, сухой, выложенный тем же камнем. Сто сорок шагов, сочла Адель, и почти прямо: по моей прикидке, под решёткой, под краем площади, под хлебным рядом. Песок кончился на тридцатом шаге, дальше шла чистая плита, и следы пропали. В конце были четыре железные скобы в стене и над ними, в потолке, квадратная плита, одна, без раствора.
Никс поглядел на неё снизу и засмеялся, беззвучно, одними плечами.
— Вельд. Я знаю, где мы. Мне отец рассказывал, в Гельте, вечером, как он в восемьдесят шестом шкатулку прятал. Плита в погребе, которая качается. Он под неё сунул и восемнадцать лет не спал. Думал, там ямка.
— «Под Третьей».
— Ямка, — повторил Никс. — Он грамоту на королевский лаз положил. Сверху.
Он упёрся в плиту плечом. Она пошла легко: её поднимали минувшей ночью.
* * *
Погреб я узнал по описанию. Бочки вдоль стен, окорока под балкой, запах капусты и старого камня; нижний ряд кладки тёмный, слежавшийся, без швов, тот же, что в башне. Трактир «Под Третьей» стоит на Арочной площади за хлебным рядом сто лет, а погреб под ним, выходит, стоял и до площади.
Плиту мы опустили на место. Никс затёр ладонью песок на краю.
И тут наверху лестницы открылась дверь.
— Опять! — сказал женский голос, скорей усталый, чем испуганный. — Ночи им мало. Уже и днём ходят.
Она спускалась с фонарём в одной руке и с кочергой в другой: женщина лет пятидесяти, в чепце, широкая, в переднике поверх двух кофт. Гизела Крол, хозяйка. Тарн, помнится, говорил, что она считает постояльцев по сапогам у дверей и ни разу не ошиблась.
Я открыл рот, не зная, что скажу. Печники тут не годились: печники не вылезают из-под пола.
Никс шагнул вперёд и поднял обе руки, ладонями к ней, пальцы врастопырку.
— Пустые, матушка. Лишняя неделя. Низом шли, ничего не взяли, наверх не поднимемся, выйдем, где покажешь.
Она посветила ему на ладони. Потом на мои, которые я догадался поднять так же. На Адель она глядела дольше.
— В очках. Артель нынче в очках ходит.
— Счётчица, — не моргнув, ответил Никс. — Добычу считать. Времена такие, матушка, без счёта нельзя.
— Времена, — хозяйка опустила кочергу. Обычай она знала не хуже нас: вора, который в Лишнюю неделю показал пустые руки, не бьют и страже не сдают, потому что сдать значит завести дело. — Окорока считаны. Выход во двор, вон та дверь, брус я сниму. И скажи своему старшине, малый: погреб у меня не проходной двор. Ночью один вылез, нынче трое. Что у вас там, под полом, ярмарка?
Я почувствовал, как Адель рядом со мной перестала дышать. Спрашивать было нельзя. Одно слово, и вдова Крол запомнит, что люди из-под пола кого-то искали.
Никс не спросил. Он присвистнул, с завистью, как свистят про чужую удачу.
— Один? В воровскую-то ночь? И с добычей?
— С ящиком, — она пошла к дворовой двери, гремя ключами, и говорила через плечо, как говорят с прислугой. — Длинный, в сером сукне, сукно хорошее. Не ваш: руки не показал, не знал, что надо. Стоит, моргает на фонарь. Я говорю: ящик-то не мой? Он говорит: мой, матушка, прости за беспокойство. И даёт арку. Арку! За то, что из погреба вылез.
Она вытащила монету из кармана передника и показала на ладони. Новая, полновесная, без единой царапины. Чекан нынешнего года.
На монете был профиль. Я видел такой утром, шестьдесят раз подряд, на столе у себя в приёмной, и ещё раз, тридцатого вечером, на площади, без шапки, под снегом.
Гизела Крол держала на ладони портрет человека, который дал ей эту арку, и не знала об этом. В погребе было темно, а королей в лицо знает тот, кто стоит в оцеплении.
— Щедрый, — сказал Никс.
— Дурной. Я ему дверь открыла, он пошёл через двор, к Хлебному проулку. В такую ночь, в таком сукне, с ящиком, — она сняла брус и поставила к стене. — Его и повели от самой поленницы.
— Кто?
Это спросил не я. Это Никс не удержался, и я услышал, что голос у него стал другой.
— Девка. Сидела на моих дровах, как у себя дома. Он мимо, она слезла и за ним, шагах в десяти, и ни звука. Я ей: эй! Она обернулась и вот так, — хозяйка приложила палец к губам. — И пошла. Шапка на ней была мужская, с пером.
— С каким пером, матушка?
— А с рябеньким. Голубое с чёрным. Сойкино.
Никс стоял не двигаясь. Большим пальцем он тёр средний палец правой руки, пустой, там, где три месяца сидел напёрсток старого Щегла.
— Сойка.
Вдова Крол отворила дверь во двор. Там был снег, поленница под навесом и на снегу у поленницы, уже оплывшие, два следа рядом: большой, с подковкой на носке, и маленький, лёгкий, в мягком сапоге без каблука.
Глава 3
Снега в ночь на первый лишний день не было. Он шёл тридцатого до сумерек, сел королю на волосы, укрыл площадь и к восьмому колоколу перестал, будто его и звали только на проводы. С тех пор стоял мороз без ветра.
Это я знаю теперь. Тогда мне сказал Никс, присев над следами у поленницы и потрогав край отпечатка ногтем.
— Корка. Подтаяло днём на солнце, к вечеру схватилось. Писано ночью по мягкому, читать можно до первой метели, — он поднял голову. — Вельд, дайте хозяйке две петли за брус. Скажите: от артели.
Я дал. Гизела Крол взяла, не поблагодарив, и закрыла за нами дверь. Слышно было, как брус встал на место. Две петли, вдове Крол, без расписки: я повторил это про себя, чтобы донести до Реддика.
Двор был тесный, на две поленницы и колоду. Никс пошёл не по следам, а рядом, в шаге, пригнувшись, руки в карманах, и мне велел идти сзади и говорить о чём-нибудь.
— О чём?
— О чём гуляющие говорят. Про мороз. Мы трое идём от площади к реке, глядим под ноги, потому что скользко. Кто в окно смотрит, тот видит: скользко людям.
— Морозно, — ответил я.
— Весьма, — согласилась Адель. Она уже вынула нитку с узелком и, проходя мимо поленницы, наклонилась поправить башмак. Выпрямилась она с лицом человека, получившего не тот ответ. — Рик. Не та нога. Этот след короче на палец и шире в пятке. Тот, из башни, не она.

