Вне поля боя

Чтобы не мозолить глаза неприятелю, конногвардейцы стали лагерем у деревни Колпея, верстах в трёх от линии фронта, и уже на следующий день Сергей по поручению командира полка отправился на рекогносцировку. Имея при себе несколько крупномасштабных карт, он в сопровождении денщика излазил занятые русской пехотой траншеи на участке передовой, где вскоре, согласно планам

*Рейхсхеер — официальное название сухопутных войск Германской империи.

Главного штаба, предстояло наступать кавалерии. Штабс-ротмистр тщательнейшим образом изучил в бинокль линию обороны немцев, с неудовольствием выяснил, что за время окопного сидения, она обросла значительным количеством бетонных укреплений, которые на предоставленных ему картах отмечены не были. Помимо того, выявилось немало чисто топографических несоответствий. Считай, весь день ушёл на то, чтобы нанести на карты выявленные изменения, так что в расположение полка он возвратился в сумерках. И как был — в окопной грязи, усталый и голодный, — ввалился с докладом в штабную палатку.

Командир полка полковник Старосельский, узрев своего офицера в столь неприглядном виде, совсем не обидно выпроводил его со словами:

— Идите-ка сперва поужинайте, приведите себя в порядок, а потом уж доложитесь. Карты оставьте! — велел он, намётанным взглядом сразу заметив, что те испещрены множеством значков и пометок. — Жду вас через час.

Всеволод Дмитриевич Старосельский вступил в свою нынешнюю должность совсем недавно, лишь в конце апреля, и с первых же дней дал понять подчинённым, что командир он требовательный и во всём, что касается службы, за неисполнительность спуску не даст. В то же время смог расположить к себе всех без исключения офицеров полка. Это не было заигрыванием, просто опытный служака умел ладить с людьми, и получалось у него это естественно и непринуждённо. Что касается командира второго дивизиона, ему полковник благоволил особо — Сергей ходил у него в любимчиках. Трудно доподлинно сказать, чем было вызвано подобное отношение. Поговаривали, будто молодой князь Белосельский-Белозерский имеет внешнее сходство с сыном Всеволода Дмитриевича, который воюет на Кавказском фронте. Отсюда, якобы и столь отеческое отношение. Но это не точно. Полковые же острословы, не мудрствуя лукаво, обыграли созвучность фамилий, дескать, один бело-, другой старо-, но оба сельские. Считай, родня…

Через час полковник и штабс-ротмистр стояли, склонившись над походным столом, устеленным картами. Никого кроме них в штабной палатке больше не было.

— Осмелюсь доложить, ваше превосходительство… — начал было Сергей, но командир полка его прервал.

— Сергей Сергеич, голубчик, оставьте вы эту церемонность! — Поморщился Старосельский, предложив: — Излагайте кратко и по существу!

— Слушаюсь, — охотно согласился ротмистр и начал перечислять по порядку: — Перво-наперво карты наши никуда не годятся. Я вот тут пометил… — Он принялся пояснять, указывая конкретные места на топографических листах. — Здесь, как видите, речушка, а её и в помине нет… Тут якобы ровное поле, в действительности же — овраг… Контуры лесного массива смещены более чем на полверсты…

— Нашли чему удивляться! — Фыркнул в пышные усы полковник и ткнул пальцем в левый нижний угол одного из листов, где имелась выполненная мелким шрифтом надпись, на которую Сергей прежде внимания не обратил: — Год издания 1898-й. За полтора десятка лет ещё и не такие перемены на местности могут произойти.

— Я полагал, что для нужд армии используются самые современные карты, — в порядке слабого оправдания собственной невнимательности смущённо буркнул князь. — Насколько мне известно, они подлежат периодическому обновлению.

— Подлежат-то подлежат, да только никто этим своевременно не озаботился… — усмехнулся полковник и наставительно изрёк: — У нас вечно так: как на охоту ехать, так и собак кормить. Придётся пользоваться тем, что имеем. Помеченные вами огрехи примем во внимание. Докладывайте далее!

— Немцы зарылись в землю по самую макушку — едва кончики пикельхеймов* видны, — невесело сообщил штабс-ротмистр. — Две линии траншей полного профиля. Разветвлённая сеть ходов сообщения. Пять рядов проволочных заграждений. Здесь… здесь… здесь… и вот здесь — указующий карандаш в его руке последовательно перемещался от одного значка, нанесённого этой самой рукой на карту, к следующему, — бетонные сооружения наподобие казематов. Надо полагать, там оборудованы пулемётные гнёзда, — закончил доклад Сергей.

— И что думаете? — вопросительно воззрился на него Старосельский.

— О чём, господин полковник? — несколько опешил молодой офицер.

— О предстоящем наступлении на данном участке, — уточнил вопрос полковник.

Конечно же, после сегодняшней рекогносцировки у Сергея сложилось собственное суждение на сей счёт, однако военная служба приучила к тому, что его дело — исполнять приказы, но никак не высказывать начальству своё мнение о чём бы то ни было. Неудивительно, что он был озадачен подобным предложением.

— Могу я высказаться прямо? — спросил князь, пребывая в сомнении, стоит ли пускаться в откровения.

— Разумеется, — благосклонно кивнул Старосельский.

— Что ж, извольте, Всеволод Дмитрич… — раздумчиво произнёс штабс-ротмистр, впервые за время разговора обратившись к полковнику по имени и отчеству. — Для начала, я решительно не понимаю, зачем мы здесь?

На лице полковника обозначилась заинтересованность.

*Пикельхейм — кожаный или металлический шлем с декоративным навершием, напоминающим наконечник пики.

— Белоруссия не Галиция, — продолжил излагать своё мнение молодой офицер: — Местность болотисто-лесистая, труднопроходимая. Дорог мало. Пространства для манёвра того меньше. В таких условиях мобильность, как одно из основных преимущество кавалерии, полностью сводится на нет. Перед нами открытый участок, однако мы имеем против себя отлично укреплённые неприятельские позиции. Возможностей для обхода противника и удара во фланг я не вижу. Лобовые же атаки в конном строю — безумие. Положим людей и лошадей без пользы и смысла. Поэтому я и спрашиваю, зачем мы здесь? — закончил Белосельский-Белозерский и одарил начальника пытливым взглядом, дескать, может, вы объясните.

Видно, Старосельский и сам не раз задавался тем же вопросом и ответа не находил, потому что не придумал ничего лучшего, чем сослаться на директиву Главного штаба:

— Предполагается бросить коницу в прорыв для развития наступления, — стараясь придать голосу уверенность, произнёс командир полка, — после того, как фронт противника будет прорван пехотой при поддержке артиллерии.

Повисла пауза. Первым нарушил молчание Сергей:

— Я целый день провёл в передовой траншее, — как бы между делом напомнил он, — и пришёл к неутешительному выводу: боеспособность нашей пехоты чрезвычайно низка. Дисциплины никакой. Офицеры заискивают перед нижними чинами. Многие солдаты пьяны. А ещё… Теперь ведь идти или не идти в бой, решает только солдатский комитет.

Полковник досадливо поморщился.

— Понимаю вас. После февральских событий с армией творится неладное.

Это было ещё мягко сказано. Когда в первых числах марта Сергей решил прервать отпуск и вернуться в полк, в глубине души он ещё надеялся, что войска на фронте, во всяком случае, значительная их часть, останутся верны присяге и долгу. Куда там! Воистину армия — плоть от плоти народа. Солдат, ведь, он кто? В подавляющем большинстве — бывший крестьянин, которому война уже давно поперёк горла. Осточертело ему в окопах вшей кормить, когда в деревне убогое его хозяйство на ладан дышит, а жена и ребятишки с хлеба на квас перебиваются. А тут подвернулся прекрасный повод — те самые упомянутые Старосельским февральские события. Коли уж царя скинуть позволительно, стало быть, и война по боку. И началось! По некоторым данным за два неполных послереволюционных месяца из действующей армии дезертировал каждый десятый, а те, что, остались теперь подчинялись не приказам командиров, а решениям возникших повсеместно солдатских комитетов.

— Боюсь, Всеволод Дмитрич, что на сегодняшний день у России армии в привычном понимании больше нет, — с мрачной обречённостью резюмировал князь. — А есть лишь плохо управляемая масса вооружённых людей, которая вряд ли по чьему бы то ни было приказу пойдёт в наступление.

— Трудно спорить, — неохотно согласился с ним полковник, заметив: — Слава богу, что разложение пока не коснулось гвардии.

Что правда, то правда, и данное обстоятельство не могло не радовать. Моральный дух и боеспособность гвардейских частей по-прежнему оставались высокими. Оно и понятно: кадровые военные — не мобилизованная «сермяга». Но была и другая правда: девятьсот сабель лейб-гвардии конного полка не могли заменить собой пятнадцать тысяч штыков пехоты, которой предстояло осуществить прорыв. Чего уж лукавить, оба офицера понимали, что заставить пехотинцев покинуть окопы и пойти в атаку будет сложно, если не сказать невозможно.

— Так или иначе, а приказ выполнять придётся. Наступление состоится в означенные сроки. Следовательно, в нашем распоряжении три с половиной недели на подготовку, — со вздохом произнёс полковник, сворачивая никчемную дискуссию и в то же время намекая, дескать, поживём — увидим: мало ли что за это время измениться может, к тому же не исключено, что в лучшую сторону.

— Вам же, господин штабс-ротмистр, — перейдя на официальный тон, обратился к подчинённому Старосельский, — поручаю в ближайшее время разведать возможные обходные пути для выхода в тыл неприятеля.

— Слушаюсь, господин полковник! — козырнул Сергей.

— Порасспросите местных жителей, — посоветовал напоследок полковник. — Не верю, что в здешних лесах не отыщется какой-нибудь тропинки…

Легко сказать, порасспросите. Кого, если в окрестностях Сморгони давно воцарилось почти кладбищенское безлюдье? Горожане, как уже говорилось, бежали кто куда, лишь бы подальше от войны. Сельские жители, у кого была такая возможность, тоже последовали их примеру. Не стронулись с места лишь дряхлые старики да те, кому податься было совсем уж некуда. Таковых оказалось немного. Однако, объехав на пару со своим верным денщиком Столярчуком всю округу, уже на второй день поисков Сергей, как ни странно, нашёл подходящего человека. В опустевшей деревушке с заковыристым названием Войниденяты, притулившейся на самой кромке пущи, как здесь называют непроходимые леса, наткнулся он на ветхую старуху. Нещадно коверкая русскую речь, та поведала, что на краю деревни обитает некий Кулеба. Живёт бирюком, лет тридцать уже промышляет лесную дичину и места здешние исходил вдоль и поперёк. Стало быть, к нему вам.

Кулебу — кто его разберёт, имя это, фамилия или прозвище, — они застали дома за выделкой волчьей шкуры. Он оказался приземистым пожилым мужиком с вислыми усами. Гостей встретил настороженно-неприветливо. Если направившая их сюда старуха с грехом пополам говорила по-русски, вплетая в речь белорусские слова, то Кулеба, когда штабс-ротмистр попытался объяснить цель своего прихода, наотрез отказался его понимать.

— Ни розумием, — прогудел он густым басом и продолжил заниматься своим делом.

— Никак он по-польски лопочет, — на слух предположил Сергей и подосадовал: — Ну, и как, скажите на милость, с ним объясняться?! Я в польском ни аза не смыслю.

— Дозвольте мне попробовать, ваш бродь! — послышался сзади голос денщика.

— А ты что, польский понимаешь? — обернулся к нему ротмистр.

— И понимаю, и говорю, — подтвердил Столячук. — Только что писать не могу.

— Откуда? — С удивлением воззрился на солдата Сергей.

— Так, я ж себежский, — расплылся в улыбке денщик. — У нас, как и тут, народу разного понамешано страсть сколько. Это ж меня отец в метрику Осипом вписал, а мать всю дорогу Юзефом звала. Она ж — полька. Поневоле языку обучишься.

— Ну попробуй! — позволил ротмистр и подробно изложил, чего он, собственно, ждёт от этих переговоров.

Столярчук переводил быстро и уверенно. Молодой князь, предки которого в былые времена вдосталь навоевались со шляхтой, вероятно, инстинктивно недолюбливал всё польское. И язык тоже. «Шч», «хш», «тш», «пш», звучавшие в каждом втором слове, его дико раздражали. Но сейчас необходимо было как-то договориться с этим бирюком, и Сергей терпеливо ждал ответа. Несомненно, лесовик понял, что ему предлагается указать дорогу через пущу, по которой можно было бы обойти германские позиции. Однако, когда Столярчук закончил, Кулеба лишь угрюмо зыркнул на офицера из-под кустистых бровей и отрицательно помотал головой.

— Ни вем.

— Говорит, не знает такой дороги, — перевёл денщик.

Понятное дело, опасается немцев, прикинул Сергей. Если те вдруг пронюхают, за такие дела по головке не погладят. А может, просто не любит русских. Ладно. Попробуем действовать иначе. Ротмистр подошёл к столу, засунул руку в карман галифе и вынул кожаное портмоне. Заметив, что в глазах хозяина промелькнул огонёк интереса, князь уверился, что избрал верный путь. Нарочито медленно он вытащил из монетницы и положил на стол золотой червонец. Кулеба молчал. Князь достал ещё один червонец, и вторая монета легла рядом с первой.

— А если так? — спросил он.

Язык денег никогда в переводе не нуждался. Кулеба покосился на червонцы и, не без усилия отведя глаза, вновь угрюмо пробасил:

— Ни вем.

Таки добью ж я тебя! — с весёлым азартом подумал Сергей и, не размениваясь на мелочи, словно змей-искуситель, прибавил к двум предыдущим сразу три монеты.

— Подумай! Это — большие деньги, — вновь не прибегая к помощи денщика, в качестве переводчика, по-русски сказал он.

На сей раз алчный взгляд лесовика прямо-таки прилип к золоту. Это действительно были немалые деньги, а для человека, живущего охотой, так просто огромные.

— Пшепровадзе, — гулко сглотнув, произнёс Кулеба.

Что это значило, Сергей понятия не имел, но почему-то не сомневался, что соглашение достигнуто.

— Говорит, проведёт, — подтвердил его догадку Столярчук.

— Узнай, с лошадьми пройдём? — усмехнувшись, поинтересовался штабс-ротмистр.

Денщик перевёл. Кулеба кивнул.

Вернувшись в расположение полка, Сергей направился прямиком к Старосельскому. Совещание было недолгим. Штабс-ротмистр доложил, что нашёл человека, который за плату берётся скрытно провести их на территорию, занятую противником.

— И какова цена? — поинтересовался полковник.

— Пять золотых червонцев.

— Приемлемо, — кивнул Старосельский, быстро сопоставив в уме названную сумму с возможностями полковой кассы, и, склонившись над столом, застеленным топографическими картами, спросил: — Куда конкретно он обещает вывести?

— В Перевесье, — ответил Сергей.

— Перевесье… Перевесье… — бормотал полковник, отыскивая глазами название деревни, а когда нашёл, принялся рассуждать вслух: — Левый фланг германцев, как они полагают, надёжно защищён лесной чащей и топями. Перевесье севернее. Практически оперативный тыл. При наличии естественных преград едва ли там будет выставлен серьёзный заслон. Заманчиво… Весьма заманчиво, оттуда внезапно ударить в спину противнику. Полагаю, и одного нашего полка довольно будет. Имеем хорошие шансы преподнести герру фон Виттельсбаху* сюрприз. Он-то, поди, уверен в неприступности своих позиций на этом участке, а мы, ежели сумеем-таки обойти, устроим ему такой пердимонокль, что он его вовек не забудет! — возбуждённо толковал командир полка. — Дело за малым — выяснить, возможно ли действительно добраться окольными путями до этого Перевесья.

— Готов вступить завтра же, — подал голос штабс-ротмистр.

*Леопольд фон Виттельсбах — генерал-фельдмаршал, с августа 1916 года до окончания Первой мировой войны главнокомандующий германскими войсками на Восточном фронте.

— Что ж, вы начали, вам и заканчивать, — одобрительно кивнул полковник. — Полувзвода, полагаю, для разведки будет довольно. Что, куда, зачем в полку особо не распространяйтесь.

Едва забрезжил рассвет, Сергей был уже в седле и в сопровождении двух десятков всадников покинул лагерь. Три года на фронте дорогого стоят. Из юного корнета он превратился в опытного воина, за плечами которого остались десятки боёв, жесточайшие конные сшибки и рейды по неприятельским тылам. Штабс-ротмистр давно и крепко усвоил, что разведка — дело лихих и отчаянных. Посему в свой небольшой отряд включил лишь заматерелых рубак, которым сам чёрт не брат, готовых к любым неожиданностям и не раз проверенных в бою.

В Войниденятах — вот же название, право, язык сломаешь! — к ним присоединился Кулеба на убогой лошадёнке, и отряд углубился в чащу. Сперва шли едва заметной тропкой, петлявшей меж вековых сосен. Потом продираясь сквозь ельник, спотыкаясь о бурелом и путаясь в валежнике. Долго обходили по берегу большущую топь. Несколько раз пересекали неглубокие заболоченные озерца, где лошади брели по колено, а то и по брюхо погружаясь в вонючую зелёную жижу. Затем снова был ельник…

Наконец впереди, средь деревьев, показался долгожданный просвет, предвещавший скорый выход на открытую местность. Немного не дойдя до опушки, Кулеба остановился. Впереди простиралось широкое поле.

— То ест Перавессе, — указав пальцем на видневшиеся вдалеке домишки, сообщил он.

— Вот и славно, — удовлетворённо произнёс Сергей.

Неожиданно одна из лошадей громко всхрапнула и, словно, отвечая ей, откуда-то слева, со стороны поля, раздалось заливистое ржание. Князь повернул голову на звук и обомлел. Вдоль кромки леса шёл на рысях конный разъезд. Большой — человек пятнадцать. Всадники были примерно в четверти версты и вполне могли расслышать донёсшийся с опушки леса конский всхрап. А если даже и нет, всё равно обратят внимание на то, как ржанул под кем-то из них конь, приветствуя скрытого за деревьями собрата. Зная педантичную немецкую натуру, не приходилось сомневаться, что непременно решат это проверить. Как быть?

Мысль лихорадочно заработала. Выбор небогатый. Можно попытаться скрыться в лесу. Удастся, нет ли, — бабушка надвое сказала. Немцы, конечно же, обнаружат следы присутствия чужих лошадей. Если они тем и ограничатся, уйдём без помех. Если окажутся не в меру ретивыми, кинутся преследовать и, чего доброго, нагонят, поди угадай, чем всё закончится. Второй вариант: напасть из засады первыми. Силы примерно равные, нас даже числом поболе будет, прикинул Сергей. Правда, люди и лошади измотаны трёхчасовым блужданием в чащобе, но на одну короткую атаку сил у них достанет. К тому же, на нашей стороне внезапность.

Только что так, что этак — всё едино попадаем в цугцванг, мрачно подытожил князь. Что бы и как бы я сейчас не предпринял, противнику всенепременно станет известно: здесь побывали русские, и лесу этому уже с завтрашнего дня станут уделять куда больше внимании. А значит, о задумке скрытно провести в тыл неприятеля конный полк, чтоб нанести отсюда смертельный удар германской обороне, можно забыть. Жаль, ах, как жаль! Переход Ганнибала через Альпы, увы, не состоится, горько усмехнулся ротмистр.

Всё это в считанные секунды промелькнуло в его голове. Решение он уже принял. Из двух вариантов отхода отдал предпочтение второму, о чём и сообщил солдатам.

— Шашки вон! — негромко приказал Сергей. — Как поравняются с нами, атакуем. Пленные нам без надобности.

Это значило одно — если даже никого из немцев в живых не останется, большой беды не будет. Предстоял нелёгкий обратный путь через пущу. Пленные — лишняя морока. Когда за «языком» идёшь — иное дело, а тут надо спехом ноги уносить. Ну а пока, как говорится, руби их в песи, круши в хузары, как предками завещано. В дополнительных наставлениях бывалые вояки не нуждались — каждый знал, где стать и что делать. Кулебу отвели в глубь леса, чтоб с ним, не приведи бог, какой беды не приключилось — кто ж тогда обратно к своим выведет? А на тот случай, если проводник вздумает дать дёру, пришлось приставить караульного.

Ничего не подозревавшие германские драгуны неспешно рысили, выстроившись попарно в колонну, когда из лесу высыпало два десятка всадников с шашками наголо. Русские атаковали лавой. Нападение было столь стремительным, что немцы, имевшие при себе пики, даже не успели выдернуть их из бушматов*. Им едва хватило времени извлечь из ножен сабли и развернуться шеренгой для встречи атакующего противника. Сшибка. Лязг метала. Крики. И вот уже кто-то, окровавленный, валится на землю. За ним ещё и ещё…

Надо отдать германцам должное — даже понеся серьёзный урон в первые же секунды столкновения, о бегстве они не помышляли и рубились отчаянно. Постепенно бой распался на отдельные схватки и вскоре стал понемногу угасать. Шестерым уцелевшим драгунам определённо было не выстоять против полутора десятка лейб-гвардейцев, тем не менее немцы сопротивлялись. Особенно выделялся среди них здоровенный рыжеусый вахмистр, восседавший на крупном гнедом жеребце. Впрочем, куда больше, чем стати коня и богатырское сложениевсадника, Сергея впечатлило его оружие. Вместо привычной кавалерийской сабли, тот

*Бушмат — кожаный наконечник, прикрепляемый к правому стремени кавалериста, куда в походе вставляется своим нижним концом пика.

сжимал в правой руке эфес кирасирского палаша времён наполеоновских войн. Можно только гадать, где усач смог его раздобыть — вероятнее всего, этот почти меч достался ему в наследство от прадеда, — но управлялся он с ним недурственно. Лихой вахмистр уже выбил одного за другим из седел двоих и теперь нацелился прямиком на командира русского отряда.

Они сошлись. Удар палаша был страшен. Сергей попытался парировать его своей великолепной кавказской шашкой, которую заслуженно считал благословленным щитом, и впрямь, не раз спасавшим ему жизнь. Однако дамасская сталь не выдержала напора тевтонской ярости — клинок переломился. Князь чудом не пострадал и едва удержался в седле, а неугомонный пруссак уже замахнулся для последнего смертельного удара…

Оккупант

Поезд не успел ещё окончательно остановиться, а с подножки вагона на перрон уже ловко соскочил совсем молоденький лейтенант-артиллерист. Сразу видно, лишь на днях получил заветные кубари на петлицы. Обмундирование с иголочки, даже обмяться не успело. Новенькая хрустящая портупея. Начищенные до блеска щеголеватые яловые сапоги, выданные взамен курсантских брезентовых. Довершал картину тоже новенький фанерный чемодан, какими обыкновенно снабжают выпускников военных училищ перед отправкой к месту службы.

Всем своим видом лейтенант как бы предлагал окружающим: смотрите каков я! Да вот незадача — хоть в этот вечерний час народу на вокзале толкалось немало, желающих полюбоваться формой и выправкой лихого молодца не нашлось. Никто попросту не обращал на него внимания, что в общем-то объяснимо. С одной стороны, у всех свои заботы: кто пришёл встречать, кто провожать, кто занимался выгрузкой багажа. С другой… Дело было на вокзале Вильнюса — столицы Литовской ССР, недавно принятой в братскую семью республик Советского союза. Вслух об этом не говорили, но среди литовцев тех, кто приветствовал упомянутое эпохальное событие, было существенно меньше, чем тех, кто счёл произошедшее оккупацией. К тому же последовавшая вслед за вводом войск советизация, сопровождавшаяся уничтожением частной собственности, национализацией, коллективизацией и беспощадной борьбой с «антисоветскими элементами» отнюдь не способствовала росту просоветских настроений. Так что, если кто и одаривал лейтенанта взглядом, то скорее неприязненный, нежели исполненный хоть малейшей симпатии. Ну кого могло порадовать прибытие в Литву ещё одного очередного оккупанта?

А лейтенант ни о чём таком даже не догадывался. На политзанятиях будущим краскомам преподносили ситуацию с прошлогодним присоединением Прибалтики исключительно в позитивном ключе. Дескать, вступлении Латвии, Эстонии и Литвы в состав СССР есть акт свободного волеизъявления народов этих республик, пожелавших встать на путь строительства социализма, и всякое такое прочее... О том же, как в действительности обстояли дела, молодой офицер понятия не имел, а потому был несколько удивлён безразлично-недоброжелательным отношением к нему литовцев.

Впрочем, подобная реакция не так чтобы и сильно задела артиллериста за живое. Нет так нет. Прибытие в Литву, в чём он нисколько не сомневался, означало для него начало нового периода в жизни. Только это имело значение, всё же прочее было несущественно. Позади остались два года бесконечной муштры, зубрёжки уставов и нудного изучения матчасти в Тамбовском артиллерийско-оружейном техническом училище. Впереди ждала блестящая военная карьера. Посему он наплевал на невнимание к своей персоне толпившихся на вокзале людей и решительно проследовал к выходу. Там поинтересовался у попавшегося на глаза милиционера, где находится комендатура. Тот ответил, что она на проспекте Сталина, бывшем проспекте Мицкевича, где размещались все органы установившейся в республике с недавних пор Советской власти, и подсказал, как удобнее пройти.