Лютый

Мирон знал его.

И понимал, что такая передача не означает ни дружбы до гроба, ни обещания помощи.

Просто весть о задержании уже разошлась.

Глеб узнал, где он находится, и передал необходимое.

— Ясно, — сказал Мирон.

Сотрудник ничего не ответил.

Дверь закрылась.

Мирон некоторое время смотрел на пакет.

Потом достал тёплую кофту.

Провёл пальцами по ткани.

В подвале действительно было холодно.

Он надел её, сел обратно и закрыл глаза.

Перед ним вдруг возник Филя.

Живой.

Пьяный.

С широкой металлической улыбкой.

«Лютый , да ты чего загрустил ? Наливай, брат ! »

Мирон открыл глаза.

В комнате никого не было.

Он опустил голову.

И впервые за этот день позволил себе подумать о том, чего не хотел признавать.

Филя больше не придёт.

Не вытащит.

Не позвонит.

Не скажет, что всё порешает.

Теперь Мирону придётся разбираться самому.

За дверью снова загремели ключи.

Он прислушался.

И неожиданно почувствовал, что холод, сопровождавший его последние недели, исчез.

Словно кто-то, долго шедший за ним по пятам, наконец остановился.

И остался ждать.

Мирон ещё не знал, что впереди тринадцать лет.

Не знал, сколько раз будет смотреть на такие же железные двери.

Сколько раз окажется один против людей, которым дана власть над его телом.

Сколько раз подойдёт к смерти так близко, что перестанет её бояться.

И уж тем более не знал, что однажды в темноте увидит зверя, который станет частью его самого.

Пока он был просто двадцатиоднолетним парнем.

Уставшим.

Не до конца протрезвевшим.

С разбитой губой и чужой кофтой на плечах.

Парнем, которого весь город называл Лютым.

А за стеной кто-то повернул ключ.

И началась его настоящая тюрьма .

ГЛАВА 5. ПО ТУ СТОРОНУ ДВЕРИ

Первую ночь Мирон почти не спал.

Не потому, что боялся.

Страх он знал с детства. Тот приходил быстро, обжигал изнутри, заставлял сердце колотиться и руки действовать раньше головы. Так бывало перед драками, когда противников оказывалось больше, чем рассчитывали, или когда человек напротив вдруг лез под куртку, а ты ещё не знал, что он оттуда достанет.

Сейчас всё было иначе.

Страха не было.

Была железная дверь.

И понимание, что открыть её самостоятельно он больше не сможет.

Мирон лежал на узкой лавке, подложив под голову кофту из передачи Глеба. Плечо после задержания ныло так, что он не мог повернуться на левый бок. На бедре наливался тяжёлый синяк, губа распухла, а во рту оставался противный привкус крови.

За стеной кто-то кашлял.

Долго, надрывно, будто пытался вывернуть лёгкие наружу.

Потом попросил воды.

Ему никто не ответил.

Мирон смотрел в потолок.

Там расползалось жёлтое пятно от старой протечки. По краям оно напоминало карту неизвестной страны.

Он пытался вспомнить, что делал ровно сутки назад.

Кажется, пил кофе в «Причале».

Артур сидел возле окна.

Клык стоял у стойки.

Кто-то рассказывал очередную глупость.

Потом распахнулись двери.

И мир кончился.

Не постепенно, не после долгих размышлений.

В одну секунду.

Мирон повернулся на бок, поморщился от боли и закрыл глаза.

Он не строил планов побега.

Не рассчитывал, что Филя всё уладит. Фили больше не было.

Не ждал, что утром придёт знакомый человек и скажет, будто произошла ошибка.

Ошибки не было.

За ним пришли осознанно.

Давно готовились.

И теперь вряд ли отпустят просто так.

— Ну что, Лютый, — негромко сказал он самому себе. — Приехали.

Ответом стал далёкий лязг ключей.

Мирон прислушался.

Звук показался знакомым.

Слишком знакомым.

Он слышал его раньше.

Во сне.

Ещё мальчишкой.

Первый допрос начался почти вежливо.

Следователь Мартынов оказался мужчиной лет сорока пяти, с аккуратно подстриженными усами, уставшими глазами и привычкой медленно постукивать ручкой по столу.

Перед ним лежали папки.

Много папок.

Мирон отметил это сразу.

Дело готовили давно.

— Присаживайся, — сказал Мартынов.

Мирон сел.

— Как самочувствие?

— Отличное. Курорт у вас замечательный.

Следователь не улыбнулся.

— Слышал, ты острый на язык.

— Бывает.

— А ещё слышал, что ты у нас Лютый.

— У вас не знаю.

Мартынов открыл первую папку.

— Костина помнишь?

Мирон промолчал.

— Торговец. Магазин одежды. Ему возле торговой точки челюсть сломали. Несколько зубов выбили.

— И?

— Он утверждает, что это сделал ты.

— Много чего люди утверждают.

— Значит, отрицаешь?

— Я говорю, что не знаю, о чём речь.

Мартынов перевернул страницу.

— А вот ещё потерпевший. А вот свидетель. А вот заявление о вымогательстве.

Он раскладывал бумаги медленно, словно показывал карты перед игрой.

— Ты понимаешь, что у нас здесь?

— Бумаги.

— У нас здесь организованная преступная группа. С вымогательствами, нападениями, побоями и целой толпой потерпевших.

Мирон молчал.

— Филя был организатором.

При упоминании Фили Мирон поднял глаза.

— Не трогай его.

— Почему?

— Потому что его нет.

— Вот именно. Его нет. А ты есть.

Мартынов откинулся на спинку стула.

— Тебе двадцать один год. Ты можешь сейчас помочь следствию, объяснить, кто отдавал распоряжения, кто собирал деньги. Твоё сотрудничество будет учтено.

— Мне нечего объяснять.

— Ты молодой парень. Подумай о будущем.

Мирон посмотрел на дверь.

— Вы меня для этого позвали?

— Для чего?

— О будущем поговорить?

Следователь перестал постукивать ручкой.

— Лютый, ты не в своём кабаке. Здесь твою наглость терпеть никто не обязан.

— Так не терпите.

Мартынов долго смотрел на него.

Потом закрыл папку.

— Хорошо. Значит, будем разговаривать по-другому.

По-другому начали разговаривать через несколько дней.

Мирона вывели из камеры после обеда.

Он решил, что снова поведут к Мартынову.

Но свернули в другой коридор.

Там пахло сыростью, дешёвым табаком и какой-то резкой химией.

За одной из дверей громко работал телевизор.

Конвоир остановился.

Постучал.

— Привёл.

Изнутри ответили:

— Заводи.

В кабинете находились двое мужчин.

Один сидел за столом.

Другой стоял у окна.

Ни папок, ни протокола перед ними не было.

— Ну здравствуй, Лютый, — сказал тот, что сидел. — Наслышаны.

Мирон посмотрел на него.

— Рад за вас.

Мужчина усмехнулся.

— Шутник.

Он достал сигарету.

Закурил.

— Давай без цирка. Кто собирал деньги с торговцев?

Мирон молчал.

— Кто ездил к Костину?

Молчание.

— Кто Рыжего убрал?

Мирон поднял голову.

— Откуда мне знать?

— А кому знать? Ты же у нас всё решал.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Мужчина медленно выдохнул дым.

— Слушай, пацан. Ты, кажется, не понял, куда попал.

— Понял.

— Нет. Не понял.

Он встал.

Подошёл ближе.

— На воле ты мог из себя кого угодно строить. Здесь всё иначе. Здесь мы будем решать, когда тебе спать, когда есть и когда разговаривать.

Мирон посмотрел ему в глаза.

— Закончили?

Улыбка с лица оперативника исчезла.

— Сейчас начнём.

Дверь за спиной Мирона закрылась.

Щёлкнул замок.

Телевизор сделали громче.

Когда его вернули, в камере уже погасили основной свет.

Мирон вошёл сам.

Сделал три шага.

И остановился.

Сокамерник, сидевший у стола, поднял голову.

— Ты чего?

Мирон попытался ответить, но не смог нормально вдохнуть.

Он опёрся ладонью о стену.

Всё тело болело так, словно его долго и методично разбирали на части, а потом собрали неправильно.

Ноги держали плохо.

Плечи почти не двигались.

Под рубашкой горела кожа.

Он сделал ещё шаг к шконке.

Попытался поднять ногу.

Не получилось.

— Эй, Лютый…

Мирон стиснул зубы.

— Не трогай.

— Да ты же сейчас упадёшь.

— Сказал, не трогай.

Он ухватился за край нижней шконки.

Подтянулся.

Перед глазами потемнело.

Руки разжались.

Мирон тяжело опустился на пол.

Некоторое время сидел, прижавшись спиной к металлической раме.

Никто не смеялся.

Один из заключённых молча подвинул к нему кружку с водой.

Мирон посмотрел на неё.

— Моя в вещах.

Мужчина ничего не сказал.

Достал его кружку.

Налил воды.

Поставил рядом.

Мирон потянулся.

Пальцы дрожали.

Он сделал несколько маленьких глотков.

Вода показалась ледяной.

— Медика звать? — спросили сверху.

Мирон хотел отказаться.

Потом понял, что не сможет даже самостоятельно снять рубашку.

— Зови.

Пока ждали сотрудника, он сидел на полу.

Ткань рубашки местами прилипла к повреждённой коже.

Каждое движение отдавалось болью в рёбрах.

Лицо распухло.

На теле почти не осталось места, к которому можно было бы прикоснуться без боли.

И самое страшное заключалось не в этом.

Мирон понимал: завтра его могут снова вызвать.

И снова потребовать тех же показаний.

Медицинский работник осмотрел его бегло.

Спросил, где болит.

Мирон усмехнулся.

— Проще спросить, где не болит.

Тот нахмурился.

— Дышать можешь?

— Как видишь.

— Голова кружится?

— Да.

Ему измерили давление, проверили состояние, записали жалобы.

О причине травм разговор получился коротким.

— Откуда повреждения?

Мирон посмотрел на сотрудника, стоявшего возле двери.

Потом на медика.

— Сами не знаете?

Ответа не последовало.

Позднее он ещё не раз поймёт, что между вопросом, записанным в медицинской бумаге, и тем, что произошло на самом деле, может лежать целая пропасть.

Ночью поднялась температура.

Мирона то знобило, то бросало в жар.

Он лежал на нижней шконке, которую ему уступили, и пытался дышать неглубоко.

В какой-то момент звуки камеры начали отдаляться.

Чей-то кашель.

Шорох одеяла.

Стук кружки о стол.

Всё это уходило куда-то далеко.

Мирону показалось, что он снова лежит в больнице.

Маленький.

Семилетний.

И не может открыть глаза.

Возле кровати кто-то сидел.

Он слышал тихий шелест.

Будто женщина перебирала сухие травы.

Потом почувствовал запах.

Не больничный.

Не тюремный.

Сырая земля.

Тёмная вода.

Листья, которые всю осень пролежали под снегом.

Мирон попытался повернуть голову.

У стены стояла женщина.

Высокая.

В длинной тёмной одежде.

Лицо скрывалось там, где должен был падать свет.

Он не мог понять, старая она или молодая.

Не мог даже сказать, действительно ли видит её.

Женщина не двигалась.

А потом прозвучал голос.

Не громче дыхания.

— Не всё , что в тебе умирает , нужно спасать.

Мирон резко открыл глаза.

Возле стены никого не было.

Сосед спал, отвернувшись к стене.

Под потолком тускло горела лампа.

Мирон приподнялся на локте.

От боли его едва не вывернуло.

Он снова лёг.

Закрыл глаза.

И ещё несколько секунд чувствовал запах мокрой земли.

Следствие продолжалось.

Мирона вызывали снова.

И снова.

Иногда оперативники ограничивались угрозами.

Иногда он возвращался с новыми травмами.

Бывали дни, когда его часами держали в ожидании, а потом отправляли обратно, даже не задав вопроса.

Бывали ночи, когда он просыпался от звука шагов и не сразу понимал, пришли за ним или за соседом.

Он перестал считать допросы.

Перестал спрашивать, когда всё закончится.

И почти перестал огрызаться.

Это изменение заметили.

Однажды Мартынов внимательно посмотрел на него и сказал:

— Поумнел, что ли?

Мирон молчал.

— Раньше на каждый вопрос десять слов выдавал. Теперь сидишь тихо.

— Вопросы те же.

— А ответы?

— Те же.

Следователь вздохнул.

— Тебя не переубедить?

— Нет.

— Даже если остальные всё подтвердят?

Мирон посмотрел на него.

— Тогда зачем я вам нужен?

Мартынов захлопнул папку.

Он решил, что парень наконец устал.

И в чём-то был прав.

Мирон действительно устал.

Только усталость не сделала его покорным.

Она изменила направление его злости.

На свободе он бросался на человека за неосторожное слово.

Теперь мог десять раз обдумать ответ.

Раньше любое унижение требовало немедленной расплаты.

Теперь он начал различать унижение и ловушку.

Он всё ещё ненавидел тех, кто причинял ему боль.

Но больше не собирался доставлять им удовольствие своей беспомощной яростью.

Никто не видел, сколько сил уходило на это молчание.

Первые месяцы Мирон думал, что Артур сидит где-то в другом изоляторе.

Во время задержания тот был в «Причале».

Его тоже уложили на пол.

Его тоже вывели.

Мирон видел это собственными глазами.

Поэтому, когда Артур перестал появляться даже в разговорах, он решил, что их просто держат отдельно.

Потом услышал другое.

— Кравцов-то гуляет, — сказал однажды человек, недавно доставленный из города.

Мирон поднял голову.

— Какой Кравцов?

— Артур. На машине вчера видел.

— Ты не путаешь?

— Да чего мне путать? Сам за рулём сидел.

Мирон долго смотрел на говорившего.

— Когда видел?

— Позавчера.

— Где?

Тот назвал улицу.

Мирон больше ничего не спросил.

Вечером он лежал на шконке и смотрел в потолок.

Артур на свободе.

Артур ездит по городу.

Артур, которого забирали вместе с ними.

Он пытался найти объяснение.

Отпустили под подписку.

Не хватило доказательств.

Оформлен по другому эпизоду.

Вариантов было много.

Но ни один не нравился.

Через несколько дней Мартынов сам положил перед ним документ.

— Ознакомься.

Мирон посмотрел на первую страницу.

Протокол допроса свидетеля.

Ниже стояло имя.

Артур Кравцов.

Мирон прочитал его дважды.

Потом поднял глаза.

— Свидетеля?

— Именно.

— Артур у вас свидетель?

— Внимательно читай.

Мирон снова опустил взгляд.

Он читал медленно.

Сначала показания касались общих вещей.

Знакомств.

Встреч.

Поездок.

Затем пошли подробности.

Кто находился в «Причале» в определённые дни.

Кому передавали деньги.

Какие разговоры велись за закрытыми дверями.

Кто приезжал к Филе.

И несколько эпизодов, о которых Артур мог знать только потому, что Мирон сам ему рассказывал.

Мирон почувствовал, как внутри поднимается что-то горячее.

Не обычная злость.

Что-то гораздо хуже.

Он дочитал страницу.

Перевернул.

Там были новые подробности.

Некоторые соответствовали действительности.

Другие выглядели так, будто Артур аккуратно убрал из истории самого себя, оставив Мирона на его месте.

Мирон положил листы на стол.

— Он где?

Мартынов посмотрел на него.

— Кто?

— Кравцов.

— Тебе зачем?

— Спросил, где он.

— На свободе.

Мирон кивнул.

Медленно.

— Понятно.

Следователь подался вперёд.

— Вот видишь. Человек решил не губить себе жизнь. Рассказал, что знает.

Мирон смотрел на бумаги.

— Он участвовал во всём этом.

— Его процессуальное положение определено материалами дела.

— Он участвовал, — повторил Мирон.

— Ты лучше о себе подумай.

Мирон поднял глаза.

— Сколько он вам заплатил?

Мартынов изменился в лице.

— Следи за словами.

— Сколько?

— Я не собираюсь выслушивать твои фантазии.

Мирон усмехнулся.

Впервые за долгое время по-настоящему страшно.

Без веселья.

— Конечно.

Он посмотрел на протокол.

— Свидетель, значит.

— У тебя есть замечания к показаниям?

— Есть.

— Какие?

Мирон наклонился к столу.

— Он предатель.

Мартынов взял ручку.

— Это к существу дела не относится.

— А я не про ваше дело.

В тот день Мирон впервые попросил вернуть его в камеру раньше.

Не потому, что хотел уйти от вопросов.

Он боялся заговорить.

Боялся произнести вслух всё, что происходило в голове.

Потому что впервые за месяцы следствия ему действительно хотелось убить человека.

Не избить.

Не наказать.

Не заставить просить прощения.

Убить.

Артура.

Человека, который сидел с ним за одним столом.

Пил с ним.

Смеялся над Филиными шутками.

Знал его привычки.

Знал, кому он доверяет.

И всё это время, возможно, уже искал способ сохранить собственную шкуру.

Мирон вспоминал последние недели на свободе.

Конверт.

Фотографию Клыка и Беса.

Исчезновение Рыжего.

Странные разговоры Артура.

Его сообщения о встречах Корня с людьми Грома.

То, как он иногда слишком быстро находил ответы.

И то, как легко исчезал из комнаты в нужный момент.

Каждое воспоминание теперь выглядело иначе.

Мирон не знал, причастен ли Артур к тем событиям.

Не знал, когда тот начал говорить со следствием.

Не знал, был ли он источником сведений ещё при жизни Фили.

Но больше не мог перестать об этом думать.

Самым мучительным оказался один вопрос.

А Филя ?

Мог ли Артур знать что-нибудь о его смерти?

Мог ли промолчать?