Вне поля боя

Вне поля боя

Штабс-ротмистр

Канули в Лету времена, когда Белосельские-Белозерские — один из именитейших и богатейших родов империи — могли вести беззаботное существование, ни в чём себе не отказывая. К концу девятнадцатого столетия финансовые дела княжеской семьи пришли в полное расстройство. Обширные земли и заводы в Уральской области отошли банкам в погашение кредитов, а за долги перед государством пришлось рассчитаться с казной помпезным дворцом на Невском проспекте. По тем же причинам Крестовский остров, более века принадлежавший Белосельским-Белозерским, почти целиком перешёл в собственность Санкт-Петербурга. У них же остался там лишь небольшой дворец с прилегающим парком. Если раньше это творение яркого представителя первого поколения архитекторов-эклектиков Штанкеншнейдера использовалось как летняя резиденция, то теперь стало местом их постоянного обитания.

Однако назвать бывшую княжескую дачу скромным жилищем, едва ли у кого язык повернулся бы. Двухэтажный особняк в стиле необарокко был буквально пропитан роскошью. Вычурные кованные перила лестниц и балконов можно было смело причислить к образцам высокого искусства. Фасад украшали кариатиды. На фронтоне располагался выполненный в мраморе барельеф герба Белосельских-Белозерских, который поддерживали с двух сторон крылатые путти. Утончённые внутренние интерьеры ничуть не уступали внешнему декоративному великолепию: массивные чеканной работы люстры, изящная лепнина на потолках, мебель из красного дерева и прочие изыски в том же роде. Пройдя через малую гостиную, можно было попасть на крытую веранду, где господствовали пальмы и азалии. Необходимую для тропических растений температуру по мере необходимости поддерживал небольшой камин. Истинное чудо — снаружи хозяйничает зима, а здесь, под широкими веерами пальм, было тепло и пахло далёким югом.

У одного из окон оранжереи стоял молодой человек в полевой форме. На вид чуть за двадцать, однако на плечах его красовались погоны штабс-ротмистра, что говорило о несомненных воинских заслугах. Левая рука, покоящаяся на перевязи, красноречиво свидетельствовала о том, что офицер не так давно побывал в серьёзной переделке и, по всему судя, несмотря на невеликие года, пороху успел понюхать достаточно. Он стоял у окна и, как могло показаться, наблюдал за стайкой барышень, что катались на коньках, выписывая замысловатые узоры на льду хорошо видной отсюда Малой Невки. В действительности же — и отрешённо-задумчивое выражение лица молодого человека было тому порукой — отнюдь не созерцание сей беззаботной картины занимало его мысли.

Сергей Сергеевич Белосельский-Белозерский — а это был не кто иной, как он, — в 1914 году окончил Пажеский Его Императорского Величества корпус с производством в чин корнета лейб-гвардии конного полка. Сразу вслед за тем грянула война, и уже третьего августа отпрыск славного рода отбыл в действующую армию. При желании ему, представителю высшей аристократии, не составило бы труда без ущерба для репутации избежать личного участия в боевых действиях, оставшись, к примеру, служить при Главном штабе. Но не таков был девятнадцатилетний князь, горевший сердцем вступиться за честь отечества, чтобы гордо — непременно гордо! — погибнуть за родину. Что поделать, юность подвержена жертвенно-романтическим настроениям, и в этом он не отличался от прочих молодых корнетов своего круга, рвущихся в бой. Впрочем, грязь, кровь и смерть — неизбежные спутники любой войны — быстро привели его и ему подобных восторженных юнцов в чувство, раз и навсегда объяснив, что есть война, и отбив охоту к никчемному позёрству.

Не исключено, что именно избавление от ненужных иллюзий позволило молодому князю доказать, что он достоин памяти предков, в прошлом не раз отличившихся в ратном деле. Воевал Сергей героически-самозабвенно. Лучшее подтверждение тому — скорое продвижение по службе. В январе семнадцатого, в неполные двадцать два года, став штабс-ротмистром, он уже командовал вторым дивизионом полка. И вот ведь игра случая — едва успел недавний поручик примерить новые погоны, как в тот же день в стычке с германским разъездом был серьёзно ранен. Уланская пика пронзила ему левое плечо, в результате чего новоиспечённому ротмистру почти месяц пришлось провести на госпитальной койке. Но нет худа без добра. Подлечившись, он получил месячный отпуск по ранению и уже вторую неделю находился в кругу семьи в Петрограде, как теперь из патриотических соображений, согласно императорскому указу, стали именовать Санкт-Петербург.

Следует заметить, что сразу по приезде радость встречи с близкими была несколько омрачена. Речь, конечно же, не о том, что Северная Пальмира встретила отпускника пронзительным ветром с Невы, серостью и гололёдом. Коренному петербуржцу мерзкая погода не в диковинку. Неприятно поразили его царившие в столице настроения. Буквально на каждом шагу он сталкивался с переменами, не заметить которые мог разве что слепой. Если прошлый его приезд на побывку ознаменовался успешным Луцким прорывом, когда Петроград был охвачен ликованием в честь блистательной победы Брусилова на Юго-Западном фронте, то теперь столица напоминала бурлящий котёл всеобщего негодования. Захлестнувшие город антиправительственные и антивоенные демонстрации сменяли одна другую. Множество людей стекалось на митинги, на которых пламенные призывы к свержению монархии вызывали горячее одобрение толпы.

Чего уж греха таить, и на фронте имели место проявления недовольства. Однако виной их молодой князь полагал отнюдь не политику, а вещи более приземлённые: накопившаяся усталость от затянувшейся войны, тяготы фронтовой жизни и тоску по семьям, от которых люди который уже год были оторваны. Ему не раз доводилось быть свидетелем того, как нижние чины костерили почём зря — и, надо признать, небезосновательно, — ворьё-интендантов и прочую тыловую сволочь, жиревшую на поставках провианта и обмундирования, в то время как они, серая скотинка, проливали кровь в боях, безропотно исполняя свой долг перед отечеством. Порой даже боевые офицеры, ввиду отсутствия видимых военных успехов, позволяли себе рассуждения об извечной неготовности России к войне и бездарности генералов, за исключением единственно Брусилова, не способных к решительным действиям. Случалось, проскальзывали и критические замечания в адрес государя, что де не стоило тому принимать на себя обязанности Верховного главнокомандующего, что в этом качестве он оказался не на высоте и прочее. Но вышеперечисленным, по мнению Сергея, брожение умов в армейской среде и ограничивалось.

Только теперь, попав в Петроград, он осознал, сколь сильно заблуждался на сей счёт, потому как среди митингующих горожан во множестве присутствовали вооружённые солдаты гарнизона. Немало было и офицеров. И те, и другие одобрительно внимали речам ораторов, нимало не смущаясь соседством с транспарантами, на которых выведены были лозунги «Штыки в землю!» или «Долой самодержавие!». Складывалось впечатление, что на императора ополчились все и вся. Не остались в стороне и газетчики, усердно подливавшие масла в огонь. Без малейшего стеснения в выборе выражений они наперебой открыто винили государя во всех смертных грехах, начиная с военной безграмотности и кончая алкоголизмом. Императрицу, немку по происхождению, обвиняли в шпионаже и разврате с Распутиным. Даже не верилось, что эти гнусные сплетни публиковали те же самые газеты, которые ещё недавно восторженно трубили о неразрывном единении царя с народом и народа с царём. Казалось, всё общество единодушно в странном исступлении травило государя, почему-то уверившись, что стоит свергнуть самодержца, и тотчас же всё чудесным образом наладится само собой.

Что за чудовищная нелепость! — внутренне возмущался Сергей. Как ярому монархисту, ему претили любые разглагольствования о необходимости отстранения императора от власти. Но даже если оставить в стороне верноподданнические чувства и судить о сложившемся положении вещей, опираясь лишь на здравый смысл, возникал неизбежный вопрос: а что собственно изменится к лучшему если уберут с политической арены Николая II? Ответ напрашивался неутешительный: ничего. Потому как из войны Россия в одночасье не выберется, и всеобщее изобилие вот так вдруг, ни с того ни с сего, не наступит. Для любого трезвомыслящего человека это было очевидно, однако в смутные времена бал правит чернь. Что для неё доводы рассудка в сравнении с неистребимой надеждой на авось или чудо?! Главное царя спихнуть, а там уж как-нибудь. А война? Выйдет в чисто поле супротив вражьей рати добрый молодец с дубиною, направо махнёт — улица, налево — переулочек. Глядишь, и одолеет супротивников. Ну а накормит-напоит всех, разумеется, скатерть-самобранка — чего ж проще! Только где они, тот молодец удалой и та скатёрка волшебная?

И надо же было штабс-ротмистру Белосельскому-Белозерскому оказаться в столице в самый разгар событий, последствия коих стали ужасающим потрясением для России. Буквально на следующий день после его приезда разразился самый настоящий хлебный бунт. То ли и впрямь возникли перебои с поставками хлеба, то ли кто-то умышленно распускал об этом слухи и всячески их подогревал, но призрак надвигающегося на Петроград голода породил панику. Сперва на рабочих окраинах, а потом уже и повсеместно началось разграбление булочных и магазинов. Встали фабрики и заводы. Многотысячные толпы заполонили улицы. К привычным уже лозунгам «Долой войну!» и «Долой самодержавие!» прибавился ещё один «Хлеба!».

Дальнейшее плохо поддавалось осмыслению. Император потребовал от командующего петроградским округом генерал Хабалова усмирить город. Пытаясь восстановить порядок, войска открыли огонь по демонстрантам. В ответ на расстрел, протестующие принялись громить полицейские участки. На улицах появились баррикады. Вспыхнул мятеж в столичном гарнизоне — солдаты открыли огонь по полиции и по собственным офицерам… Последним актом разыгравшейся трагедии стало отречение Николая в пользу младшего брата Михаила. Далее последовал поспешный отказ последнего от восприятия верховной власти, и та перешла в руки спешно сформированного Временного правительства.

Поразительно, но в считанные дни трёхсотлетняя династия Романовых пала почти без сопротивления. Всё полетело в тартарары. Той России, которую Сергей ощущал душой, любил всем сердцем и, как ему казалось, понимал, вдруг не стало. Осознание утраты породило чувство обречённости. С детства ему запали в память слова одного из преподавателей о том, что для устойчивости какой бы то ни было конструкции необходимо не менее трёх точек опоры. Девиз «За Веру, Царя и Отечество», коему князь с младых ногтей неукоснительно следовал, был как нельзя более сопоставим с означенным правилом. И если веры человека лишить не в силах никто, отечество — также есть скорее состояние души, нежели что-то материальное, то царя, ради которого Сергей и ему подобные на фронте не щадили живота своего, теперь нет. Стало быть, одной точки опоры молодой князь уже лишился, и окончательное обрушение его мировосприятия становилось лишь вопросом времени. Не то чтобы он совсем впал в отчаяние, просто растерялся и по понятным причинам чуть ли не ежечасно терзался вопросом: что дальше? Увы, пытаясь предугадать хотя бы смутные очертания грядущего, ничего кроме пугающей безысходности он впереди не видел.

В немалой степени этому поспособствовало сегодняшнее утреннее происшествие, непосредственным участником которого ему довелось стать. Крестовский — пристанище яхтсменов и состоятельных дачников — находился как бы в Петрограде, но одновременно вне его. Основные события развивались в центре столицы и обитателей острова не затрагивали, но разве можно сидеть в четырёх стенах, когда вокруг творится такое? Невзирая на тревожную и порой даже опасную обстановку, Сергей нет-нет да выбирался в город под разными благовидными предлогами, как-то: встретиться с приятелем или нанести визит престарелой дальней родственнице. На деле же он жаждал быть в курсе событий и наблюдать происходящее собственными глазами, а не питаться слухами.

Вот и нынче молодой человек не смог усидеть дома и отправился в город. Денёк выдался морозный и на удивление солнечный. Невский был полон праздношатающегося народа. В глазах рябило от красных бантов, которые многие, по-видимому в знак сопричастности к свержению ненавистного царизма, навесили себе на грудь. Кое-где отголосками недавних событий шумели ещё митинги, правда, не столь уже многолюдные, как несколькими днями ранее. Под приветственные возгласы зевак и звуки «Марсельезы» по проспекту продефилировал гарнизонный батальон в сопровождении военного оркестра. Словом, несмотря на будний день, здесь царило всеобщее приподнятое настроение. Эту послереволюционную эйфорию можно было сравнить разве что с восторгом, охватившим класс гимназистов, сбежавших с уроков. Главное, удалось улизнуть, а там будь, что будет.

Дабы погасить нарастающее раздражение, он свернул на совсем почти безлюдную Казанскую и пошёл в сторону Гороховой, погружённый в, прямо сказать, невесёлые мысли по поводу происходящего. Из задумчивости его вывели неясный шум и сдавленный женский вскрик, долетевшие из ближайшего проулка. Не раздумывая, Сергей поспешил туда и стал свидетелем безобразной сцены: двое молодчиков разбойного вида грабили молодую девушку. Один, что постарше и покрупнее, зажимал ей рот рукой, угрожая финским ножом. Другой, щуплый, был много моложе. Этот рылся в отобранной у жертвы сумочке.

— Эй, вы там! — громко окликнул их Сергей. — А ну-ка, оставьте её в покое!

Грабители оглянулись на голос. Завидев внезапно появившегося в подворотне офицера, худосочный растерялся и, похоже, струхнул, потому что перестал шарить в сумочке и испуганным взглядом уставился Сергея. Тот, что с ножом, наверняка бывалый уголовник, отреагировал иначе.

— Шёл бы ты своей дорогой, ваше благородие! — нахально посоветовал он, видимо понадеявшись взять незваного заступника на арапа. — А то, неровён час, на перо наскочишь!

При этом громила демонстративно скосил взгляд на «финку» в своей руке. Поняв, что одними словами тут не обойдёшься, и дабы не тратить время на пустую болтовню, Сергей решительно вытащил из кобуры наган и выстрелил в стену поверх головы бандита. Грохот выстрела гулким эхом отозвался в пустоте прохода. Неоперившийся налётчик выронил дамскую сумочку, и его в момент как ветром сдуло — только пятки засверкали. Старший побелел лицом, однако с места не сдвинулся.

— Следующую пулю вгоню тебе между глаз! — с ледяным спокойствием в голосе пообещал Сергей. — Брось нож и убирайся!

Уверовав, наконец, что так всё и будет, бандит отпустил девушку и швырнул нож на землю. После чего, пятясь и злобно посверкивая глазами в сторону Сергея, удалился. В общем, для до смерти перепуганной девушки всё, слава богу, закончилось благополучно. Сергей поднял с земли и вернул бедняжке её сумочку, успокоил, как мог, и проводил до многолюдного Невского проспекта, где та могла чувствовать себя в относительной безопасности. Хотя, о какой безопасности может идти речь, когда в двух шагах от главной улицы столицы едва не ограбили человека, а на стрельбу, почитай, в самом центре города никто даже и внимания-то не обратил.

Ну конечно! До того ли, когда всё ликуют по поводу избавления России-матушки от царя-батюшки! На душе стало ещё горше. Россия в её теперешнем состоянии представилась вдруг Сергею такой вот беспомощной барышней, а краснобантная публика, заполонившая Невский, — бандитами из подворотни, один бог ведает, что способными с нею сделать: ограбить, изнасиловать, уничтожить. И вовсе не обязательно, что в нужный момент поблизости окажется кто-то, кто сумеет своевременно пресечь бесчинство. Разумеется, это всего лишь аллегория, но в его представлении будущее страны рисовалось не иначе как в мрачных тонах…

Только теперь, стоя у окна в оранжерее, Сергей сообразил, что за всеми этими скорбными рассуждениями о судьбах отечества совершенно позабыл кое-то сделать. Война приучила его, фронтовика, каждодневно рискующего жизнью, содержать оружие в исправном состоянии, чтобы в бою не подвело, и коли уж сегодня пришлось вынужденно им воспользоваться, то следовало озаботиться чисткой и смазкой. Собственно говоря, этим он и собирался заняться сразу же по возвращении домой. Более того, сняв портупею и шинель, переложил наган из кобуры в карман форменных брюк, чтобы, придя в свою комнату, обиходить его должным образом. Однако намерение своё он до сих пор так и не исполнил, хоть, день уже начал клониться к вечеру. То одно отвлекало, то другое, словом, запамятовал. А между тем револьвер по-прежнему оттягивал карман галифе.

Почти машинально молодой человек вынул его, и в этот самый момент сзади чуть слышно скрипнула отворяемая дверь. Сергей обернулся. На пороге стоял отец. Несмотря на отнюдь не субтильное телосложение, Сергей Константинович — они с сыном были тёзками — обладал неслышной, поистине кошачьей, лёгкой поступью, так что его внезапное появление в том или ином помещении частенько становилось для домочадцев неожиданностью. Наверняка приход отца и теперь остался бы незамеченным, не выдай его несмазанная своевременно дверная петля. Сейчас в облике Сергея Константиновича ничто не напоминало командующего Кавказской кавалерийской дивизией — в домашней обстановке он предпочитал генеральской форме бархатный халат. Если что-то и выдавало его принадлежность к военной касте, так это — гусарские усы, как любила пошутить его супруга.

Преглупейшее, однако, положение, подумалось Сергею Сергеевичу. Перед обедом они с отцом имели обстоятельный разговор о событиях минувшей недели, до основания потрясших устои империи. Как и следовало ожидать, беседа обернулась банальным выплеском эмоций. Молодой князь был возбуждён до крайности, не скрывал, что находится в состоянии потерянности после так называемой революции, завершившейся отречением государя и превратившей Россию в лодку без руля и без ветрил, которую несёт невесть куда, и сетовал, что в дальнейшем не ждёт ничего доброго. Сергей же Константинович, который и сам не мог пока дать объективной оценки произошедшему, ограничился ни к чему не обязывающим советом сохранять в сложившихся условиях спокойствие и здравомыслие. И вот теперь — извольте полюбоваться! — отец застаёт сына в одном из самых укромных уголков дворца с револьвером в руке. Да он же бог весть что вообразит! Чего доброго, решит, что я в приступе отчаяния стреляться собрался, рассудил штабс-ротмистр.

Сергей Константинович именно так и подумал. Рассуждения его были просты. Сын — твёрдый монархист, патриот и человек долга, — в одночасье лишился того, что на протяжении всей его, сказать прямо, не столь долгой жизни, служило ему, как это не пафосно прозвучит, путеводной нитью, и оказался в тупике. А в подобной ситуации ощущение безысходности и юношеский максимализм вполне могли подтолкнуть Сергея к тому, чтобы свести счёты с жизнью. Устраивать цирк из самоубийства в его намерения не входило, посему, сочтя, что лишение себя жизни — дело глубоко интимное, он пришёл в оранжерею, куда редко кто заглядывал и… Воображение живо дорисовало, очевидцем какой драмы довелось бы стать Сергею Константиновичу, войди он минутой позже.

Однако ему хватило самообладания, воздержаться от резких окриков и душеспасительных наставлений.

— Коли уж ты отца ни в грош не ставишь, так хотя бы пощади матушкины нервы! — не без иронии заметил он. — Представляю, каково ей будет лицезреть твой хладный труп здесь, среди её любимых азалий.

Сергей Константинович разумеется не был уверен, что своим язвительным тоном не усугубит ситуацию, лишь спровоцировав сына на решительные действия. Разумеется, такой риск существовал. Но в определённом смысле подобное циничное поведение было оправдано — на его памяти сарказм многим помогал вновь обрести душевное равновесие.

Понимая, что надо каким-то образом выпутываться из неловкой ситуации, Сергей положил наган на каминную полку и попытался объясниться:

— Но, папа…

Однако Сергей Константинович жестом остановил его. Первым делом он стремительно приблизился к камину и завладел оружием, лишив тем самым, как ему думалось, сына возможности осуществить задуманное, и только после этого дал волю отцовским чувствам и разразился гневной, высокопарной тирадой:

— Изволь взять себя в руки! Осмелюсь напомнить, ты — офицер, а не институтка! Экзальтированным барышням простительно, чуть что травиться стрихнином, тебе же следует держать себя в руках! Не с Романовых Россия пошла, не ими и закончится, а твой долг — отчизну защищать в годину бедствий! Ежели стосковался по стрельбе, возвращайся на фронт. Глядишь под германскими пулями дурные мысли и повыветрятся. А нет, так там по крайности никто тебе не помешает пустить себе пулю в лоб…

— Ты превратно всё истолковал! — перебил родителя Сергей и в подробностях поведал об утреннем инциденте, попутно объяснив, как вышло такое, что отец застал его в оранжерее с револьвером наголо.

Настал черёд Сергея Константиновича испытать неловкость.

— А я было решил… — смущённо пробормотал он.

— И совершенно напрасно, — уверил его сын. — Но в одном ты прав — моё место на фронте. Посему, уведомляю тебя, что завтра же я отбываю в полк.

— Но у тебя же ещё две недели отпуска, — напомнил отец, в недоумении глядя на него. — Да и плечо…

— Рана меня уже почти не тревожит, — возразил на это Сергей. — Попусту же киснуть в столице, беспрестанно гадая куда катится Россия, у меня нет ни малейшего желания. На передовой всё много проще… Ну а здесь, пусть всё идёт так, как идёт.

Сергей Константинович понимающе покивал.

— Пожалуй для тебя это — самое разумное решение, — одобрил он намерение сына: — Только прошу тебя, маме не говори, бога ради, что по своей охоте уезжаешь. Скажи, поступил приказ срочно вернуться в часть. Словом, придумай что-нибудь.

— Разумеется.

В 1915-м Сморгонь — маленький, неприметный белорусский городок — приобрёл вдруг всероссийскую известность. Тот год стал для России годом военных неудач, как политично писалось в газетах. Применение столь обтекаемого определения несомненно имело целью пощадить национальную гордость великороссов. Куда менее щепетильные непосредственные участники боевых действий без околичностей называли произошедшее военной катастрофой, о чём газетчики по понятным причинам предпочитали умалчивать. Неудобная правда состояла в том, что русская армия потерпела на фронте ряд сокрушительных поражений, понесла чудовищные потери и под напором рейхсхеера* оставила Польшу и Литву. Причин тому было множество, начиная с бездарности военачальников и заканчивая отвратительно организованным снабжением. Но, как бы то ни было, а наступление немцев продлилось всё лето и выдохлось лишь осенью.

Так уж вышло, что к сентябрю линия фронта пролегла через Сморгонь и с тех пор не двигалась, хотя, и русские, и немцы неоднократно предпринимали попытки изменить статус-кво. Бои здесь шли страшные. Снарядов и патронов противники не жалели. Счёт убитых и раненых с обеих сторон шёл на тысячи. В русской армии даже гуляла поговорка: кто под Сморгонью не бывал, тот войны не видал. Однако всё было тщетно — заметного успеха не удалось добиться никому. По мере истощения людских ресурсов и боеприпасов, интенсивность боёв постепенно сошла на нет. Противники перешли к так называемой позиционной войне. И очень скоро по обе стороны разделявшей их условной линии возникли лабиринты траншей и ряды проволочных заграждений.

Военные корреспонденты окрестили Сморгонь «мёртвым городом», что полностью соответствовало истине. Спасаясь от войны, жители все до единого покинули свои дома, а сам городок, полностью разрушенный огнём артиллерии, превратился в руины. Прославилась, если конечно можно так выразиться, Сморгонь ещё и тем, что на этом участке фронта германцы неоднократно и весьма результативно применяли химическое оружие — жертвами газовых атак стало немало русских солдат и офицеров.

Летом семнадцатого, в преддверии грядущего наступления на Вильно, сюда, в окрестности стёртого с лица земли городка, перебросили лейб-гвардейский конный полк. И, стало быть, здесь штабс-ротмистру Белосельскому-Белозерскому предстояло по мере сил принять участие в освобождении занятой врагом территории бывшей Российской империи, а ныне Российской республики. Последнее словосочетание неизменно вызывало у Сергея приступ изжоги. Утешало одно — драться он намеревался не за кучку проходимцев, захвативших власть в стране, а за родину, которая, как ты её ни обзови, всё равно таковой для него оставалась.