Дурацкое имя, или Мне дали имя демона

— Ну что, Степанида-предательница, — сказала она себе, глядя на тёмные окна. — Я надеюсь, ты скажешь где седьмой осколок.

Она толкнула тяжёлую дверь — и дверь оказалась закрыта.

«Карантин. Временно запрещены посещения больных», — увидела она объявление.

— Ладно, приду позже. Карантин не может длиться вечно.

Глава 8

От Кащенко до «Метрополя» было как от преисподней до рая, и Секлетинья ощутила это каждой ноющей мышцей.

Вырвавшись за чугунные ворота психбольницы, она минут десять брела до остановки на Загородном шоссе. Ноги в растоптанных туфлях гудели.

В прошлой жизни — жизни Анны — этот маршрут занял бы двадцать минут на тонированном «Мерседесе» с кондиционером. Сейчас ей предстоял советский транспортный квест.

Подошёл двадцать шестой трамвай — красно-жёлтый, дребезжащий всеми сочленениями, похожий на уставшую железную гусеницу.

Селя втиснулась в заднюю дверь, достала из кармана три копейки, бросила в кассу, открутила шершавый билет и щёлкнула компостером. Звук пробил талон и будто отозвался в висках.

Трамвай дёргался, скрипел на поворотах, а Секлетинья смотрела в окно стеклянными глазами. Но видела она не только проплывающие мимо серые пятиэтажки. Под потолком вагона, прямо над лысиной спящего мужика с авоськой, пульсировала тонкая серая нить. Она лениво покачивалась в такт вагону, впитывая глухое раздражение уставших после смены пассажиров. Секлетинья отвернулась.

“Пока не трогают — не лезь”.

***

На «Шаболовской» она нырнула в метро. Тяжёлые стеклянные двери с деревянными ручками чуть не прибили её по спине.

Она встала на эскалатор. Бесконечная лента уползала глубоко под землю. Люди на встречной полосе ехали вверх с одинаковыми, стёртыми усталостью лицами. И за половиной из них тянулся едва заметный тёмный шлейф.

Сёстры Мораны хорошо поработали — Москва была опутана их паутиной так плотно, что дышать становилось тяжело.

Секлетинья втиснулась в вагон оранжевой ветки. Толпа сдавила рёбра. Чей-то локоть больно упёрся в бок, влажный плащ пах псиной. К горлу подступила тошнота. Она попыталась отодвинуться.

***

Людской поток нёс её по длинным переходам, как щепку. Секлетинья стиснула зубы, чтобы не закричать, когда в толкучке ей наступили на ногу. В этот момент она чётко увидела, как из угла перехода скалится мелкая, юркая тень, питаясь вспышкой её ярости.

Наконец-то, станция «Площадь Свердлова» (в будущем — снова Театральная). Конечная точка подземелья.

Секлетинья вывалилась из вагона, хватая ртом спёртый воздух. Мрамор, бронза, лепнина — в прошлой жизни она не обращала внимания на эту советскую роскошь, а сейчас колонны казались ей стенами склепа.

***

«Метрополь» — старая гостиница, ещё дореволюционная, с лепниной и мраморными лестницами. Но Секлетинья прошла не через парадный вход — нырнула в служебный.

В подвале, возле котлов, должно было быть царство Аграфены. Но вместо бабищи под сто килограмм там сидела девчонка. Лет восемнадцати, худая, бледная, в старой спецовке. Перед ней стояла алюминиевая кружка с чаем и недоеденный бутерброд.

— Ты кто?

— А ты кто? — огрызнулась девчонка, откусывая бутерброд. — Ты откуда знаешь проход? Там только свои ходят.

— Я ищу Аграфену. Она здесь работает.

Девчонка опустила голову. Пальцы её теребили край спецухи, пытаясь оторвать торчащую нитку.

— Бабка Аграфена померла.

— Как… умерла?

— А вот так, зимой еще, — девчонка подняла глаза, и в них блеснули слёзы, которые она тут же смахнула рукавом. — Сидела вот здесь, а потом схватилась за сердце и — готово. Скорая приехала, а уже поздно. Я её внучка, Клавдия. Меня вместо неё поставили. Завхоз сказал, что раз она померла, а место кочегара освободилось, то я могу работать. А то меня из квартиры выселят, если никто работать не будет. А кому я нужна? Сирота. Мать родами померла, отец тоже рано ушел.

Секлетинья присела напротив.

— Слушай, Клавдия. Мне очень нужно то, что хранила твоя бабка. Осколок зеркала. Ты знаешь, о чём я.

Клавдия вздрогнула.

— Ты про Ковен? — прошептала она, оглядываясь по сторонам, будто стены могли подслушать.

— Да.

— Бабка мне с детства рассказывала про Ковен Отражённых. Я думала — сказки. Страшилки, чтоб я по подвалам не лазила. А потом… — она замялась, сглотнула, будто что-то горькое. — Потом я увидела в осколке лицо. Оно смотрело на меня, и шептало. А бабка сказала: «Не бойся, Клавка. Это тени. Они всегда рядом. Твоё дело — хранить». Понимаешь, я не могла не смотреть. Оно тянуло меня, понимаешь? Я думала, что я одержимая, прости Господи. И тогда я пошла в церковь.

Секлетинья нахмурилась.

— В церковь?

— А куда ещё? — Клавдия истерично перекрестилась, дёргано, будто отгоняла мух. — Надеялась, может, меня надо отчитать? Вот и пошла к батюшке на исповедь.

***

Клавдия вспомнила храм с облупленной росписью на сводах. Вспомнила — и будто снова оказалась там. Она стояла в очереди к аналою, сжимая в кармане нательный крест, который купила в лавке при храме.

Когда подошла её очередь, она уставилась на аналой, на котором лежали Крест и Евангелие. Священник был немолодой, с седой бородой и цепким взглядом, в поношенной рясе.

— Исповедуйся, чадо, — сказал он устало, прикрывая глаза.

И Клавдия рассказала про бабку, про тени, которые она видела в осколке. Про то, что бабка называла себя ведуньей и говорила: «Клавдия, ты тоже должна стать ведьмой — так заведено в нашем роду испокон веков».

Священник слушал молча. Его лицо становилось всё мрачнее. Когда Клавдия закончила, он открыл глаза и посмотрел на неё тяжелым взглядом.

— Дочь моя, ты понимаешь, что ты говоришь?

— Понимаю, батюшка.

— То, о чём ты рассказываешь — это не Божье. Это бесовское наваждение. Твоя бабка… она втянула тебя в грех. В тяжкий, смертный грех. Оккультизм, колдовство, связь с нечистой силой — всё это от лукавого. Ты должна отречься от этого. Забыть. И никогда не возвращаться к колдовству.

Клавдия сглотнула. Вспомнила бабкины слова: «Мы храним Разлом, чтобы тени не вырвались в мир! Что если я не буду хранить — погибнут люди!»

— Есть ли у тебя этот предмет? — спросил священник, брезгливо выделяя слово «предмет», будто это был дохлый таракан.

— Есть, батюшка.

— Принеси его в храм. Я совершу чин освящения. Или лучше — утопи его в реке. Он не должен больше находиться в твоём доме. И в наказание за твоё участие в этих бесовских делах я налагаю на тебя епитимью.

Он накрыл её голову епитрахилью — тяжёлой, расшитой крестами тканью.

— Сорок дней ты будешь читать покаянный канон. Сорок дней — земные поклоны утром и вечером. Сорок дней — ни с кем не говорить об этом. Никому не рассказывать. Запри эти мысли в самой глубине души и не выпускай их наружу. Молись. Проси Господа очистить тебя от этой скверны. И если бесы будут искушать тебя — гони их молитвой.

Он прочитал разрешительную молитву. Слова текли сквозь Клавдию, как вода сквозь сито, — не задерживаясь, не принося облегчения. Она стояла и чувствовала: что-то важное уходит. Что-то, что бабка вкладывала в неё всю жизнь, — сейчас вытекает вместе с этими словами.

— Ступай с миром, — сказал священник, отпуская её. — И помни: нет такой силы, которая бы устояла перед силой Господней.

Клавдия вышла из храма понурив голову. Обещанного облегчения не было. Наоборот — внутри поселился тяжёлый, холодный камень. Она честно пыталась выполнить епитимью. Все сорок дней пыталась — вставала на колени, открывала канон. Но каждый раз, когда она начинала молиться, что-то останавливало её. То завхоз на работе забежит проверить, то соседи дома постучатся не вовремя, соли попросить. То будто сам собой стакан со стола упадет, да так громко.

Клавдия рыдала в подушку по ночам. Она проклинала бабку за то, что та передала ей силу, которую она чувствовала день ото дня, но не умела пользоваться. Проклинала священника за то, что он не понял кто она. Проклинала себя — за слабость, за трусость, за то, что не может сделать выбор.

— А осколок? — спросила Секлетинья, выслушав ее.

Клавдия дёрнулась, будто от удара, возвращаясь в реальность.

— Осколок? — переспросила она, будто только что вспомнила. — Вон… в тазу. Я залила его святой водой. Думала… может, поможет. Бабка сказала хранить, а я святой водой залила! — она вдруг засмеялась — нервно, надрывно. — Хороша ведьма, да? Хранительница! Бабка в гробу переворачивается!

— Хоть на что-то у тебя хватило толку, не выбросила в реку, — выдохнула Секлетинья с облегчением, не обращая внимания на её истерику.

Она подошла к тазу и вытащила осколок.

— Ты уходишь?

— Нужно закрыть Разлом.

— А я? А я что теперь делать буду? Я бабку предала! Ковен предала! Я теперь вообще никто!

– Сама думай, – Секлетинья уже поднималась по лестнице.

Клавдия осталась одна в подвале. Села на корточки, обхватила голову руками. Котлы гудели ровно, монотонно. В зеркале на стене зашевелились тени. Клавдия подняла голову и увидела их. Серая, холодная масса, которая колыхалась в амальгаме, тянулась к ней.

— Прости меня, бабушка, — прошептала Клавдия. — Прости, если сможешь. И она улыбнулась отражению.

Тени вдруг отпрянули.

Глава 9

Полтора часа заняла дорога от «Метрополя» до Дома-корабля.

Дом-корабль — огромное здание, напоминающее очертаниями крейсер. Длинный, серый, с лоджиями-палубами. Секлетинья обошла его, нашла подъезд с торца, вбежала на первый этаж. Квартира Февронии была угловая, с окнами во двор. Она постучала — дверь приоткрылась сама. Внутри было темно, пахло травами. На столе горела свеча. За столом сидела Феврония — худая, бледная, с длинными седыми волосами, распущенными по плечам. Она смотрела прямо на Секлетинью, но как будто сквозь неё.

— Здравствуйте.

— Я ждала тебя.

— Вы знаете, кто я?

— Знаю. Варина внучка, за осколком пришла.

Она протянула его, осколок был большой, завёрнутый в чёрный платок.

— Что с вами?

— Старая я, чую быстрый конец, — Феврония печально улыбнулась. — И потому знаю: ты — единственная, кто сможет собрать Ковен заново. Если не ты, то никто.

— А где же ваши дети?

— Дочь уехала в Ленинград. Ко мне и носа не кажет. Учёная, ни в бога ни в чёрта не верит.

— А как же я соберу Ковен?

— Настя согласится, или внучку пришлёт. Это пока она счастлива — мужа любит, дочку растит. Даже удивительно, что Виктор столько прожил. Но недолго ему осталось.

— Бабушка сказала, что этого не избежать.

— Да, доля наша такая — одним век куковать. Родили дочку, продолжили род, и всё.

Секлетинья вздохнула, поправила ткань на осколке.

— Спасибо, — прошептала она.

— Беги, — сказала Феврония. — И не бросай внучку мою, прошу тебя.

— Не брошу, — пообещала Секлетинья и вышла на остановку.

***

Нижний мир. Дворец Семи Башен.

Азарлинья ворвалась в тронный зал, как вихрь. Пламя факелов заметалось, тени расступились к стенам, будто живые. Она упала на колени перед Мораной, тяжело дыша.

— Матушка! Она уже три осколка на место вернула! Мы теряем время! Пока она собирает зеркало…

— Успокойся, — перебила её Лихорада, не поднимаясь с кресла. Она лениво крутила в пальцах кинжал с чёрным лезвием. — Я уже придумала план.

— Что скажешь, Ведогонья? — обратилась Морана к средней из сестёр.

Ведогонья стояла в тени, почти невидимая. Она была самой тихой из семерых — и самой страшной. Её сила была не в огне и не в стали, а в шёпоте. Она питалась тайнами, сплетнями, доносами — всем, что люди ненавидели в других и не замечали у самих себя.

— Лихорада ждёт, что девочка сама к нам придёт, чтобы забрать её силу, — сказала Ведогонья. — Клавдия в бога ударилась. Настя никому, кроме своей науки, не верит — ей только факты подавай, и дочь у неё такая же растёт. Секлетинья останется одна. Предлагаю дождаться её. Пусть сама в руки к нам идёт.

Морана молчала, глядя на карту Москвы, расстеленную на столе. Город был опутан тонкими серыми нитями — сетью теней, которую сёстры плели столетиями.

В зал вошла довольная собой Злыдонья.

— Сегодня урожайный день.

— Рассказывай, Злыда, — велела Морана, не открывая глаз.

— Да что рассказывать. Мои тени меня порадовали, — Злыдонья подошла к чаше, хлебнула из половника пунш. — С утра в коммуналке на Пятницкой были. Восемь семей, один сортир. Моя тень перевела стрелки на будильнике на пять утра, чтобы все проснулись сразу.

— Ну?

— Алевтина побежала первой. Думала, успеет к умывальнику. А туалет занял Ванька-алкаш. Вот умора. Сидит там, трезвеет. Ава — в дверь кулаком. Иван — матом. Проснулись все. Дети в плач. У бабки Зины — сердечный приступ. А тени — тут как тут, — она довольно хрюкнула. — Добавили перчика: кастрюля с молоком убежала у Анфисы, пока она соседей материла. Молоко по всей плите. Запах гари. Потом Потапыч — только со смены пришёл, спать лёг. Входит такой с утюгом.

— С утюгом?! — оживилась Лихорада.

— Ага, сама эту сцену на площади Зеркал наблюдала, — Злыдонья облизнулась. — Он им по двери в туалет — бах. Дверь — вдребезги. Фиса с Авой в крик. Иван вылетает из туалета со спущенными штанами. На шум кто-то участкового вызвал. Тот составил протокол. Теперь Ивана на пятнадцать суток. Эти коммуналки людишки придумали для нашего развлечения, — она вздохнула с наслаждением. — Ох, люблю я это дело. Люди — они только приличиями себя прикрывают. Стоит чуть-чуть надавить — и полезет наружу всё самое гнилое.

Она снова зачерпнула половником пунш.

— А вечером заглянула в очередь за хлебом. Обычное дело. Женщины стояли с пяти часов. С работы, уставшие. Через час они уже готовы были друг другу глотки перегрызть из-за буханки. Одна тётка плюнула в другую. Драка. Милиция. Троих в отделение. А моя тень сидела на крыше уазика и наслаждалась, столько чёрной энергии принесла, на год вперёд хватит наесться.

Она выловила со дна чаши ягоды и отправила в рот.

— М-м-м. Слёзы обиженной домохозяйки. Мои любимые.

Глава 10

Секлетинья ввалилась в квартиру, и не снимая обуви — рухнула на табуретку в прихожей, привалилась плечом к стене. Ноги ныли, спина затекла.

«Что за хрень, — подумала она, — а ведь на фитнес ходила, километры на беговой дорожке наматывала. Хотя нет — это я на фитнесе надрывалась. Селькино тело такого точно не видало».

Воскресенье заканчивалось, и оно было выжато под ноль.

— Ну чего у тебя? — поинтересовалась бабка, выходя из кухни с полотенцем в руках. От неё пахло луком и хозяйственным мылом.

— Три осколка на месте. Наш, ещё один — внучка Аграфены отдала, да Февроньин. Кащенко закрыто на карантин. Набегалась, сил нет.

— Иди ешь.

— Не хочу я.

— А говоришь, устала. Так чего морду-то от каши воротишь? Ешь уже. Завтра борщ сварю, сегодня в овощном капусту почти не гнилую да свёклу купила, картошка и лук ещё есть. Морковь вроде тоже не одрябла сильно.

— Без мяса? — Секлетинья поморщилась, представляя завтрашние кулинарные изыски.

— А чего это без мяса? Полбанки тушёнки ещё вон в холодильнике стоит. На ней и сварю.

Секлетинья хмыкнула, с трудом сбросила практически вросшие в стопы туфли, скинула кофту на вешалку — чуть не промахнулась. Сходила в ванную, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало: под глазами тени, на скулах грязь, в волосах — бог весть что. Из крана капало, на кухне бабка включила «Маяк» — зашипело, запело «Подмосковные вечера».

Она вытерлась, пошла в комнату, села за стол, раскрыла портфель. Учебники лежали стопочкой. Алгебра. Русский. Литература. История. Завтра последний звонок, а потом — выпускные экзамены.

— Ладно, на тройки всё равно сдам, — пробормотала она, перелистывая страницу дневника. — Хотя не хотелось бы.

Секлетинья откинулась на спинку стула, уставилась в потолок. За окном — вечерний двор, где неугомонный Колька гонял мяч, стуча по асфальту, и бабки на лавочке шелестели семечками.

«В двадцать первом их не выгнать на улицу, компьютерные игры, гаджеты. Мда…»

«Тут ещё в институт поступать, — подумала она. — И непонятно, сколько я пробуду в этом времени и вернусь ли вообще. И что — снова на менеджера идти? И когда осколки искать? Вообще времени нет».

Она заполнила дневник расписанием до последней недели мая, потёрла лицо ладонями.

— Ладно. Сначала экзамены, а потом всё остальное.

«Может, бабку попросить — к Матрёне на Пречистенку съездить? Не всё же мне одной по городу мотаться».

Секлетинья зашла на кухню, посмотрела на бабку долгим взглядом.

— Бабушка, можно тебя попросить съездить завтра на Пречистенку? А то мне к экзаменам надо готовиться.

«Интересно, она согласится? А куда она денется?»

Варя вздохнула, кивнула.

Секлетинья улыбнулась и села есть кашу, довольная собой. Бабку она побаивалась, но профессионализм Анны никуда не делся, та с кем хочешь договорится.

Усталость взяла своё. Только она надела ночную рубашку и скрипнула металлической сеткой кровати, как провалилась в сон.

***

Ей снился ресторан, с белыми скатертями, тяжёлыми приборами и свечами в высоких подсвечниках. За окном — ночной город, неон, мокрый асфальт. Перед ней стояла тарелка: нежнейшее филе в сливочном соусе, с розмарином и карамелизированной морковью, рядом — воздушное картофельное пюре с трюфельным маслом. Она отрезала кусочек, закрыла глаза — вкус разлился по языку, тёплый, бархатистый, с лёгкой горчинкой. Она запила это глотком вина, и по коже побежали мурашки.

— Вот это жизнь, — выдохнула она, откидываясь на спинку кресла.

И тут — голос. Скрипучий, бабкин, пробивший сон насквозь:

— А ну вставай уже, слюни-то по подушке намотала! Женихи что ли снились? Второй звонок прозвенел!

Секлетинья дёрнулась, открыла глаза.

Она не поняла, как можно было не услышать истошный звон советского будильника, похожий на звук циркулярной пилы.

В лицо ударил яркий утренний свет. Подушка и правда была влажная. За окном — голубое небо, где-то лаяла собака, и из кухни тянуло запахом борща.

Утро понедельника не радовало.

Хотя радовало отражение. На удивление кожа стала чистая, ровная, косу заменил высокий конский хвост. Белый фартук освежил коричневую форму.

«Ну вот, совсем другое дело».

Глава 11

— Хоть бы бант прицепила, — хмыкнула Варвара, оглядывая внучку.

— Не модно, — буркнула Секлетинья и осеклась.

«О чём думаю, это же совдеп, тут все с бантами ходят».

Пришлось нацепить бант. Бабка завила его утюгом накануне, и теперь он торчал по бокам, как крылья взлетающей чайки.

— Бабушка, это перебор.

— Не перебор. Первый раз в жизни последний звонок, бант — это святое.

Секлетинья вздохнула и вышла в коридор. В подъезде на третьем этаже традиционно не горела лампочка. Секлетинья, цепляясь портфелем за перила, спустилась на улицу.

***

Школьный двор был расчерчен на квадраты — классы стояли ровными шеренгами. Солнце, уже майское, слепило глаза. Директор, лысый грузный мужчина в коричневом костюме, вещал в микрофон что-то про «светлый путь» и «ответственность перед партией». Выпускники с колокольчиками на груди переминались с ноги на ногу, учителя вытирали пот платками.

Секлетинья стояла в четвёртом ряду — среди «середнячков» по росту. Белый фартук топорщился накрахмаленной оборочкой. Хвост бился по спине под порывами ветра. Она чувствовала на себе взгляды — девчонки поглядывали с любопытством, мальчики — с недоумением: «похорошела».

Когда первоклассница с колокольчиком проехала круг почёта на плече у выпускника, и звон разнёсся над двором — кто-то всхлипнул. Ленка Круглова утирала слёзы платочком в мелкий цветочек. Секлетинья стояла молча. Чувство было странным — она словно смотрела на себя со стороны: симпатичная девочка с бантом и в белом фартуке. Вспомнила, как в 2007 почти так же стояла на последнем звонке, с бантом и в гипюровом белом фартуке. Они тоже жили бедно, мама из детдома, отец умер рано.

«Стоп, отец умер рано, потому что мама была ведьмой? Нет, про Ковен она ничего не говорила. А может, сама не знала. Кто ей в детдоме про него расскажет».

***

После линейки — классный час. Классная водрузила очки на нос.

— Итак, итоговые годовые оценки.

Тишина. Слышно, как муха бьётся о стекло.

— Круглова Елена — пять, четыре, пять, пять, четыре, пять… Свиридова Екатерина — четыре… Белов Игорь — пять… Морозов Владимир — три, четыре… Сомов Сергей — четыре, три…

Она запнулась, подняла глаза.

— Игнатьева Секлетинья. По русскому языку — пять. По литературе — пять. По алгебре — четыре. По геометрии — четыре. По истории — пять. По физике — четыре. По химии — четыре…

Класс выдохнул. Ленка дёрнулась.

— Как четыре?! — выкрикнула она. — У неё же в четверти одни пятёрки были!

— Были, — назидательно сказала Алевтина Петровна. — А стали четвёрки. Расслабилась под конец года, как будто подменил её кто, совсем перестала учиться, троек наполучала.

Класс захихикал. Катька Свиридова громко прошептала:

— Или плохо списала.

Секлетинья молчала. Только улыбнулась одними уголками губ: пусть сами попробуют вспомнить за месяц до экзаменов целую школьную программу.

***

Бабка Варя сидела на табуретке, тяжело опираясь локтями на цветастую кухонную клеёнку. Перед ней остывал крепкий чай в гранёном стакане с подстаканником. Секлетинья стояла у окна, скрестив руки на груди, и молча слушала.

— Съездила я сегодня на Пречистенку. Особняк этот старый, белокаменный, с колоннами, помнишь его? Теперь там музей устроили.

Селя хмыкнула и кивнула, как будто бабка могла увидеть её ответ.

— Захожу. На входе вахтёрша сидит — билеты проверяет, старуха, такая же, как я, в роговых очках, крючком какую-то тряпку вяжет. Я ей говорю: «Мне к Матрёне». А она на меня зырк поверх очков: «Занята она, группу водит». Я говорю: «У меня дело срочное». Вахтёрша только вздохнула, рукой махнула: «Второй зал, "Боярские палаты". Только не мешай».

Варя глотнула чай.

— Иду я, Селя, через эту анфиладу, а там всё воском да мастикой натёрто. Вхожу во второй зал, там стоят человек двадцать, пенсионеры в основном, рты раззявили. И перед ними наша Матрёна.

Бабка Варя криво усмехнулась.

— В строгом костюмчике синеньком, волосы зализаны, в руке указка. И вещает так поставленным голосом: «…а вот здесь, товарищи, в семнадцатом веке располагалась трапезная. Обратите внимание на изразцы…». Я подошла поближе и махнула: «Матрёна».

Секлетинья подалась вперёд:

— И что она?

— Увидела меня — и аж с лица спала. Глаза забегали, указка в руках затряслась. «Минуточку, товарищи, — говорит своим пенсионерам. — Я сейчас вернусь». Подлетела ко мне, под локоть схватила и в самый тёмный угол поволокла. Сама бледная, как стена.

— Затряслась вся. Руку в карман пиджака сунула. И шипит, как змея: «Забирай, Варя. Забирай и уходи. Я не хочу, чтобы это было связано с музеем! У меня тут место тёплое, стаж, с работы попрут и не посмотрят, что заслуженный работник. Если кто-то узнает, что я в музее храню… что я ведьма… выгонят к чёртовой матери!»

— Испугалась за свою шкуру, а ещё ведьма, — процедила Секлетинья.

— А то как же, — Варя усмехнулась. — Все они теперь боятся за место тёплое. Говорит мне на прощание: «Просто закройте этот Разлом. А меня забудьте». Сунула осколок и побежала обратно к своим изразцам.