Дурацкое имя, или Мне дали имя демона

Старуха медленно кивнула.

— Умная ты стала, внучка. Очень умная.

Она подошла к шкафу, достала старую деревянную шкатулку, открыла. Внутри лежали странные предметы: старинный ключ, несколько камней с вырезанными рунами.

— Надо учить тебя по-настоящему. Не просто отвары варить, а видеть.

Секлетинья смотрела на шкатулку, на серьёзное лицо бабки.

«Значит, я права. Девяностые — это их план. И моё попадание сюда не случайно».

Анна вспомнила последнее воспоминание. Вечер в офисе. Кружка кофе.

«Меня сознательно забрали и поместили в тело ведуньи. В восемьдесят шестой. Чтобы я предотвратила катастрофу? Чтобы я… что-то исправила?»

Последняя мысль была самой пугающей.

— Бабушка, когда умерла мама, она что-то оставила? Записи? Дневники?

Бабка замерла.

— Почему спрашиваешь?

— Просто хочу знать о ней больше. О том, что она пыталась сделать.

Старуха медленно кивнула.

— Оставила. Говорила: «Отдам Селечке, когда придёт время». Может, время пришло.

Она вынула из шкатулки витой ключ на цепочке.

— В подвале старый сундук. Завтра покажу.

Секлетинья взяла ключ. Повертела в руках — старинный какой.

Она посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Девчонка с прыщами. Но внутри взрослая женщина, знающая о крахе, который ещё не случился.

Селя улыбнулась отражению. Горько, иронично.

«От финансового директора до спасителя мира. Карьерный рост, ничего не скажешь».

Но в глубине глаз горела решимость. Та самая, что когда-то выводила компании из кризиса.

Она сжала ключ в кулаке.

«Посмотрим, кто кого».

Глава 5

Ночь тянулась мучительно долго. Каждый скрип половиц, каждый шорох за стеной заставлял её просыпаться. Она лежала, уставившись в беленый потолок.

Ворочаясь, вспомнила бабкины слова: «Имя — оберег. Об него зубы у чертей обломаются». Секлетинья. Странное, режущее слух. Не славянское, не русское. Откуда оно?

Утром её разбудил солнечный луч, пробившийся сквозь занавески с выцветшими ромашками. Воскресенье. В школу не надо — редкая передышка в этом кошмаре.

Она встала, босые ноги коснулись холодного линолеума. На кухне уже стучали кастрюли — бабка готовила завтрак. Секлетинья прошла в ванную: крошечная комнатка с керамической раковиной и унитазом с высоким бачком и цепочкой.

На полочке стояла жестяная коробка с зубным порошком «Мятный». Она открыла её — белый порошок с резким запахом. Намочила щётку с жёсткой щетиной, насыпала порошок и начала чистить зубы. Вкус был отвратительный — меловой, с привкусом мяты.

«Где только его взяла, продаётся же паста зубная. Хотя, наверное, из антресолей достала — там полно запасов: порошка стирального, мыла хозяйственного. Запасливая бабка».

Она подняла глаза к зеркалу над раковиной. Маленькое, в зелёной пластиковой рамке. И замерла.

Лицо изменилось. Прыщи, ещё вчера покрывавшие лоб и щёки алыми, воспалёнными островками, почти исчезли, оставив лишь лёгкую розоватость. Кожа стала чище, ровнее. А глаза, вчера полные паники, смотрели на неё с холодной, взрослой сосредоточенностью.

«Неужели моя настоящая сила просыпается».

Она наклонилась ближе, всматриваясь. Девчонка с угловатыми чертами лица.

«Выпускной класс, а выгляжу, как ребёнок».

Она сплюнула пену в раковину, умылась холодной водой из-под крана. Вытерлась жёстким полотенцем с вышитым петушком.

— Селя! Каша стынет! — донеслось из кухни.

Секлетинья вздохнула. Есть эту манную кашу — чуть сладковатую, с нерастаявшим кусочком маргарина — совсем не хотелось.

Хотелось скорее спуститься в подвал, открыть сундук, понять, что делать дальше.

Но бабка не терпела непослушания.

— В военное время бы тебя, — сказала она, глядя, как внучка кривится над тарелкой, — тогда бы знала цену хлебу.

Секлетинья села за стол.

Бабка уже наливала себе чай из заварочного чайника — в толстый стакан, стоящий в старинном подстаканнике. На столе — тарелка с кашей, кусок чёрного хлеба и маленькая розетка с вареньем из крыжовника.

— Ешь, — бросила бабка, не глядя.

Она зачерпнула кашу, поднесла ко рту. Вкус…

Вспомнилась жизнь в Москве-Сити. Ужины в дорогих ресторанах: свежевыжатые соки, авокадо-тосты, яйца бенедикт. На завтрак — ароматный кофе на вынос и сэндвич, заказанный через доставку. Она почти не готовила. Зачем, когда есть «Яндекс Еда» и десятки сервисов, которые привезут всё что угодно за тридцать минут?

Здесь такого не было. Никакой доставки. Хочешь вкусно есть — готовь сама. Или, в её случае, ешь то, что приготовила бабка.

«Может, и хорошо, готовить научусь», — подумала она, проглатывая очередную ложку.

Она посмотрела в окно. Во двор вышли дети — играли в «казаки-разбойники», кричали, смеялись. На лавочке сидели бабушки в платочках, обсуждали что-то, качая головами. Обычная советская воскресная картина.

«Перестройка уже объявлена, — вспомнила она вчерашнюю газету. — В апреле этого года на XXVII съезде КПСС Горбачёв говорил об ускорении социально-экономического развития. Но люди пока не чувствуют перемен. Всё то же: дефицит, очереди, блат».

Она положила ложку.

— Бабушка, а что ты думаешь о перестройке?

Бабка подняла удивлённые глаза.

— Ты чего это? В школе на политинформации слушала, что ли?

— Просто интересно.

Бабка хмыкнула, отпила чаю.

— Говорят, менять всё надо. Застой, мол. А по-моему, менять-то нечего. Жили и живём. Хлеб есть, крыша над головой. А что за колбасой в очереди постоять надо — так мы и не такое видали.

— Я знаю, в войну был голод, — перебила Секлетинья. — Но нельзя же стоять на месте. Мир меняется. Надо переходить на рыночные отношения.

Она произнесла это — «рыночные отношения» — и сама удивилась. Откуда они взялись? Из прошлой жизни, конечно. Из учебников по экономике, из бизнес-планов, из разговоров с инвесторами.

Бабка смотрела на неё, как на ненормальную.

— Какие ещё рыночные отношения? Рынок — это спекулянты. Барыги, которые наживаются на народе.

Секлетинья вздохнула. Объяснять бабке преимущества рыночной экономики было бесполезно. Да и не нужно. У неё были другие задачи.

— Ладно, — сказала она. — Можно я в подвал спущусь? Хочу посмотреть, что там в сундуке.

Бабка помолчала, потом кивнула.

Они спустились в подвал. Фонарь выхватывал из тьмы груды хлама: сломанные ящики, банки с соленьями под ржавыми крышками, свёрнутые половики.

В дальнем углу, под грубой мешковиной, стоял сундук. Дубовый, с коваными железными полосами, почерневшими от времени. Замок странной формы — не привычная скважина, а набор вращающихся дисков с рунами.

— Мать твоя заколдовала, — прошептала бабка, протягивая нож. — Только кровь ведуньи откроет.

Секлетинья без колебаний провела лезвием по ладони. Капля тёмной крови упала на замок. Металл впитал кровь, руны вспыхнули красным и повернулись сами собой с щелчком, открывая замочную скважину. Секлетинья вставила ключ и повернула на два оборота.

Крышка откинулась с протяжным скрипом.

Внутри лежали: толстая тетрадь в кожаном переплёте — дневник матери; несколько запечатанных конвертов с датами; странный предмет, похожий на компас, но без стрелок; набор старинных фотографий в рамах из чёрного дерева; небольшая шкатулка из обсидиана, холодная на ощупь.

Секлетинья взяла дневник. Страницы исписаны аккуратным почерком. Она открыла первую запись:

«15 марта 1964 года. Мне исполнилось 16. Сегодня мать рассказала правду. Мы — ведьмы».

Она листала дальше, глаза бегали по строчкам:

«10 июня 1969 года. Беременна. Мать говорит, что ребёнок будет особенный. Сильнее всех нас. Рожу девочку, назову Секлетинья. Имя из старого манускрипта. Чтобы нечисть не смогла навредить».

Секлетинья замерла.

«Значит, имя выбрала мать. И оно — из старого манускрипта. Какого?»

Она взяла компас. Прикоснулась пальцем к холодному стеклу — не реагирует. Приложила порезанную ладошку, испачкала кровью.

«Так и столбняк недолго заработать».

Стрелка проявилась, дрогнула и медленно повернулась, указывая не на север, а вглубь подвала, на стену.

— Что это? — спросила она.

— Ловец отражений, — сказала бабка. — Показывает место, где сильнее всего мы связаны с Нижним миром. Где тонко.

Стрелка дрожала, упрямо указывая на одну точку. Секлетинья подошла к стене. Штукатурка старая, местами осыпавшаяся. Она провела рукой по поверхности. Повеяло холодом.

Она стала отковыривать штукатурку. Из-под неё показалась деревянная ниша, а в ней — ещё один потайной отсек.

Внутри лежал свёрток в чёрной ткани. Секлетинья развернула его.

Это был большой осколок зеркала. Стекло мутное, и в глубине виднелся чёрный коридор.

— Первый осколок, — прошептала бабка. — Я спрятала, когда соберём все, закроем Разлом.

Секлетинья взяла осколок. Холодный, словно живой. В глубине что-то шевельнулось. Она поднесла его к глазам и увидела Дом Пионеров. На ступенях стоит мать. Рядом — шесть женщин. Они что-то говорят, жестикулируют. Потом мать оборачивается и смотрит прямо на Секлетинью сквозь время и стекло. Губы шевелятся:

«Собери все семь. Закрой Разлом».

Картина исчезла. Секлетинья отшатнулась, едва не выронив осколок.

— Что ты видела? — спросила бабка.

— Мать. И других. Это сестры Ковена?

Бабка кивнула, лицо стало ещё суровее.

— Семь ведьм. Каждая из нас хранит по осколку. Твоя мать была первой в Ковене — да что говорить, молодые ведьмы завсегда сильнее. После её… ухода я вернулась в Ковен. Осколки разбрелись. Спрятались. А Разлом остался открыт.

— Значит, мне нужно найти остальные шесть. И других ведьм Ковена. Если они ещё живы.

— Живы ли… — бабка покачала головой. — Может, померли, давно я их не видела. Или сошли с ума. Или… перешли на другую сторону.

— На сторону теней?

Секлетинья завернула осколок обратно в ткань. Мысли работали с бешеной скоростью.

Она открыла дневник матери на последних страницах. Там была карта. Нарисованная от руки схема города с отметками. Семь точек, образующих дорогу к Дому Пионеров.

Рядом с каждой точкой — имя. Список Ковена.

Руководитель кружка по вязанию Дома Пионеров — Капитолина, «мать». Метрополь, кочегар — Аграфена, живёт напротив.

Дом-корабль, Земляной вал, квартира на первом этаже — Феврония.

Белые палаты, Пречистенка, экскурсовод — Матрёна, живёт на Котельническом переулке.

Усадьба Поливанова, Денежный переулок, смотритель — Ульяна, живёт во флигеле.

Даниловский рынок, Мытная, 74, продавщица цветов — Дарья. Новогиреево, окраина — Степанида.

Последнее имя было зачёркнуто. Рядом пометка: «Предательница».

— Кто эта седьмая? — спросила Секлетинья.

Бабка вздрогнула.

— Предательница. На сторону Тьмы переметнулась. Это я её имя вычеркнула.

Глава 6

Бабка Варя грузно рухнула на старый сундук, и трухлявое дерево под ней жалобно скрипнуло. Её костлявые пальцы перебирали носовой платок, а глаза блестели от непролитых слёз.

— Семь древних родов ещё при царях жили! Ковен Отражённых! Мы же переходы хранили! Хранили, понимаешь?! Чтобы черти эти проклятые не вырвались сюда из-за идиотов, что духов вызывали — из любопытства, из тоски! Помешались все на оккультизме, окаянные, чтоб им пусто было!

Она зашлась в сухом кашле, судорожно глотая воздух, словно задыхалась от одного только воспоминания.

— Главное Зеркало стояло на Остоженке, 37, в нашей усадьбе! Не стены в нём отражались! Не люстры наши! Пограничье там было!

Секлетинья села рядом на корточки, вцепившись пальцами в колени.

— Восемнадцатый год! Кровь, смерть, красные пошли — революция, брат на брата! А Зеркало-то куда деть?! Оно заякорено было, намертво, в самом Разломе! Не комод, не картина — в сторону не отставишь! Мы от страха «Слепые Очи» на него кинули… древняя, страшная магия! Взгляд с неё соскальзывает, мысли путаются, память теряется! Никто его не трогал! Стояло в актовом зале, а эти… комиссары, крысы райкомовские, шарахались от него, сами не зная почему! Аж до костей их пробирало! А после войны усадьбу под Дворец пионеров отдали! Дети там бегали, а оно стояло, ждало!

Бабка всхлипнула и впилась взглядом в Секлетинью.

— И дождалось! В семьдесят пятом парторг, дура старая, юбилей там закатила! С размахом! Твой отец, Лёша, и Капа там были — он же инженер перспективный! Да и Ковен весь собрался! Гирлянды бумажные, портреты вождей, патефон этот проклятый надрывается! Водка рекой, холодец да закуска разная.

Она перевела дух.

— А потом — как с цепи сорвались! Мордобой устроили! Кто-то не так глянул, кто-то Капу по заду хлопнул! Бутылка в стену — вдребезги! Ор, мат, стекло летит! Вот Лёшку розочкой прямо в живот и пырнули! Он рухнул, а кровь, густая… поползла по паркету! Прямо к стене! А там Зеркало под кумачом: «Слава КПСС!». Слава, мать их!

Варя схватила себя за волосы, раскачиваясь всё сильнее.

— Капа как завыла! Все драться бросили, ироды. Кинулась к нему, да куда там… Лёшка уже мёртвый лежал, глаза стеклянные, в потолок пялятся! И тут… в этой свалке… кто-то подсвечником швырнул! Прямо в Зеркало! Трещина с хрустом пошла, на семь кусков весь праздник разорвала! И кровь Лёшкина, она до рамы доползла! И в трещины всосалась!

Варя затряслась, рот рукой прикрыла. Всхлипнула и продолжила.

— Зеркало вздохнуло! Осколки поползли! Тьма попёрла! Как чернила, будто потекли! Холод такой ударил, что алкаши эти вмиг протрезвели! Капа от трупа голову подняла и как заорёт: «Вон все! Бегите! Сейчас же!» Толпа друг друга давить начала, в двери ломиться! А нам кричит: «Закройте! Закройте Разлом, Отражённые!» Мы «Запечатывание» читать давай! То, что тысячу лет бабки наши хранили! Орали заклинание, глотки рвали! А сил… не хватило сил!

Слёзы градом катились по морщинистому лицу старухи.

— Тьма не отступила! Она щупальца вытянула, кровь почуяла — и к Капе! Прямо за ногу её хвать! Она только и успела крикнуть: «Нет!» Рвётся, бьётся, а они её как плющ оплели! И Зеркало её тащит к себе!

— И вы стояли?! — сорвалась Секлетинья, вскакивая на ноги. — Просто стояли и пялились?! Не спасали её?!

— Да помогали мы! Помогали, тянули! Но тьма-то сильнее! Приняло её Зеркало! Я только силуэт её в глубине видела — руки тянет, волосы во все стороны! А потом — хлоп! И сомкнулась бездна! Пропали щупальца! Стоит старая рама без амальгамы! А в ней застыл этот зал… А там тень её бродит. Страж! Разлом закрыть не смогла — собой его и заткнула!

Бабка Варя судорожно выдохнула, её колотила мелкая дрожь.

— Вот так и осталась ты одна! Лёшку зарезали! Капу в пограничье утянуло!

Секлетинья замотала головой.

— Я сирота? — выдавила она из себя.

— А ты как думала?! У ведьм мужья долго не живут! Заведено так! Жертва это! Жертву они приносят за силу нашу!

— А отец… — Секлетинья бросилась к старухе, вцепившись в её плечи. — Он знал?! Знал, когда женился?!

Варя отмахнулась от неё, как от прокажённой.

— Да кто ж ему скажет, милая моя?! Кто?! Кто нас, проклятых ведающих, замуж-то возьмёт, если правду вывалишь?! А род-то продолжать надо! Мир без присмотра не бросишь! Вот Капа и выскочила за хорошего! За доброго! Любила его до одури! Всё надеялась, что пронесёт, что судьба обойдёт! А не обошла! Никого не обходит! Доля наша такая, проклятая!

Она замолчала, таращась в тёмный угол, словно тени снова ползли оттуда.

— Сгинула она в зеркале! Не умерла, нет! Стоит там, на самом краю, и тьму эту поганую на цепи держит! А ты теперь последняя! Последняя Отражённая осталась в нашей семье! И Зеркало ждёт! А осколки эти… мы же их спрятали! Да только Стеша, идиотка жадная, с оккультистом снюхалась! Продала один осколок! И что?! Счастье ей эти деньги принесли?! Мужик тот сдох, силёнок не хватило с тьмой тягаться! Все сдохнут, кто с тьмой свяжется!

— А как же мы тогда седьмой осколок найдём?

— В этом и проблема... Не знаю я, где он сейчас и у кого. А шестью осколками Разлом не закрыть.

Глава 7

Секлетинья поднялась из подвала, прижимая дневник к груди, как последнюю надежду на возвращение.

Она выскочила на улицу, и солнце ударило по глазам — тёплое, майское. Двор был почти пуст. Только бабка с авоськой тащилась к магазину, да сосед Колька гонял мяч, врезая по нему так, что пыль столбом.

— Так, — сказала она себе вслух, листая страницы. — Значит надо собрать осколки. У кого осколки?

Дневник пестрел именами, адресами, датами. Мать записывала всё — будто чувствовала беду.

— Господи, — выдохнула Секлетинья. — Да тут пол-Москвы обежать надо. Интернета нет. Телефона нет. Денег — кот наплакал. А время идёт. Пока девяностые не настали, пока тени не окрепли…

Она зажмурилась, взяла себя в руки и рванула на троллейбус.

Дом Пионеров.

Первый адрес — ближе всего. Секлетинья влетела внутрь, чуть не сбив вахтёршу с красной повязкой на рукаве.

— Девушка, вы куда? Библиотека закрыта!

— Мне по срочному делу!

Секлетинья уже не слушала. Она бежала по коридору, мимо стендов «Пионеры-герои» и «Наша Родина — СССР», мимо класса с шахматными досками, мимо кабинета с табличкой «Юный техник».

Она зашла в актовый зал, подошла к старинному зеркалу в раме — но без амальгамы. Темнота потянула холодом, и она отшатнулась машинально.

Потом подошла, развернула свёрток и приложила осколок к верхней части — он втянулся и встал на место. Отлично, осталось найти ещё шесть.

***

Глубоко под землёй, где даже корни московских деревьев не достают, где вместо почвы — спекшаяся плоть вековых страданий, раскинулся Нижний мир.

Не ад в библейском понимании — не сковороды и черти с вилами. Нет. Это мир-отражение. Мир, построенный по образу человеческому, но вывернутый наизнанку. Те же города, те же дома, те же мостовые — но всё из чёрного камня, застывшей лавы. Вместо неба — свод, покрытый серым туманом. Вместо солнца — факелы. Тысячи, десятки тысяч факелов, горящих кроваво-красным пламенем. Они освещали улицы, дома, площади. Они давали свет, но не давали тепла.

По улицам сновали тени — слуги, рабы, солдаты. Бесплотные, серые, с пустыми глазницами. Они не разговаривали — они шипели, шуршали, перетекали из формы в форму. Они носили подносы с яствами, тащили обработанные камни, зажигали новые факелы. Они были везде — как муравьи, как рабочие пчёлы в этом огромном улье тьмы.

В центре этого мира, на площади Зеркал, возвышался Главный дворец. Семь башен, семь шпилей, семь залов. Каждая башня — в честь одной из сестёр-демониц, что правили этим миром. Но одна башня стояла пустой. Таринья вышла из игры.

***

В главном зале, под сводами, украшенными черепами животных из человеческого мира, стоял длинный стол из обсидиана. Вокруг него сидели пять демониц. Кресло во главе стола пустовало. Оно было выше остальных, украшено рубинами и алмазами, но сейчас в нём никто не сидел.

Вместо этого главная демоница — Морана, Владычица мира Угасших Звёзд, который земные ведьмы называли Нижним миром, — стояла у окна, откуда открывался вид на город факелов. Она была прекрасна той красотой, от которой у людей останавливается сердце: бледная кожа, чёрные волосы, чёрные глаза с вертикальными зрачками. Платье — из чёрного шёлка, расшитое серебряными нитями, похожими на паутину. На груди — брошь: череп птицы. Клюв раскрыт в беззвучном крике.

— Ты слишком волнуешься, сестра, — раздался насмешливый голос от стола.

Лихорада, демоница лжи и уловок, развалилась в кресле, лениво крутя в пальцах бокал с красным вином. Она была полной противоположностью Моране — чёрные волосы с красными прядями хищно рассыпались по обнажённым плечам; сидела она с хитрой улыбкой, в облегающем платье из змеиной кожи.

— Волнуюсь? — Морана обернулась, и пламя факелов дрогнуло. — Я не волнуюсь, сестра. Я знаю. Эта маленькая дрянь призвала в наш мир седьмую. Она нашла внучку Степаниды. И теперь собирает осколки! Она ищет ведьм из Ковена Отражённых.

— Ну и что? — пожала плечами Лихорада. — У них всего шесть осколков. Шесть — это не семь. Седьмой у нас. Без него зеркало не собрать.

— А Степанида? — спросила Морана. — Она не расскажет, как добраться сюда?

— Даже если расскажет, ей до нас не добраться, — перебила Лихорада, отпивая вино. — Кащенко — это наша территория. Там тени сильны. Там стены помнят боль. Она войдёт — и не выйдет.

— А если выйдет?

— Нет, — усмехнулась Лихорада.

Морана нахмурилась:

— Но Анна — не Секлетинья, она сильная. Этот идиот Николай влюбился в Степаниду, и её дочь получила в наследство частичку нашей тьмы.

— Думаешь, она передалась ей? Да девка даже не знает, кто она, и что она внучка Степаниды, — расхохоталась Лихорада.

— Ты слишком самоуверенна, сестра.

— А ты слишком осторожна, — парировала Лихорада. — Посмотри на нас. Нас — шесть. Таринья погибла, но её место скоро займёт твоя дочь. Азарлинья уже сейчас может занять седьмой трон по праву голоса. Нас снова будет семь, и мы будем сильны как никогда. Разлом нам нужен. Через него мы сможем выходить в мир людей. Ещё немного — и мы захлестнём Москву, а потом и всю Землю. А ты боишься какой-то девчонки, которая вчера узнала, что она ведьма.

— Она не просто девчонка, — вмешалась третья демоница, Ведогонья, Хранительница тёмной памяти. — Она — потомок Степаниды. А Степанида была сильна, она смогла противостоять тьме Николая. Если девчонка унаследовала хоть половину её силы…

— То что? — Лихорада поставила бокал на стол. — Что она сделает? Призовёт сестёр из Ковена? Ковен мёртв. Все семь ведьм, что закрывали Разлом в прошлый раз, разбежались. Они — Хранительницы осколков. Старые, больные, беспомощные. И одна из них сумасшедшая в психушке.

Она подошла к окну, встала рядом с Мораной.

— Не переживай, Высочайшество. Она не сможет собрать всех. Их ещё нужно найти, и уговорить. Ты же знаешь, Аграфена мертва. А внучка её, Клавдия — в Бога ударилась. Она не верит в Ковен.

Морана молчала, глядя на город, освещённый факелами.

— Ты не понимаешь, — сказала она. — Я чувствую её. Она сильнее, чем кажется. И она придёт за седьмым осколком. Если она его получит…

— То что? — усмехнулась Лихорада.

— То она придёт к Разлому и попробует его закрыть.

— Отлично, — Лихорада улыбнулась. — Я давно не убивала ведьм. А её смерть подарит мне столько силы…

Она осеклась, посмотрела на Морану. Та промолчала, но посыл явно поняла: она ведь станет сильнейшей и сможет занять трон.

Она щёлкнула пальцами, и к ней подлетела тень.

— Ступай в мир людей, — приказала Лихорада. — Найди её. Понаблюдай. И если она войдёт в Кащенко — доложи мне.

Тень поклонилась и растворилась в воздухе.

Морана проводила её взглядом и снова уставилась в окно.

— Берегись, сестра, — прошептала она. — Эта ведьма может оказаться сильнее, чем ты думаешь.

— Ах, оставь, — отмахнулась Лихорада, возвращаясь к столу. — Сильнее? Она — всего лишь человек. А мы — демоны высшего порядка. Мы правили этим миром тысячелетиями. И будем править вечно. А маленькая ведьма… она станет всего лишь ещё одной добычей, которая отдаст нам свою искру.

Она подняла бокал.

— За победу, сестра. За то, что скоро их мир станет нашим.

Остальные демоницы подняли бокалы.

— За победу.

Морана не обернулась.

Она смотрела на факелы и думала о том, что в мире людей сейчас — вечер. И скоро маленькая ведьма встанет у ворот Кащенко.

— Надеюсь, что я ошибаюсь.

***

В это время. Москва. Кащенко.

Секлетинья стояла перед высокими воротами психиатрической больницы. Старое здание, ещё дореволюционной постройки, с облупленной штукатуркой, зарешёченными окнами и запахом, который не спутаешь ни с чем, — запахом чужой боли.