Дурацкое имя, или Мне дали имя демона

Варя замолчала, глядя на чай.

— Забыли они, кто мы такие, Селя. В советских служащих заигрались. Но дело сделано. Осколок у нас. А дочка её во Владивосток укатила, ищи теперь её. Точно Ковен не собрать.

Вечером они с бабкой вернули на место четвёртый осколок, который та забрала у Матрёны.

А завтра у Секлетиньи был первый экзамен.

Глава 12

Экзаменационная пора обрушилась на школу удушливой жарой.

Для советских школьников выпускные экзамены были концом света. Для Анны, когда-то ворочавшей миллионными контрактами и проводившей жёсткие слияния компаний, это был всего лишь квест на списывание.

Первым стояло сочинение по литературе.

Марья Петровна с торжественным видом вскрыла конверт с темами. Секлетинья пробежалась глазами по доске, где мелом выводили названия: «Образ коммуниста в романе Шолохова Поднятая целина“», «Тема родины в лирике Есенина». Она усмехнулась: корпоративный пиар и умение лить воду в презентациях для инвесторов подходили здесь идеально. Выбрала Шолохова. Детали романа Анна помнила плохо, зато прекрасно знала, как строится пропагандистский текст. Выдав три страницы идеального, идеологически выверенного художественного бреда про «неуклонную волю к коллективизации» и «светлое будущее пролетариата», она сдала работу первой, оставив Ленку Круглову в предынфарктном состоянии.

Потом была письменная математика — алгебра и геометрия в один день. Четыре часа чистого мучения: интегралы, логарифмы, тригонометрические уравнения, всё в одной куче. Здесь корпоративный опыт не помогал, зато сработали старые добрые шпаргалки. Секлетинья нагло задрала подол коричневого школьного платья, к которому вчера пришила потайные кармашки, и аккуратно извлекла нужный листок с решением. Главное — не шуршать бумагой, пока комиссия пялится в окно.

Но озарение настигло её на устном экзамене по географии.

Кабинет, залитый солнцем. На стене — огромная политическая карта мира. СССР раскинулся на ней необъятным розовым пятном, от Чукотки до Карпат. Секлетинья вытянула билет: «Экономико-географическая характеристика Уральского экономического района».

Она стояла у карты с длинной деревянной указкой, механически водила ею по Уральским горам, рассказывая про Магнитогорский металлургический комбинат и запасы руды, а в голове крутились совсем другие мысли. Механизм выживания кризис-менеджера включился на полную мощность.

«Ладно, школу я закончу, — думала она, рассказывая комиссии про выплавку чугуна. — А дальше что? Куда поступать?»

Она топ-менеджер. Акула бизнеса. Но на дворе 1986 год. Слова «менеджмент» в Советском Союзе не существует — это ругательство из мира загнивающего капитализма. Здесь есть факультеты «Экономики и организации управления». Но чем там управлять? Социалистической собственностью? Зубрить решения пленумов ЦК КПСС, основы Госплана и принципы распределения путёвок в профкоме? Изучать экономику заводов, которые через пять лет встанут?

«На кой чёрт мне это надо? — Селя едва не ткнула указкой мимо Свердловска. — Пять лет жизни за науку, которая умрёт вместе с этой розовой страной на карте?»

«Может, юриспруденция? Юридический факультет МГУ или хотя бы ВЮЗИ».

Но и тут засада. Она помнила историю: в 1991 году Советский Союз рухнет. Нынешние кодексы РСФСР, все эти советские ГОСТы, законы о спекуляции и тунеядстве — всё это полетит в мусорную корзину. Конституция изменится. Законы перепишут с нуля. Учить то, что завтра станет макулатурой?

«Куда податься бедной попаданке с мозгами акулы капитализма?»

Алевтина Петровна одобрительно кивала, слушая про тяжёлое машиностроение, а Секлетинья смотрела на карту и вдруг прищурилась.

«Стоп. 1986 год. Перестройка уже идёт. Впереди — закон о кооперации, впереди — дикие девяностые, ваучеры, приватизация, малиновые пиджаки и передел собственности. Законы изменятся, да. Но понимание того, как работает система права, как находить в ней дыры, как оформлять сделки, когда страна погрузится в правовой хаос, — это останется».

Рыночных отношений ещё нет, но они стоят на пороге. И когда эта махина рухнет, победят не те, кто учил основы управления соцсобственностью. Победят те, кто будет знать, как юридически грамотно эту собственность отжать и легализовать. Те, кто умеет читать между строк кодексов.

«Решено, — Анна внутри Секлетиньи холодно улыбнулась. — Иду на юридический. Законы поменяются, а умение ими крутить пригодится всегда. Когда Союз развалится, я буду во всеоружии. К тому времени как раз получу диплом».

— Прекрасный ответ, Секлетинья, — голос директора вырвал её из раздумий. — Садись, пять. Только почему ты улыбаешься? Экономика Урала — тема серьёзная.

— Я просто очень рада успехам нашей тяжёлой промышленности, Виктор Степанович, — опустила глаза Секлетинья, сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.

Она вышла из кабинета в гулкий коридор. В кармане формы лежало зеркальце — напоминание о том, что, кроме Гражданского кодекса, ей предстоит разбираться ещё и с демонами Нижнего мира, которых бабка упорно звала чертями. Но теперь у неё был план. А для Анны хороший план — это уже половина победы.

***

Как только портфель не лопнул — из него лезли перевязанные шпагатом книжки. Экзамены закончились, и она побежала в библиотеку сдавать учебники. Впереди маячил выпускной.

Глава 13

Спортивный зал был украшен шарами и искусственными цветами. В центре — площадка, освобождённая от матов. Оркестр — учитель музыки на саксофоне, рыжий физик на баяне и девятиклассник Вадик на барабанах — заиграл вальс.

Секлетинья вошла не сразу. Постояла в дверях, собираясь с духом. А когда вошла — одноклассники обернулись.

Она поймала изумлённый взгляд Сомова. Он стоял у стены, сложив руки на груди, в своей «варёной» джинсе и белой рубашке. Усмешка, которая обычно жила на его лице, исчезла.

— Потанцуем? — спросила Секлетинья, протягивая руку.

Сомов моргнул, открыл рот, закрыл.

— Я… ну, давай, — удивился он.

Она вложила руку в его ладонь, и он повёл её в вальсе.

Все смотрели. Девчонки — с завистью, мальчики — с изумлением, учителя — с недоумением: «Сама пригласила парня? Никакой скромности у нынешних девиц».

Вокруг кружились пары, шуршали накрахмаленные подолы. Но все краем глаза следили за Сомовым и Секлетиньей. Она плыла уверенно, не сбиваясь. Он — впервые в жизни — не пытался казаться крутым, просто смотрел на неё и улыбался.

Когда музыка стихла, зал разразился аплодисментами. Вовка Морозов присвистнул. Игорь Белов, красный как рак, опустил глаза.

К ней подлетела Катька Свиридова:

— Секлетинья, ты чего это? Я смотрю, ты больно смелая стала, как прыщи прошли?

— И что? — ответила Секлетинья. И добавила, чуть склонив голову: — Самой слабо.

— Ой, не слушай ее. Она завидует. Лучше скажи, где ты так научилась вальсировать? Не замечала я у тебя тягу к танцам, — удивилась Ленка.

Секлетинья промолчала. А Анна вспоминала занятия бальными танцами в подростковом клубе в нулевых. Этого никто из присутствующих знать не мог.

– Можно я тебя провожу домой, – предложил, подошедший в конце вечера, Сомов.

– Ведьма, – огрызнулась Свиридова, подслушав их разговор.

– Сама дура, – заступилась за подругу Круглова.

– Конечно, – ответила Секлетинья и еле сдержалась чтобы не показать Кате средний палец, все равно не поймёт.

***

Секлетинья стояла у родного подъезда, прижимая к груди букет — три гладиолуса, перевязанные розовой атласной ленточкой.

– Не знала, что в это время можно найти цветы, – удивилась она.

– Это моя соседка, она часто торгует цветами поздно вечером, наверное, чтобы милиционеры не поймали.

– Ясно.

«Да уж, скоро бабульки не только семечками и астрами будут торговать, а еще отстегивать ментам за место».

Секлетинья переступила с ноги на ногу. Белые туфли натёрли ноги, но боль уже притупилась. Она посмотрела на тёмное небо, где за облаками угадывалась луна — большая, полная.

— Я, это, пойду, — стушевался Сомов.

— Ага, иди.

— Может, ещё увидимся?

— Увидимся, если будешь поступать на юридический.

— Не, я так, чего-нибудь попроще. На юридический вроде Белов собрался.

— Пока, Сережа, — Секлетинья зашла в подъезд. Она ждала прощальный поцелуй, хотя бы в щеку, но, Сомов в последний момент стушевался и ушел.

***

Дома пахло валерьянкой. Бабка сидела на табурете за столом — шаль на плечах, сумка на полу, пустая. Лицо серое, губы поджаты так, что вот-вот треснут.

Секлетинья замерла в дверях с гладиолусами в руках.

— Вернулась? — бабка оглядела внучку с ног до головы, но радости в голосе не было ни на копейку. — Ну и ладно. А я это… пока ты там свои вальсы кружила, к Дашке съездила. — Она тяжело вздохнула и потянулась к чашке с водой. — И лучше бы не ездила.

— Не отдала? — Секлетинья поставила цветы в банку и присела напротив.

— Куда там. — Бабка нахмурила брови. — Явилась я к ней на рынок, значит. Мясной ряд, дух такой, что хоть святых выноси: зелень вялая, овощи подгнившие, народу — как селёдки в бочке. Ни на картошку ихнюю, ни на консервы дефицитные не смотрела. Люди, правда, сами расступались — чуют, видать, что под руку мне лучше не лезть.

Она перевела дыхание.

— Цветочный ряд у них в самом конце ютится. Гляжу — стоит Дарья за прилавком, пионы перебирает. Я к ней: «Здравствуй, Даша». Она как вздрогнет! Цветок выронила, глаза подняла — бледная вся. «Варвара Николаевна…» — выдохнула. «Знала, — говорит, — что придёшь».

Тут бабка фыркнула и махнула рукой.

— И что ты думаешь? Говорю: «Дарья, осколок отдавай. Собирать надо зеркало. Пришло время». А она… — Бабка задохнулась от возмущения и хлопнула ладонью по столу. — А она мне: «Нет».

Секлетинья подняла брови.

— Как — нет?

— Вот так! Глаза вытаращила и стоит на своём: «Не отдам». Я ей объясняю по-хорошему: Дарья, ты ж Хранительница, ты ж Ковену клялась, когда в круг вставала. А она мне: «Какой теперь Ковен, Варвара Николаевна? Ковена нет».

Бабка замолчала, посмотрела на свои узловатые руки.

— Я ей про Разлом говорю. Про то, что если осколки не собрать — черти наверх полезут, всех сожрут, и её, дуру, первой. А она мне: «Не пугайте. До сих пор не вылезли. И дальше не вылезут». Старая, глупая, напуганная дура.

— Она тоже его продала?

— Неее, говорит: «Капитолина в Разломе сгинула. И ты хочешь, чтобы я так же? А Ирку я на кого оставлю».

Она помолчала и добавила, уже спокойнее:

— Я у неё час под прилавком простояла. Ругалась, просила, грозила. Говорит: «У меня он в подсобке, дома. И я тебе его не отдам, Варвара Николаевна. Иди, откуда пришла, и не позорь меня перед людьми».

Секлетинья облокотилась на стол, подпёрла щёку рукой.

— Бабушка, а мы вообще одни такие? Или где-то ещё есть Хранители?

— Знаешь, Селечка, — начала она. — Мне на этот вопрос отвечала ещё моя бабка Аглая. Порталы-то не только у нас стоят. Есть Хранители на Западе. Есть в Штатах. Только вот беда: там ведьмы кончились. Инквизиторы кого сожгли, кого в реке утопили. И кто, ты думаешь, выжил?

— Колдуны, — предположила Секлетинья.

— Ведьмаки, — кивнула бабка. — Остались одни мужики, живучие.

— И что они? Справляются?

— Справляются, наверное, — бабка пожала плечами. — У них там свои порталы.

— Ладно, — перевела она разговор. — С Дарьей надо что то делать.

Бабка подняла на неё усталые глаза.

— Я не знаю, Селечка. — Может через Ирку попробовать?

Она поднялась, кряхтя, и направилась к своей комнате. У двери обернулась:

— Завтра поговорим.

Глава 14

Секлетинья проснулась оттого, что солнце било прямо в глаза. Голова гудела от тяжёлых мыслей.

Она села на кровати, потёрла лицо ладонями. За окном уже вовсю гремели трамваи, где-то во дворе орала радиола.

— Селя! Вставай давай! — донеслось с кухни. — К Ульяне поедем!

Она натянула хлопчатобумажное платье с маками, сунула ноги в стоптанные туфли и они вышли на улицу.

— Чувствую, как затягивается Разлом. Но этого мало: нам надо поговорить со старыми ведьмами. Пора собирать Ковен, – говорила Варвара сворачивая на остановку.

Они поехали на Арбат — набитым троллейбусом, потом пешком через переулки. Усадьба Поливанова стояла в Денежном переулке — особняк с мезонином и яблоневым садом. На калитке была нарисована руна. Бабка провела пальцем какой-то знак, и калитка открылась. Они прошли внутрь, поднялись на крыльцо.

Ульяна сидела в кресле-качалке, укутанная в ажурную шаль. Перед ней на столике, покрытом скатертью с бахромой, пузатился самовар, электрический. Рядом — вазочка с баранками, сахарница, блюдечко с вареньем и чашки с золотым ободком.

— А, Варвара, пришла, — Ульяна приоткрыла глаза. Голос у неё был тихий, с хрипотцой, но взгляд — цепкий, ясный. — И внучку привела. Садитесь, чай будем пить. Малиновое варенье есть, сама варила.

Варвара тяжело опустилась на стул, крякнув. Секлетинья села рядом, положив ладони на колени, как примерная ученица.

— Ну, рассказывайте, — сказала Ульяна, разливая чай — тёмный, крепкий, пахучий. — Мы с тобой, Варя, когда последний раз виделись? Года два назад, поди.

— Три, — напомнила Варвара. — Ты тогда ещё на ноги жаловалась. С тех пор не встаёшь?

— Встаю, когда надо. Реже, чем хотелось бы. Но встаю. Куда мне, старой, без ног-то? Тени не ждут.

Она отхлебнула чай, поставила чашку на блюдце и уставилась на Секлетинью долгим, изучающим взглядом.

— Похорошела, — сказала старая ведьма. — Когда я её в последний раз видела — худая, бледная, как поганка, косички в разные стороны. А сейчас — расцвела. Видать, в силу вошла. Варя, ты с ней занимаешься?

— Пришлось. Жизнь заставила. Да она, похоже, записи моей бабки Аглаи нашла. В прошлый раз умудрилась обряд вызова Стража провести. Так память потеряла — я её еле в себя привела. Да и нынче что-то опять учудила и не сознаётся. Даже имя своё забыла, скандал мне учинила: почему, мол, меня так назвали. Но ничего, сейчас в силу войдёт и больше память терять не станет. Главное, чтобы за нити до поры до времени не хваталась.

— Это хорошо, что ты её учишь. Потому что знания ей понадобятся.

Ульяна отставила чашку и глянула в окно, где за мутными стёклами веранды синело небо.

– Неспокойно мне, Уля, перемены грядут, и не к лучшему. Страж тоже торопит закрыть Разлом, видать и в Межмирье не все ладно. Демоны зашевелились, а они просто так нос совать к нам не будут. Знать не к добру все перемены идут.

— Значит, так, девки. Давайте перекличку делать. Кто жив, кто болен, кто в силе, а кто уже на том свете жарится. Варвара, ты из старых кого видела?

Старуха помолчала, перебирая в памяти.

— Из старых — я да ты. Матрёна в отказ идёт, видеть никого не желает. Феврония держится ещё, да недолго ей осталось. Дарья на Даниловском цветами торгует, осколок мне не отдала, боится, что её в портал утащит, как Капу. Степанида в Кащенко обжилась. Аграфена померла.

Ульяна кивнула:

— У меня тоже осколок заберёте.

— А из молодых?

— Из молодых, — бабка вздохнула. — Клавдия, Аграфенина внучка, в церковь ходит, молится. Настя, дочка Феврониина, в науку ударилась и Гальку к этому же принуждает. Да Людка с Оксанкой, внучкой Матрёниной, во Владивостоке живут. У Дарьи Ирка непосвящённая ходит, а время пришло.

Ульяна обернулась в сторону двери и позвала:

— Олеся! Иди сюда, детка.

Из соседней комнаты вышла девушка — ровесница Сели, высокая, русоволосая, с двумя косами, перекинутыми на грудь. Глаза у неё были большие, серые, настороженные. Олеся остановилась в дверях, разглядывая гостей.

— Не бойся, — сказала Ульяна. — Это свои. Варвара, внучка её — Селечка. Вот, знакомьтесь. Вам вместе Ковен восстанавливать.

Олеся шагнула вперёд, протянула руку. Секлетинья пожала — ладонь у девушки была тёплая, уверенная.

— Привет, — сказала Секлетинья.

— Привет, — ответила та и улыбнулась.

Ульяна разлила ещё чаю.

— Значит, так, — подвела она черту. — Из старых — мы двое. Дарью и Матрёну в расчёт не берём. Из молодых, кто в столице, — Селя, Ирка и Олеся. Пятеро нас всего. Два старых корня и три молодых побега. Негусто.

— Мало, — проворчала Варвара.

— Мало, — согласилась Ульяна. — Надо бы Февронию попросить, пусть внучку вызовет к себе, для пригляда. Раз уж она плоха, разве ж Настя откажет в такой малости?

— Пока та приедет, пока Феврония её обучит, — долго это, — возразила бабка.

— А что делать. Надо Разлом закрывать.

Она подняла чашку с чаем, словно чокаясь:

— За нас, девки. За Ковен.

***

Ульяна отставила пустую чашку и кивнула на принесенный из тайника осколок.

— Забирай, Селя. И Олесю с Иркой с собой возьми. Пусть посмотрят на зеркало да пятый осколок сами на место поставят. Им к силе привыкать надо.

Олеся кивнула, быстро сбегала в соседнюю комнату за кофтой, и уже через десять минут они вдвоём шагали к остановке.

Варвара увязалась за ними. Да и с Дарьей поговорить было нужно. А то припрутся две салаги — и что они скажут? «Пошли, мол, Ирка, с нами осколок ставить». Вот и поехала бабка с Дарьей договариваться.

Глава 15

— Ну коли Ирку учить начну, то пусть она меня и заменит в Ковене. Она знает про нас. Прошлым летом Ирка сама пришла и сказала: «Я вижу тени, бабушка».

— А толку? Ирка знает про Ковен, но заговоры и заклинания ещё не учила, — возразила Варвара.

— Время не пришло — она девятый только закончила. Да и характер у неё не сахар. Сила есть, а мудрости нет — она же упёртая: сразу в драку лезет, а потом думает, — оправдывалась Дарья.

— Как будто у тебя ума много. Осколок-то отдашь?

— Отдам, только осторожнее там, это вам не игрушки. Селя вон сиротой осталась.

— Так и у Ирины отец погиб, — напомнила Варвара.

Секлетинья усмехнулась, слушая их перебранку, и вспоминая, как сама схватила нить.

— Познакомиться с вашей внучкой можно? – спросила она.

— В саду Ирка.

***

Девчонки вышли в сад. Ирка сидела на корточках под яблоней и, когда они подошли, подняла голову — резко, как зверёк, почуявший интерес.

Секлетинья разглядела её: черноглазая, черноволосая, с короткой, неровно подстриженной чёлкой — явно сама себя стригла, ножницами, не глядя в зеркало. Худая, как уличный котёнок. Кожа бледная, на скуле — свежая царапина: то ли веткой оцарапалась, то ли с кем-то подралась. На Ирке были выцветшие трико, закатанные до колен, и безразмерная мужская фланелевая рубашка, из расстёгнутого ворота которой торчала майка. На ногах — старые кеды, перемотанные синей изолентой. Один шнурок развязан.

— Чего уставилась? — спросила Ирка без приветствия, в упор глядя на Секлетинью.

Голос у неё был низкий, чуть хрипловатый — не по возрасту. Ирка смотрела исподлобья, но в глазах горело жгучее любопытство. Она разглядывала Секлетинью так же пристально, как та — Ирку.

— Ты Ирка?

— Ну, Ирка. А ты Секлетинья, что ли? Бабка говорила, у тебя старинное имя.

— Да.

— Дурацкое имя, — фыркнула Ирка. Потом помолчала, прищурилась и вдруг улыбнулась — озорно, по-мальчишески, открыто. — Ладно, не злись. Нормальное имя. Просто длинное. Я бы тебя Секлетой звала. Не против?

— Зови Селей.

— Селей? — Ирка хмыкнула. — Ну ладно. Пойдёмте, а то стоите как на линейке.

Они подошли к скамейке. Секлетинья села. Олеся пристроилась рядом, поджав ноги.

Некоторое время молчали. Ирка ковыряла палкой землю, потом подняла на Секлетинью свои чёрные глазищи:

— Ты правда тени видишь?

— Правда.

— А ты? — обернулась она к Олесе.

— Да. Раньше думала — казалось. А теперь знаю, что это за твари.

Ирка кивнула, будто услышала подтверждение чему-то, что и сама подозревала:

— Я думала, все видят. А потом оказалось — нет. Бабка говорит, это дар дочерям Ковена. Я сначала обрадовалась, решила: круто — видеть то, что другие не видят. А потом поняла: видеть — это полдела. Надо знать, как их обратно, в их мир, отправлять.

— Выучишь заговоры и заклинания — и все вместе мы загоним их в Нижний мир.

— Бабка говорит: «Рано, мол, не готова». А когда я буду готова? Когда тени меня сожрут?

Она сказала это с обидой. Палка в её руках хрустнула — переломилась пополам. Ирка отбросила обломки и вытерла руки о штаны.

— Ты, смотрю, уже в деле, — продолжала она, кивнув на Селю. — Мне бабка говорила, вы с Варей по осколкам ездите. Я тоже хочу. Возьмёте?

Она смотрела с вызовом, но в голосе — просьба.

Секлетинья помолчала, глядя, как ветер шевелит листву яблони. Потом ответила:

— Возьмём, если бабка разрешит. А пока — учись.

— Нет у меня времени, — буркнула Ирка, отворачиваясь. — Тени не ждут. Вы вон уже почти всё зеркало собрали, а я тут сижу, цветы поливаю да травку щиплю, как коза.

— Не нуди, — осадила её Олеся. — Бабушка знает, что говорит. Придёт время — научишься. А пока — будь рядом. Сила не в заклинаниях, а в том, кто их читает.

Ирка закатила глаза, но промолчала. Потом вдруг встала, отряхнула трико и протянула Секлетинье руку:

— Ладно. Мир. Будешь в гости приезжать — я покажу тебе, где я лягушек ловлю. Тут за забором — пруд. Там такие тени шныряют, мама не горюй. Может, вместе поохотимся.

Она улыбнулась — снова озорно, с вызовом, но уже без прежней колючести.

Секлетинья пожала её ладонь. Ладонь у Ирки была тёплая и цепкая.

— Поохотимся на теней или на лягушек? — не поняла Секлетинья.

Девчонки рассмеялись.

***

К Дому пионеров они подошли втроём. Секлетинья, Олеся и Ирка — которую никто не прогнал.

Секлетинья дёрнула ручку входной двери. Закрыто.

Подёргала ещё. Бесполезно. В стеклянных дверях висел график работы: «ВТ–ВС: 10:00–19:00. ПН: выходной». А сегодня был понедельник.

— Чёрт, — выдохнула она.

Просто уйти и ждать до завтра? Нет. Секлетинья чувствовала: каждый день промедления — это лишняя душа, утянутая тенями.