Вне поля боя

Всю дорогу лейтенант с любопытством глазел по сторонам. Вильнюс разительно отличался — само собой, в лучшую сторону — от захолустного Тамбова, где наш молодец провёл последние два года, но не шёл ни в какое сравнение с его родным Ленинградом. Не было здесь ни поражающих воображение величественных дворцов, ни мостов, ни бесчисленных памятников… Словом, не было в Вильнюсе ничего от величия, присущего европейской столице. Обычный провинциальный город, хотя и не лишённый самобытного неповторимого очарования.

Получаса не прошло, как лейтенант уже стоял навытяжку пред военным комендантом города, немолодым усатым подполковником с орденом Красной Звезды на френче.

— Стало быть, вы у нас Бобрин Егор Алексеевич? — ознакомившись с удостоверением личности молодого офицера, зачем-то уточнил тот, возвращая документ владельцу.

— Так точно, товарищ подполковник! — чеканно ответил лейтенант, убирая красные корочки в нагрудный карман гимнастёрки.

— Тамбовское артиллерийское закончили? — не то спросил, не то констатировал комендант, взглянув на выписку из приказа, которую вместе с удостоверением предъявил ему Бобрин.

— Так точно! — тем же чётким командным голосом, выработанным в стенах военного училища, громогласно рявкнул лейтенант.

— И направлены вы для дальнейшего прохождения службы в 615-й артиллерийский полк 179-й стрелковой дивизии? — в той же манере продолжил уточнять детали подполковник, похоже, больше повинуясь собственной привычке рассуждать вслух, чем действительно ожидая ответа.

— Так точ... — собрался было в полном соответствии с требованиями устава подтвердить Бобрин.

— Да ты горло-то не дери — не на плацу! — перейдя на неофициальный тон, мягко, почти по-отечески пресёк его порыв комендант. Потом, сверившись с датами, заметил: — Долгонько ты, однако, к нам сюда добирался. Приказ от пятнадцатого числа, а сегодня уже двадцать первое.

— Так ведь, товарищ подполковник, после выпуска полагается трёхдневный отпуск. Съездил навестить мать — и сразу сюда, — пояснил лейтенант: — А остальное — дорога. От Тамбова до Ленинграда почти тысяча двести километров, а оттуда до Вильнюса семьсот, и всё на перекладных…

— Да ладно. Это я так, к слову, — отмахнулся подполковник и перешёл к делу: — Часть твоя сейчас в полевом лагере возле Пабраде. Отсюда полсотни вёрст. Завтра воскресенье. Комсостав на выходные наверняка разъехался, так что заниматься тобой там будет некому. Мы вот как поступим… — Он призадумался. — Сейчас выпишу тебе пропуск в наше офицерское общежитие. Там переночуешь. Завтрашний день твой. Погуляй по городу. А в понедельник с утречка в Пабраде машина пойдёт с обмундированием. Она тебя захватит. Лады?

— Лады! — по-мальчишески восторженно отреагировал на столь заманчивое предложение лейтенант.

Кто же, будучи в здравом уме, откажется от нежданно-негаданно свалившегося выходного. Тем более, когда ты только-только оттянул курсантскую лямку и вырвался наконец из-под опеки докучливых командиров и преподавателей, у которых казалось не было иной цели, кроме как сделать всё от них зависящее, чтобы у вверенных их заботам курсантов ни минуты свободной не оставалось.

— Тогда, считай, вопрос твой решён. Отдыхай, пока есть возможность! — Благодушно усмехнулся подполковник и, обернувшись к карте города, висевшей на стене у него за спиной, ткнул в неё указательным пальцем: — Мы здесь. — Палец сместился влево и вниз: — А вот тут, на Закретной, общежитие — бывшее Виленское юнкерское училище…

Однако ни погулять на следующий день по городу, ни добраться до места назначения лейтенанту было не суждено. Да что говорить, ему даже выспаться нормально не удалось, потому как на рассвете он был разбужен несмолкаемым грохотом отдалённых разрывов. Не понимая, что происходит, Егор тем не менее отреагировал на ситуацию как должно: оделся так быстро, что даже ротный старшина, истязавший курсантов-первокурсников каждодневной отработкой упражнения «отбой-подъём», остался бы доволен. Уже через минуту, на ходу застёгивая портупею, он вместе с другими офицерами, ночевавшими в общежитии, налегке — чемодан оставил в комнате, — покинул здание.

Выскочив на улицу, Егор застыл на месте, поражённый увиденным. Зловеще багряное небо было чуть позолочено лучами едва показавшегося из-за горизонта солнца. Над южным предместьем города кружило два или три десятка тяжёлых бомбардировщиков. Бомбы с характерным свистом сыпались на землю, словно горох из худого мешка. Взрывы следовали один за другим непрерывной чередой. С земли в небо поднимались густые клубы дыма, подсвеченные языками пламени. Глаз не в силах отвести, словно зачарованный созерцал он эту поистине апокалипсическую картину. Вероятнее всего, родившийся уже при советской власти, закончивший десятилетку, а потом военное училище, парень и слова-то такого никогда не слышал, но грандиозность происходящего для него была очевидна.

— Аэродром бомбят сволочи, — со знанием дела угрюмо процедил сквозь зубы стоявший рядом пехотный капитан, на груди которого поблескивала серебром медаль «За отвагу». — Склады с авиатопливом горят.

— Что? — словно очнувшись от наваждения, невпопад спросил Егор.

— Война, лейтенант, вот что! — раздражённо бросил в ответ капитан.

Между тем какофония взрывов начала стихать и вскоре совсем сошла на нет. Опорожнив бомболюки, самолёты налегке потянулись на запад. В наступившей гнетущей тишине слышен был лишь удаляющийся гул множества моторов. Капитан-пехотинец окинул взглядом столпившихся подле общежития офицеров. Одиннадцать человек, произвёл он скорый подсчёт. Все, как один, без году неделя лейтенанты — двадцатилетние желторотики. Они растерянно переглядывались, переминаясь с ноги на ногу, понятия не имея, что делать. Капитану же война была не в диковинку — не просто так украшала его гимнастёрку «отвага». Получил он её за Халхин-Гол и по собственному опыту знал, что творилось сейчас в головах у этих не нюхавших пороху пацанов. С другой стороны, и сам бывалый офицер не слишком отчётливо представлял, что следует предпринять в такой ситуации. Однако необстрелянный молодняк требовалось привести в чувство, поэтому он громко, чтобы до всех дошло, гаркнул:

— Я — капитан Стрешнев! Как старший по званию принимаю командование на себя!

Остальные словно только того и ждали: подтянулись и с надеждой уставились на него. Самостоятельно принимать решения эти мальчишки ещё не умели, а с выполнением приказов дело обстояло проще — в училище они только тем и занимались. Главное, чтобы нашёлся тот, кто будет приказы отдавать. Он нашёлся, значит, теперь всё будет в порядке.

— Слушай мою команду… — начал было Стрешнев, однако договорить не успел: сверху послышалось приближающееся гудение моторов.

Все дружно уставились в небо. На Вильнюс надвигалась новая волна самолётов, причём совсем не тех неуклюжих бомбовозов, что, отбомбившись, улетели, а других. Эти были меньше, легче, быстрее и походили на хищных птиц. Их аэродром не интересовал. Они нацелилась на сам город. Неожиданно один из самолётов с леденящим кровь воем резко сорвался в крутое пике. За ним последовал второй, потом третий…

Среди вчерашних курсантов лётчиков не нашлось, так что о способах бомбометания они имели смутное представление. Некоторые обрадовались, решив сгоряча, что самолёты кем-то сбиты и падают. Капитану же, в отличие от прочих, уже довелось на собственной шкуре испытать, что такое пикирующие бомбардировщики — правда, не фашистские, а японские, но какая, хрен, разница. Он-то знал, что самолёты никто не сбил, и в землю не врежутся, а очень даже распрекрасно выйдут из пике, предварительно избавившись от своего смертоносного груза. Поэтому, едва заслышав над головой знакомый вой сирены, заорал что было силы:

— Воздух!

И, подавая пример, первым бросился на мостовую, прикрыв затылок руками. К чести молодых офицеров, команду они выполни мгновенно, дружно плюхнувшись на брусчатку. Бомба упала примерно в полусотне метров от них. Земля ощутимо содрогнулась. Громыхнуло так, что аж уши заложило. Взрывной волной в окнах офицерского общежития выбило стекла и распластавшихся где и как попало красных командиров осыпало осколками. Двое вознамерились было сразу после взрыва вскочить, но Стрешнев взревел страшным голосом:

— Лежать, мать вашу!

Снова донёсся нарастающий звук сирены, атакующего пикировщика. На сей раз рвануло ближе, и прямо посреди утопающей в зелени Закретной образовалась глубокая воронка. Несколько деревьев из тех, что чинно выстроились вдоль улицы, с треском рухнули на мостовую. И вновь раздался раздирающий барабанные перепонки нарастающий вой. А это, кажись, по нашу душу, по одному ему понятным признакам, определил переживший не одну бомбёжку капитан. Он не ошибся — бомба угодила прямиком в общежитие. Раздался страшный грохот рушащегося здания, после чего всё стихло. Стрешнев поначалу решил, что его оглушило взрывом, но нет — откуда-то издалека по-прежнему доносился приглушённый расстоянием многоголосый вой пикирующих бомбардировщиков, перемежавшийся с разрывами, которые порой накладывались один на другой. Выходит, с ушами порядок, просто, здесь они отбомбились. Он приподнял голову, но ничегошеньки не увидел — всё заволокло дымом и пылью.

Выждав немного, капитан встал и осмотрелся. Дым почти рассеялся. Пыль стала понемногу оседать. Открывшаяся взгляду картина человека далёкого от войны, вероятно, ужаснула бы. И дело даже не в том, что половина бывшего юнкерского училища превратилась в руины, а у второй вместо оконных рам зияли слепые глазницы оконных проемов. Если бы только это… Почти всех неоперившихся офицеров погребла под собой обрушившаяся стена. Так уж сложилось, что уцелели лишь сам Стрешнев да ещё один лейтенантик. Не придавило их лишь потому, что оказались они буквально на два-три шага дальше других от здания — ещё чуток, и до них дотянулась бы «костлявая».

Невредимым лейтенантом оказался Егор Бобрин. Пока рвались бомбы, он лишь сильнее вжимался в мостовую, словно от этого зависело его спасение. Страха, как ни странно, не было, было лишь страшное напряжение. Мышцы так затекли, что, когда всё закончилось и в наступившей тишине он попытался подняться с земли, удалось это ему лишь со второй попытки — закаменевшее тело не слушалось, руки и ноги предательски дрожали. Кое-как приняв вертикальное положение Егор ошалело уставился на огромную, высотой несколько метров, кучу обломков и только тут осознал, какой беды избежал, в отличие от тех, кому повезло меньше… Может, кого-нибудь можно ещё спасти? Пошатываясь и с трудом переставляя непослушные, ставшие вдруг ватными ноги, лейтенант сделал было несколько шагов в направлении завала, но властный оклик капитана заставил его остановиться.

— Отставить, лейтенант! — резко скомандовал Стрешнев, однако понимая, что творится на душе у парня, совсем не по-уставному прибавил: — Им уже не поможешь. После такого не выживают. Идти надо. Если опять налетят, запросто можем, — он кивнул на обломки, — рядом с ними лечь. А кто заместо нас с тобой воевать будет?

Внушение подействовало.

— Куда мы теперь? — спросил Егор.

— В комендатуру, — коротко ответил капитан.

Они быстрым шагом двинулись в сторону центра. Налёт закончился. Израсходовав боезапас, пикировщику улетели. Другой вопрос: надолго ли? Пока шли, совсем развиднелось. Закретная находилась на высоком левом берегу Няриса. Весь город оттуда как на ладони. Казалось, Вильнюс не так уж и сильно пострадал от бомбёжки. Что-то горело в центре, ещё в пяти или шести местах тоже кустился дым пожарищ. Вот, в общем-то, и всё.

— Замах на рубль, удар на копейку, — презрительно буркнул себе под нос Егор.

Тем не менее Стрешнев это расслышал.

— Не скажи, лейтенант, — горько усмехнулся он, на ходу. — Удар-то, пожалуй что, на целый червонец вышел.

И, дабы рассеять заблуждение молодого офицера, пояснил:

— Сразу видно, разведка у них налажена — по конкретным целям били. Аэродром уничтожен. Офицерское общежитие бомбили тоже не просто так. Считай, десяток человек комсостава одной бомбой похоронили, — напомнил капитан. — Впереди, вон, проспект Сталина горит. А там всё сплошь советские учреждения. Вон там товарная станция горит… Дальше гарнизонные казармы, продсклады, нефтебаза… — перечисляя эти объекты, капитан поочерёдно указывал на пожары, бушевавшие в разных частях города, и, закончив, подвёл неутешительный итог: — Так что, отбомбились немцы на ура! Всё, что требовалось, накрыли. А город сносить у них и думки не было. Он им самим ещё пригодится.

Сообразив, насколько наивен был в оценке произошедшего, Бобрин стушевался и, чтоб сгладить неловкость, спросил:

— А откуда вы, товарищ капитан, знаете, что тут где?

— Так я уж третий месяц в Вильнюсе. Обжился. — Губы Стрешнева скривились в невесёлой ухмылке. — Собрался жену с сыном вызвать, да не успел. Выходит, и хорошо, что не успел...

За разговором вышли на проспект Сталина. Его было не узнать. Прав оказался капитан — бомбардировщики потрудились на совесть. Повсюду зияли дымящиеся воронки. Улица была усыпана вывороченными из мостовой булыжниками. Кое-где лежали трупы. Некоторые административные здания обрушились целиком, некоторые частично, многие горели. Пожары никто не тушил. Удивительно, но комендатура от бомбёжки не пострадала. К ней-то со всех сторон и стекались военнослужащие — те, кто оказался в это злосчастное утро в городе, а не в своих частях. Капитан с лейтенантом присоединились к собравшимся. А народ всё прибывал, и вскоре в огороженном дворике перед входом в комендатуру образовалась внушительная толпа военных всех мастей: пехотинцев, лётчиков, артиллеристов, танкистов, по большей части офицеров. Немало было легко раненых. В надежде получить руководящие указания, все ждали коменданта, а покуда негромко переговаривались…

— Ты прикинь, внагляк налетели! Как карусель началась, мы сразу к самолётам, да какое там! Взлётную полосу взрывами перепахало. Две-трети машин так на земле и сгорело. А они, гады, отбомбились, как на полигоне, и спокойно ушли…

— В казарму две бомбы угодило. Крыша рухнула. Кто успел, выскочил, остальных придавило…

— Продуктов на складах сгорело страсть сколько. Так ещё на подъездных путях двенадцать вагонов неразгруженных стояло. Всё прахом пошло…

Когда к подъезду комендатуры подкатила чёрная «эмка», разговоры стихли. Из машины выбрался давешний подполковник, который накануне выдал Егору пропуск в общежитие.

— Я — военный комендант города подполковник Бочаров! — громко, чтобы все слышали, сообщил он собравшимся. — Четверть часа назад пришло сообщение из штаба округа. Германские сухопутные войска вторглись на территорию СССР. Граница прорвана во многих местах. Информации крайне мало. Бомбардировке, кроме Вильнюса, подверглись Каунас, Шауляй, Рига и Таллин. Вот всё, что известно на текущий момент, — и, сделав глубокий вдох, словно перед прыжком в воду, рубанул: — Это война, товарищи!

Повисла гробовая тишина. В общем-то, он озвучил то, что все и так уже знали, вернее, предполагали. Но одно дело — предполагать, и совсем другое — получить подтверждение от более осведомлённого старшего офицера. А Бочаров держался молодцом. Ясное дело, что ему, как и всем остальным, ни хрена не ясно было, чего ждать даже в ближайшие часы, однако, несмотря на это, он решительно взялся за дело, объявив, что до прояснения обстановки данной ему властью прямо сейчас, не сходя с этого места, намерен сформировать из присутствующих военнослужащих сводный батальон, чтобы иметь под рукой хоть какое-то боеспособное подразделение для обороны города, помимо комендантской роты. И сразу всё завертелось: составление списков, назначение командиров, выдача оружия и боеприпасов…

Бочаров был калач тёртый. Чего-чего, а боевого опыта ему было не занимать. На излёте гражданской простым красноармейцем участвовал в форсировании Сиваша. В середине двадцатых, будучи комвзвода, воевал с басмачами на Туркестанском фронте. В финскую, уже командуя стрелковым полком, штурмовал «линию Маннергейма». К слову, последняя война обошлась ему дорого. По причине полученного в феврале сорокового года тяжёлого осколочного ранения подполковник провёл не один месяц в госпитале. После окончательного выздоровления, совпавшего с присоединением к СССР трёх прибалтийских республик, получил направление в Литву, где и возглавил Вильнюсскую комендатуру. Понятно, что подобное назначение восторга у боевого офицера вызвать не могло, но служба есть служба. И он продолжил честно и ответственно исполнять воинский долг на новом месте в новой должности.

Учитывая сказанное, стоит ли удивляться, что в неизбежной неразберихе, возникшей после внезапной утренней бомбардировки, подполковник оказался одним из немногих, кто сумел сохранить если не спокойствие, то трезвомыслие? Недавняя война с финнами многому его научила. Началась она, как водится, с традиционного шапкозакидательства, сопровождалась бездарным командованием и отвратительно организованным снабжением, а завершилась, пусть и победой, но с такими огромными потерями, что о них предпочитали помалкивать. Именно там, в заснеженной Суоми, подполковник Бочаров усвоил нехитрую истину: в критической ситуации дожидаться приказов сверху — гиблое дело. Директива может запоздать или вовсе не дойти, а упущенное время не вернёшь. Значит, решения следует принимать самостоятельно, сообразно складывающейся обстановке.

Критическая ситуация налицо. Вторжение Германии — факт, официально подтверждённый штабом ПрибОВО*. В настоящий момент связь прервана и будет ли восстановлена, неясно. Даже если будет, основные события сейчас разворачиваются в приграничных районах, и окружному командованию пока не до Вильнюса. Так что уповать на поступления руководящих указаний не приходится. Подойдут ли в город какие-либо войска, нет ли тоже неизвестно. Из чего следовал простой вывод: на дядю не надейся, подмоги не жди и по мере сил и возможностей выкручивайся сам.

Собственно говоря, для него, как для коменданта, независимо от того, как развивались события на

*ПрибОВО — Прибалтийский особый военный округ. Штаб округа находился в Риге.

границе, мало что поменялось. В мирное время круг его обязанностей ограничивался учётом прибывающих в Вильнюс военнослужащих, организацией патрулирования с целью выявления и пресечения нарушений воинской дисциплины, ну и, само собой разумеется, принятия мер дисциплинарного и иного воздействия в отношении нарушителей. Теперь же, с началом войны, помимо вышеперечисленного на коменданта возлагалась ответственность за поддержание порядка в городе, недопущение паники и мародёрства и посильное участие в подготовке к обороне. Конечно же, он не мог оценить масштаба вторжения — информации-то с гулькин нос. Может, только Прибалтика подверглась нападению, а может и в Белоруссии, и на Украине творится то же самое, кто знает. Но в одном бывалый офицер ни секунды не сомневался: не для того немцы напали, чтобы повоевать денёк-другой на границе и возвратиться домой, в Пруссию и вскорости непременно доберутся до Вильнюса.

Подполковник не то, чтобы слукавил, когда объявил собравшимся возле комендатуры, что в его распоряжении имеется лишь комендантская рота, скорее не хотел дразнить людей пустыми обещаниями и внушать напрасные надежды. Да, по состоянию на утро двадцать второго июня в городе действительно не было никаких воинских частей — все они дислоцировались вне Вильнюса, и кто знает, какие виды имело на эти части командование округа, которое куда больше заботили дела на границе, где шли бои. Тем не менее Бочаров надеялся, что какие-то дополнительные силы для защиты города будут выделены — всё-таки столица союзной республики. Только вот когда и какие — большой вопрос. Впрочем, в Вильнюсе квартировал ещё и батальон войск НКВД по охране железных дорог, но, где и как он будет задействован решало не армейское начальство, а наркомвнудел. Каково будет это решение с учётом межведомственных трений, предугадать невозможно. Вот и выходило, что пока комендант действительно мог рассчитывать только на комендантскую роту да на спешно сформированный им сводный батальон, который к семи часам утра выдвинулся на юго-западную окраину города и там спешно окапывался.

Неопределённость угнетала страшно. Только ближе к полудню начала поступать хоть какая-то обрывочная и вероятно не слишком точная — но уж какая есть! — информация о том, что творилось на западе. Новости приходили одна другой тревожнее. Источником их сперва были сотрудники советских и хозяйственных учреждений, имевших собственный автотранспорт, на котором они сумели выбраться из районов, где полным ходом шли боевые действия. От них стало известно, что немцы уже в Мариямполе и Алитусе, что на подступах к Каунасу идут бои. Позже город стали наполнять беженцы из числа тех, кто не так давно восторженно приветствовал вхождение Литвы в СССР. Вот уж кому не приходилось ждать ничего хорошего ни от оккупантов, ни от своих сограждан, настроенных категорически против навязанной им советизации. По их словам, под Вилькининкаем 184-я дивизия Красной армии, состоящая в подавляющем большинстве из литовцев, то ли попала в окружение и сдалась в плен, то ли, перебив нелитовских офицеров и комиссаров, добровольно перешла на сторону неприятеля. А от Вилькининкая до Вильнюса, так между прочим, всего-то шестьдесят километров. Однако лейтенанта Бобрина всё это интересовало постольку-поскольку. Он был занят рутинным солдатским делом — рытьём окопов...

Боевое крещение Егор принял двадцать четвёртого июня в вильнюсском предместье Паняряе, где держал оборону сводный батальон, на четверть состоявший из офицеров. Виданое ли дело, чтобы взводными и ротными были майоры? А там были. Что до младшего комсостава, ему пришлось довольствоваться ролью рядовых бойцов и, вооружившись трёхлинейками, занять место в траншеях. Понятно, что подобная расточительность по отношению к офицерским кадрам — непозволительная роскошь, но подкрепления так и не подошли, а защищать город кто-то должен.

Рокот множества двигателей послышался задолго до того, как со стороны Алитуса на дороге показалась немецкие танки. День выдался жарким, солнце уже стояло в зените, и в знойном мареве колонна бронетехники походила на огромную грязно-серую змею, постепенно заполнившую всё шоссе до горизонта. Состояла она в основном лёгких чешских ЛТ-38. Заметил Егор и несколько средних немецких Т-3 — как артиллерист, он в танках потенциального противника просто обязан был разбираться. Только вот на душе от этого легче не стало, потому как было их уж точно больше полусотни. Тактическая подготовка в училище была на высоте. Преподаватели добросовестно потрудились, вдалбливая в курсантские головы азы военной науки, и теперь, наблюдая за неотвратимым приближением танковой армады, лейтенант Бобрин отчётливо осознал, что дело дрянь.

Даже ему, никогда не имевшему по тактике больше, чем «посредственно», ясно было, как день: против такого количества бронетехники батальону нипочём не выстоять. Что такое четыреста пятьдесят человек, вооружённых лишь винтовками, на без малого километр фронта?! Будь у них десяток «сорокопяток» — другой разговор, но не было ни одной. Как говорят в таких случаях, артиллерии ноль целых хрен десятых! Имелось несколько ящиков РПГ-40*. Неплохое подспорье, только пока ты танк поближе подпустишь, чтоб наверняка добросить, он тебя сто раз угробить успеет. Впрочем, там, в Паняряе, врага встречали по большей части кадровые военные, привыкшие без рассуждений следовать приказам. Раз приказано удерживать рубеж, так с места не сходи, умри, но держи, как бы безнадёжна не была ситуация.

Прав был Стрешнев, глядя на приближающиеся танки, вспомнился Егору давешний разговор с

*РПГ-40 — советская ручная противотанковая граната образца 1940 года.

капитаном, разведка у немцев добре налажена. Определённо, шли не наобум и о наличии здесь линии обороны уж точно знали, потому что, прилично не дойдя до русских позиций, танки заранее стали

разворачиваться в боевой порядок. Надо признать, проделали они это на удивление споро и слаженно, выстроившись клином, направленным в сторону противника. Похоже, не было для них секретом и отсутствие у защитников города противотанковых пушек — посылая на ходу снаряд за снарядом, пёрли нахрапом, без поддержки отставшей пехоты, уверенные, что ответного огня не будет.

Рёв моторов, лязг гусениц, орудийная пальба, пулемётные очереди — всё слилось в жуткую какофонию. Чуть ли не ежесекундно вокруг рвались снаряды, взлетали и обрушивалась на головы красноармейцев комья земли. Повсюду огонь и дым. Как только танки вплотную приблизились к перепаханным взрывами окопам, оттуда полетели гранаты. Пять машин было выведено из строя, однако немецких танкистов это не остановило — не обращая внимания на потери, они принялись методично утюжить траншеи, сравнивая их с землёй и заживо хороня засевших там бойцов. Танковые пулемёты косили людей направо и налево, а подоспевшая на бронетранспортёрах немецкая пехота добивала тех, кто не пал под этим ливнем пуль. Не продержавшись и получаса, батальон был истреблён подчистую. Полегли практически все. Ещё в самом начале боя по окопам прокатилась новость, что Бочаров убит. Стрешнев погиб у Егора на глазах — уже тяжело раненный, он бросился со связкой гранат под гусеницы танка… В общем, мало кому удалось вырваться из этой мясорубки.