Вне поля боя

Егор оказался одним из немногих спасшихся. Как и давеча при бомбёжке, ему опять повезло — он не просто уцелел посреди ада из железа и огня, но и не получил ни царапины. Когда всё было кончено, лейтенант где бегом, где ползком, смог добраться до ближайшего леска и там укрыться. Упрекнуть себя ему было не в чем. Труса не праздновал, дрался честно, отстреливался до последнего патрона и оставил свой окоп лишь после того, как, выражаясь военным языком, «полностью исчерпал возможности к сопротивлению», а проще говоря, до тех пор, пока не опустел подсумок со снаряженными обоймами. В спасительном лесу на смену схлынувшей горячке боя пришла смертельная усталость. Сердце бешено колотилось. Все мышцы болели, словно после тяжёлой работы. Он с трудом держался на ногах. Чтобы хоть немного восстановить силы, пришлось прилечь на траву, положив рядом бесполезную по причине отсутствия патронов «трёхлинейку». Пока лежал, думал, что делать дальше.

Загадывать далеко смысла не имело. Первым делом решил, отыскать тех, кто ещё остался в живых. Не могли же в самом деле всех перебить — кто-нибудь да выбрался. Поиски увенчались успехом. Уже в сумерках набрёл на сержанта и троих красноармейцев и в соответствии с уставом принял командование над маленьким отрядом. Заночевали там же, в лесу. Для Егора та ночь стала мученьем. Сна не было. Столкновение с реальностью, в которой даже не пахло войной малой кровью на чужой территории, о чём день-деньской талдычили курсантам в училище, его потрясло. Сегодня крови пролилось предостаточно и не на чьей-то там территории, а на родной советской земле. И он, советский офицер, теперь вынужден был таиться от захватчиков в лесу, словно затравленный волк или беглый каторжник.

Раньше всё казалось простым и ясным. Воспитанный на бравурных маршах он твёрдо верил, что от тайги до британских морей красная армия всех сильней. Теперь же то, что всего несколько дней назад казалось чем-то незыблемым, виделось не столь однозначным. Буквально у него на глазах немецкие бомбардировщики уничтожили аэродром под Вильнюсом. И что же «сталинские соколы»? Как выяснилось, они даже в воздух подняться не сумели — почти все самолёты сгорели на земле. Пошатнулась и вера в броню, которая крепка, и танки наши, которые быстры. Где они танки эти? Егор пока ни одного не видел, зато, на немецкие насмотрелся до оскомины. Да что танки, даже завалящей «сорокопятки» не нашлось для обороны столицы Литвы! Как же так? Последние полгода-год все только и говорили о том, что война с Германией неизбежна, её ждали, к ней готовились. И что? Она грянула, а мы оказались не готовы. О чём думали отцы-командиры? Неужели мощь Красной армии только для парадов годится? Да она должна была смести врага, посягнувшего на нашу социалистическую родину, едва он переступит границу! А вместо этого что вышло?!

Такие вот кощунственные мысли роились в его голове, куда от них денешься. Но так уж устроен человек, что, если в непроглядном мраке не увидит он хотя бы слабенький лучик надежды, конец человеку. Оправдание можно найти чему угодно, и Егор его нашёл: всё дело во ВНЕЗАПНОСТИ нападения! А коли так, искать виноватых и сетовать бессмысленно, тем более, что общей картины он не знал и понятия не имел, что творилось южнее или севернее. То, что произошло в Литве за

эти дни — временные трудности. Не успели толком закрепиться. Опять же, мощный удар превосходящих сил противника. Вот в Белоруссии другое дело. Перед Минском ещё в тридцать восьмом году мощные укрепления возвели — на лекциях о них рассказывали и даже фотографии показали. Уж там-то эту фашистскую нечисть непременно остановят и погонят прочь с нашей земли! Сейчас главное — добраться до своих. Придя к этому единственно правильному, как ему думалось, решению, Егор наконец забылся сном…

Зима сорок второго выдалась лютая. Она совсем не походила на обычную для Белоруссии — малоснежную и мягкую. Уже в первых числах января снега навалило едва ли не вдвое больше против прошлогоднего и сразу ударили сильные морозы. Такой стужи даже старожилы припомнить не могли. Правда, попадались древние старухи, которые говорили, что де лет пятьдесят тому назад что-то такое вроде как однажды было, но, кто знает, что творилось полвека назад.

Проламывая наст и по колено погружаясь в снег, по лесу с трудом пробирался человек в замызганном ватнике с чужого плеча, валенках и обтрёпанной шапке-ушанке. Обросший и небритый, он мало походил на щеголеватого офицера, спрыгнувшего на вильнюсский перрон накануне гитлеровского вторжения. Теперь его, вероятно, и родная мать не узнала бы, тем не менее это был тот самый лейтенант-артиллерист Бобрин, чудом не сгинувший в катастрофе первых дней войны, много чего испытавший и заматеревший от невзгод, которых на его долю выпало с избытком.

Сперва мыкал горе в литовских лесах со своим крошечным отрядом. Ни карты, ни хотя бы компаса у них при себе не было. Ориентируясь по солнцу, худо-бедно придерживались направления на восток, и то хорошо. Пробираться приходилось окольными тропами. На дороги, даже просёлочные, соваться — и думать не моги. Куда не ткнись, повсюду патрули с пулемётами. Нарвёшься, пиши пропало. Перещёлкают, как куропаток. А самое досадное, даже ответить нечем — на пять винтовок едва десяток патронов осталось. Сухпайки подъели быстро. Потом голодовали. Попытались разжиться съестным на попадавшихся по пути хуторах — какое там! Сельчане наотрез отказывались снабжать разбитых в пух и прах «советских оккупантов» продуктами и без церемоний выпроваживали их вон, небезосновательно полагая, что применять силу, а уж тем более оружие, те не осмелятся, потому как, на шум стрельбы, не дай бог, нагрянут немцы. Приходилось перебиваться грибами да ягодами. В Белоруссии стало полегче. Литовской враждебности не было. Крестьяне по мере возможности делились своими скудными припасами, но от того было лишь стыднее слышать вслед горькие укоры:

— Што ж робицца-то!.. Немец прэ, а вы бяжице?.. Граматы вашия дзе? Навошта вам винтоуки?

После недели скитаний по лесам они, изъеденные комарами, измождённые и голодные, набрели наконец на своих. Правда, то, что это свои, стало понятно не сразу. Поначалу, когда на закате столкнулись на лесной прогалине нос к носу с вооружёнными и кто во что горазд одетыми людьми, вскинули было винтовки, — поди разберись, кто такие. По счастью, до пальбы не дошло — после взаимных представлений и опять же взаимной проверки документов, страсти улеглись. Оказалось, наткнулись на партизан, которыми предводительствовал первый секретарь Ошмянского райкома партии Василий Иванович Гонтарь — ладно скроенный мужик лет сорока пяти в защитном френче. Мало того, что был полным тёзкой Чапаева и носил такие же лихо закрученные усы, так ещё и сильно смахивал на артиста Бабочкина, воплотившего на экране образ легендарного начдива. Разве что, вместо папахи голову его покрывал картуз, а так ну просто вылитый Чапай!

Между тем быстро темнело. Следовало подумать о ночлеге и ужине. Нашли подходящее место. Взбодрили костерок. Занялись приготовлением немудрёной пищи, и скоро сдобренная салом и луком пшённая каша была готова. В отличие от партизан, приступивших к трапезе с крестьянской степенностью и неторопливостью, оголодавшие «окруженцы», как их окрестили бойцы Гонтаря, с простительной в их состоянии жадностью набросились на еду, которой давненько не видели. Егору вообще показалось, что ничего вкуснее той каши он в жизни не пробовал. После того как повечеряли, они с командиром отряда присели у огня. Завязался разговор.

— Ну и куда ж ты, паря, со своим войском путь держишь? — по-простецки поинтересовался Гонтарь.

— Думаю добраться до Минска, — поделился своими планами лейтенант.