Дурацкое имя, или Мне дали имя демона

Светлана Файзрахманова

Дурацкое имя, или Мне дали имя демона

Часть 1 Анна

Глава 1

Анна села. Под ней с лязгом прогнулась пружинная сетка продавленной кровати — железо дёрнулось и стукнуло о раму.

Тело было не её. Угловатое, длинное не там, где надо, стянутое у горла фланелью. Она опустила взгляд на руки — тонкие, с обкусанными ногтями. Чужие.

Вчера она пила кофе в кабинете зама генерального. Минус три процента к плану, и в голове держались три варианта разговора, и все три — с цифрами. Это было вчера.

Сейчас на стене висел выцветший голубой ковёр с оленями. Часы на столе сглотнули секунду и стукнули следующую.

Анна спустила босые ноги на холодный линолеум и пошла туда, где можно получить ответ.

Трельяж в углу. Три створки, амальгама по краям тронута чёрной коррозией.

Она встала перед центральным зеркалом.

Оттуда смотрела девчонка лет семнадцати. Худощавая, тёмные глаза, почти чёрные. Волосы густые, мышиного цвета, заплетены в тугую косу. И лицо — бледное, с россыпью гнойных, подростковых прыщей на лбу, на щеках, под подбородком.

Анна прижала ладони к щекам. Девчонка в зеркале прижала ладони к щекам.

Паника поднялась к горлу — и захлебнулась. Анна поймала себя на том, что уже анализирует. Окна не пластиковые. Дверь фанерная, покрашена белой краской. В доме старуха. В теле чужой вес, чужая неуверенность, чужие руки. Итого: три неизвестных. Она ненавидела неизвестные.

Дверь скрипнула.

На пороге стояла полноватая пожилая женщина в выцветшем ситцевом халате, вязаная шаль накинута на плечи. В руках — эмалированная кружка, от которой поднимался пар.

— Встала, Селечка. Пей отвар.

Анна медленно повернулась.

— Как вы меня назвали?

— Селя. Секлетинья. Уж опять запамятовала? — Бабка нахмурила кустистые брови и поставила кружку на стол. — Чего глазищи вылупила, будто беса увидела?

— Секлетинья. — Анна проговорила это вслух, будто пробуя слово на зуб. — А в паспорте как?

— В паспорте?

— Ну да. Что там написано?

— Секлетинья и написано.

— Секлетинья? — Анна истерично хохотнула. Голос сорвался на подростковый писк.

— Вы в своем уме? Оля, Лена, Наташа — нормальных имен не нашлось? Что это за деревенская дичь?!

Бабка тяжело опустилась на стул и сложила на коленях узловатые руки. Ее взгляд внезапно утратил старческую мутность. На Анну смотрели глаза древние, темные, как колодезная вода.

— Оли да Лены для людей хороши, — произнесла бабка. — Имена сладкие, гладкие. Легко на язык ложатся. И им тоже легко.

— Кому «им»? — Анна скрестила руки на груди, пытаясь принять привычную позу начальника, но в мешковатой ночнушке это выглядело жалко. — Бабушка, нет никаких богов, демонов и домовых. А вы мне жизнь ломаете этим позорным именем. Надо мной же вся школа смеется, наверное!

— Богов нет, правда твоя, — бабка усмехнулась. — Боги померли давно, во время битвы с демонами. А вот те, кто в тенях за зеркалами скребется, никуда не делись. Они только и ждут, когда дверь приоткроется. Имя, глупая ты девка, это не для паспорта твоего советского. Это оберег. Бабка подалась вперед, и в комнате вдруг стало ощутимо холоднее. — Сладкое имя нечисть враз проглотит. А об «Секлетинью» — зубы обломает. Думаешь, ты просто так прыщами покрываешься да память теряешь? Это сила в тебе бродит. Ведунья ты. Кровь наша, тяжелая, ведьмовская. Тело твое детское эту силу еле держит, вот наружу гноем и лезет. Но как войдешь в пору — равной тебе не будет.

Анна хотела выкрикнуть что-то резкое, осадить сумасшедшую старуху. Но слова застряли в горле. Она мельком уловила движение в боковых створках трельяжа и медленно повернула голову. В центральном зеркале она видела свое нелепое, прыщавое лицо. Но в боковых створках, уходящих в бесконечный зеркальный коридор, отражения были другими. Там стояла красивая женщина с копной густых черных волос и рогами. Высокая, с прямой спиной, с глазами, полными холодного, первобытного всемогущества. И тени в углах комнаты, казалось, тянулись к ней, ластясь, как послушные псы.

Комплекс неполноценности, душивший эту девочку, внезапно показался Анне смешным. Какая разница, что думают одноклассники, если по одному твоему слову может треснуть реальность?

Бабка встала, тяжело опираясь о стол.

— Пей отвар. И в школу собирайся. Физику свою учи.

Дверь закрылась.

Анна осталась одна. Она подошла к зеркалу вплотную и тронула стекло пальцами — оно было прохладным.

Тело подростка дрожало. Это было уже неважно.

— Значит, ведунья, — сказала она отражению. — Значит, магия в советских хрущёвках. Ладно. Если в этом мире есть заклинания, я их выучу. Если это имя — мой щит, я это запомню. — Она подумала секунду. — Сначала все выясню, а потом буду действовать по обстоятельствам.

Она повернулась к столу и взяла кружку.

За спиной, в боковой створке, рогатая улыбнулась. Не сразу — сперва приподнялся уголок губ, и только тогда улыбка дошла до глаз.

И в коридоре, за дверью, там, где никого не было, кто-то сделал полшага.

Она замерла. Слушала.

— Рано обрадовалась, — донеслось из-за двери голосом бабки.

Глава 2

Секлетинья давилась отваром. Он был горьким — отдавал едким пустырником, от которого сводило челюсти. Обжигающая жидкость рухнула в желудок, гася крупную, унизительную дрожь в коленях.

Она натянула школьную форму: колючее шерстяное коричневое платье, душивший горло белый воротничок-стойку, похоронно-чёрный фартук.

Из зеркала на неё пялилась нелепая, угловатая девочка. Зрачки расширены. Но теперь Анна видела в них не подростковую слабость, а ледяной, отчаянный расчёт загнанного в угол финдиректора.

«Надо выяснить правду. Как меня сюда затащило?»

На кухне бабка молча, словно глухонемая, поставила на стол тарелку с манной кашей. Секлетинья глотала её и ощупывала взглядом комнату.

Дешёвый советский быт: гудящий, как трансформаторная будка, холодильник «ЗИЛ», старая газовая плита, улыбчивые космонавты на календаре 1986 года.

А в углу, за шкафчиком, притаилось маленькое зеркальце в деревянной раме. Оно было повёрнуто изнанкой — стеклом к стене, словно наказанное. Словно оно могло укусить.

— Бабушка... Почему зеркало... так?

Бабка не повернула головы. Её глаза смотрели на внучку.

— А ты что, и это запамятовала? Чтоб черти не пялились. Ночью — особенно. Они сквозь старую амальгаму, как черви сквозь землю, лезут.

— Какие ещё «они»!

— Тени голодные. Мир их умирает, Селя. В труху рассыпается. — Старуха ткнула сухим пальцем в окно, где мёртвыми рядами стояли одинаковые серые пятиэтажки-коробки. — Раньше, при чёрных богах, они в идолах жили — кровью подношений упивались, животным страхом, первородным грехом.

— А теперь?

— Теперь и страх невелик. Что колбасы в очереди не достанется да на партсобрании чтоб не костерили. Тошно им. Голодно до судорог.

Ложка со звоном выпала из онемевших пальцев Секлетиньи.

— И... как они едят?

— Души цедят по капле. Через ночные кошмары, через распри... через зеркала. И ходит потом человек... кукла пустая. Ни до чего ему дела нет. Врачихи в поликлиниках руками разводят: шизофрения, говорят, апатия.

— И всем плевать?! Никто не видит?!

— Видят! Да мозгов не хватает понять! — Бабка вскинула на неё тяжёлый, давящий взгляд, от которого похолодело в животе. — А мы, ведуньи, — на баррикадах последний заслон. Мать твоя сильна была. Полезла закрывать Разлом в Доме Пионеров. Затянуло её в мир теней. Теперь она Страж, только через это старое зеркало на кухне и могу её видеть. И то не всегда.

В груди Секлетиньи что-то сжалось. Чужая память взорвалась в голове вспышкой: бледное лицо молодой женщины с такими же безумными тёмными глазами, крик, звон бьющегося зеркала.

— Что за Разлом? — прохрипела она.

— Там миры трутся друг о друга. Зеркальная яма. В Доме Пионеров на Остоженке старинное зеркало висит, ещё царских времён. Смотреть в него долго нельзя, у него пространство вывернуто. То зеркало порталом в Нижний мир является.

Резкий, истеричный звонок в дверь ударил по нервам.

На пороге трясся соседский Колька. Десять лет, а лицо серое, болезненное. Под глазами — чёрные круги.

— Баб-Варя... мамке плохо... в голос воет...

«Значит, бабку Варей зовут. Запомнить. И не сойти с ума от того, что я сейчас узнала».

Старуха тяжело сдёрнула фартук.

— Бегу. А ты в школу иди, Селя. И запомни, ради всего святого: не смей трогать нити. Рано тебе, ещё в силу не вошла!

Школа не радовала. Физика и математика отскакивали от взрослого разума Анны пустым звуком. Она силилась вспомнить школьную программу — но это было полбеды.

Одноклассники вели себя как шакалы.

— Селька-прыщавая! — шипели сзади.

— Травами смердит, как ведьма подзаборная!

— Рожа — сплошной кратер!

Секлетинья шла сквозь этот рой, до боли стискивая учебники. Взрослая Анна хотела послать всех. Маленькая Селя внутри захлёбывалась слезами. Просыпалась третья ипостась. Ведунья.

Пространство колыхнулось. Секлетинья заморгала, чувствуя тошноту: от самых злобных, брызжущих ядом одноклассников тянулись пульсирующие серые нити. Как паутина. К зеркалам в туалетах, к отражениям в окнах. Тени там, по ту сторону, жадно присасывались, впитывая злобу, и оставляли вместо добрых детей тупые оболочки.

На литературе, под монотонный бубнёж учительницы, она скосила глаза на окно.

И едва не закричала.

В отражении окна стояла она. Женщина из зеркала. Высокая, мертвенно-бледная, с чёрными глазами и рогами. А вокруг неё по стенам, по потолку отражённого класса ползали, извивались, корчились тени. Они тянулись нитями к шеям сидящих учеников.

«Они здесь. Они прямо тут. И никто не видит».

Секлетинью затрясло так, что парта заходила ходуном.

— Игнатьева, успокойся, — строго посмотрела на неё учительница.

«Значит, Секлетинья Игнатьева. Запомним».

Анна обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь.

— Игнатьева, раз уж ты сегодня такая... деятельная, — Марья Петровна чуть постучала указкой по журналу, будто отбивая ритм, который должен был вернуть Секлетинью к реальности, — сходи в библиотеку. Возьми «Легенды и предания русского Севера». У нас на следующей неделе внеклассное чтение: будем разбирать мотивы испытания и преодоления.

После уроков она поехала домой, не забыв про библиотеку.

Массивный дворец, бывшая дворянская усадьба, отданная под Дом Пионеров, встретил её высокими ступенями.

«Легенды подождут».

Она свернула в отдел «история края». Выдрала из подшивки «Ленинского знамени» за 1975 год нужную страницу.

«Трагедия в Доме Пионеров. При невыясненных обстоятельствах погибла Капитолина Игнатьева (28 лет). Свидетели утверждают, что она провалилась в зеркало. Тело исчезло...»

На фото — разбитое зеркало и милиция.

Секлетинья выхватила из припрятанного в портфеле конверта старое фото. На обороте надпись: «Я и Селечка». Она вгляделась в фон снимка и подавила крик.

В зеркале за спиной матери отражалась не комната. Там зиял тёмный коридор. И в самой его глубине стоял женский силуэт.

Она вытащила из кармана подаренное бабкой зеркальце — защиту от теней. Руки не слушались. Она приложила его к фотографии.

Реальность с мерзким чавканьем сдвинулась. Отражение фотографии всосалось в зеркальце. Из маленького зеркальца ударил могильный холод.

Секлетинья чуть не отшвырнула его, но пальцы свело судорогой. В мутной глубине стекла зашевелилась тьма.

— Секлетинья... — чавкнул в голове голос. Он звучал эхом. — Ты нашла осколки? Собери все семь.

— Кто ты?!

— Страж... Помоги затянуть Разлом — только так ты сможешь спастись.

— С чего бы мне верить голосу из зеркала?!

Она оторвала фотографию от зеркала и захлопнула его.

Дыхание со свистом вырывалось из лёгких, но мозг Анны, закалённый антикризисными программами двадцать первого века, начал работать.

«Закрыть эту дьявольщину. Что мне нужно: освоить бабкину магию. Интересно, Страж из зазеркалья правду сказал? И как закрыть этот Разлом. Где искать осколки?»

Она вылетела в вестибюль и врезалась в Губина. Здоровенный, краснощёкий одноклассник, громче всех ржавший над ней утром, только покачнулся.

— О, Селька-ведьма! — оскалился он. — Порчу наводила?

Секлетинья глянула в тонированное стекло двери за его спиной. От Сергея тянулась серая паутинка. Три тонких пульсирующих нити уходили прямо в тёмное дверное стекло.

Она улыбнулась. Губы растянулись в неестественной для ребёнка ухмылке взрослой стервы.

— Да, Серёженька. Порчу. Приглядись к своим глазкам. Они же у тебя... как у дохлой собаки.

Она шагнула мимо, оставив его стоять с отвисшей челюстью. Губин испуганно дёрнулся. И в этот момент Секлетинья, повинуясь безумному инстинкту, протянула руку и схватила серые нити.

Пространство разорвалось. Словно оголённый высоковольтный провод вогнали прямо через ладонь в её мозг. Тело выгнулось дугой в неестественной судороге, изо рта вырвался нечеловеческий хрип. Она рухнула на мраморный пол, забившись в припадке.

Библиотекарша с визгом выронила каталожные карточки. Сергей, бледный как полотно, пятился к стене и истерично визжал:

— Это не я! Она сама! Она сама упала!

Последнее, что она слышала, — вой скорой.

Её швырнули на жёсткие носилки в пропахший бензином УАЗ-«буханку». Машину трясло на ухабах, отбивая внутренности. Сквозь пелену беспамятства Секлетинья чувствовала, как грубые, пахнущие дешёвым табаком руки фельдшера раздирают ей веки. В нос ударила обжигающая, доводящая до слёз вонь нашатыря.

— Давай, девка, дыши! Не вздумай мне тут! — рычал голос.

Потом — слепящий свет ламп приёмного покоя. Запах хлорки и карболки. Её бесцеремонно раздели. Ледяной стетоскоп впился в грудь.

Клацнул металл — из кипящего стерилизатора достали толстенный многоразовый стеклянный шприц с тупой иглой.

— Ампулу, живо! Кордиамин! — лаяла дежурная врачиха.

В плечо вонзилась боль, словно туда вбили гвоздь. К груди, оттягивая кожу, присосались влажные, холодные груши аппарата ЭКГ.

Секлетинья не могла пошевелиться. Она была заперта в парализованном теле — а краем глаза видела, как в глазурованной плитке процедурной копошатся тени. Они смотрели на её мучения и скалились.

Ничего не помогало. Давление падало. Врачиха, матерясь, с силой хлестала её по щекам.

— Очнись, дура! Давай!

Секлетинья провалилась в темноту.

Глава 3

Память обрушилась на неё прямо там, на жёсткой каталке. Мозг, не выдержав перегрузки от слияния двух сознаний, судорожно вышвырнул Анну в её собственное прошлое. В тот день, когда это случилось.

— Вы не топ-менеджеры. Вы — идиоты! — голос Анны, финансового директора холдинга, звенел сталью, отражаясь от панорамных окон башни «Москва-Сити».

Она швырнула на стол из чёрного стекла тяжёлую папку с квартальным отчётом. Папка скользнула по полированной поверхности, едва не сбив стакан с водой. За длинным столом сидели шестеро взрослых, солидных мужчин в костюмах от «Brioni», и все они сейчас вжимали головы в плечи, как нашкодившие школьники.

— Дефицит бюджета в пятнадцать процентов? Вы чем думали, когда подписывали эти сметы? Жопой?! — Анна нависла над столом. В свои тридцать пять она была акулой: безупречная стрижка, хищный прищур, ледяной контроль над каждой цифрой. — Если до завтрашнего утра я не увижу антикризисный план, вы все вылетите отсюда с волчьими билетами. Вон из переговорной!

Она смотрела, как они торопливо собирают бумаги. — Жалкие тупицы.

Вечер стёр корпоративную жёсткость, но не сбросил напряжение. Кабинет Игоря, первого заместителя гендиректора, тонул в полумраке. Пахло дорогим коньяком, кожей диванов и тяжёлым парфюмом.

Игорь был единственным, кто не боялся её. Единственным, кто мог выдержать её темп.

Их близость всегда походила на схватку двух хищников — жёсткую, жадную, без лишней романтической патоки. В этот раз он впечатал её в тяжёлые дубовые двери кабинета, сминая дорогой шёлк блузки. Анна выгнулась, впиваясь ногтями в его плечи, жадно ловя ртом воздух. Она стонала, кусая губы, чувствуя, как под кожей пульсирует горячая, живая кровь. В эти минуты она была на пике своего могущества — сильная, желанная.

Через полчаса они, уставшие и опустошённые, сидели в креслах друг напротив друга. Анна, накинув пиджак Игоря прямо на голое тело, крутила в пальцах тяжёлый хрустальный стакан с остатками виски. На столе светились графики на экране макбука.

— Если мы сольём эти активы сейчас, потеряем долю рынка, — хрипловато произнёс Игорь, закуривая.

— Мы не сольём. Мы их поглотим, — Анна усмехнулась, чувствуя приятную ломоту в мышцах.

Раздался тихий стук. Дверь приоткрылась, и в кабинет бесшумно скользнула секретарша Леночка. Идеальная, вышколенная девочка.

— Игорь Николаевич, Анна Сергеевна... Ваш кофе, как просили.

Леночка поставила на стол поднос. Анна потянулась к чашке с двойным эспрессо. И вдруг замерла.

Она посмотрела на секретаршу. Леночка хлопала накрашенными ресницами.

— Вам нехорошо, Анна Сергеевна? — голос секретарши прозвучал как-то двояко. С эхом на периферии слуха.

Анна опустила взгляд. На поверхности чёрного, как смола, кофе дрожало отражение. Но это было не её лицо. Из чашки на неё смотрела девочка с косичками.

Анна хотела закричать: «Игорь, смотри!», но горло вдруг сдавило стальным обручем. Сердце, только что бившееся ровно и сильно, совершило дикий, рваный кувырок и остановилось.

Чашка выскользнула из ослабевших пальцев. Кипяток плеснул на голые ноги, но она не почувствовала боли.

Реальность треснула с оглушительным звуком бьющегося зеркала.

Огромный, роскошный кабинет, испуганное лицо Игоря, огни ночной Москвы — всё это свернулось в воронку и всосалось в одну крошечную чёрную точку.

Анну швырнуло во тьму.

Она застонала и открыла глаза.

Вместо дорогого виски воняло пустырником.

Она снова была Селей. Жалкой, прыщавой девочкой на каталке в советской больнице, а над ней нависала бабка Варя.

— Вернулась, — мрачно констатировала старуха, пряча флакон в карман кофты. — Я же говорила: не тяни руки к нитям, дура сопливая.

Секлетинья зажмурилась и истерично завыла, понимая весь ужас произошедшего. Тот мир, её идеальный, сытый мир, был недоступен. Её вышвырнуло назад. Сердечный приступ? Это сделала эта девчонка? Но зачем.