Кости и клыки

– Корм – лучший повар клана, – сказал Гром, не глядя ей в глаза. Его голос был лишён отцовской теплоты, в нём звучал лишь страх. – Ты выйдешь за него. Это укрепит корни Бобров. Грох… он требует этого.

– Я не стану женой того, кто видит в реке только суп! – ответила она. Позже, у костра, она почувствовала на себе чей-то взгляд. Это был Корм. Он подошёл, присел рядом и, прежде чем она успела отстраниться, взял в свою мясистую ладонь её косу, украшенную ракушками.

– Коса Хранительницы, – сказал он, бесцеремонно перебирая её волосы, его взгляд был оценивающим, а не восхищенным. – Крепкая. Такие руки должны уметь не только плести, но и хорошо готовить. Сильная жена – полный очаг. Грох это понимает.

Его властный, собственнический взгляд и липкое прикосновение вызвали у неё приступ тошноты. Под этим взглядом Кара поняла: для Корма их брак был не союзом, а сделкой. Он – ещё одна стена её тюрьмы.

Ночью она долго не могла уснуть, ворочаясь на жёсткой шкуре. Стены пещеры давили, казалось, они сжимаются, чтобы раздавить её. Когда сон наконец сморил её, он оказался хуже бодрствования.

Ей приснилось, что она стоит на краю бездонной пропасти, а из трещин в земле выползают тени в плащах из пепла. Их копья светились, как раскалённые угли. Она хотела бежать, но её ноги словно вросли в землю. Одна из теней протянула к ней руку, и светящееся копьё в её длани коснулось запястья Кары. Боль была не призрачной, а реальной, обжигающе-холодной, пронзившей её до самого сердца.

Она вскрикнула и проснулась, хватаясь за запястье – кожа на нём горела огнём, хотя в пещере было холодно. Она сжала его, и под пальцами проступили рваные, мокрые царапины, которых не было вечером. При свете догорающих углей её взгляд, отравленный ужасом кошмара, видел в них лишь одно – зловещую, незавершённую спираль.

– Что с тобой? – прошептала Ильва, с которой они делили шкуру.

– Ничего… просто… кошмар, – выдохнула Кара, но сама не верила своим словам. Она потёрла запястье. Обжигающая боль от прикосновения призрачного копья медленно отступала, оставляя лишь ледяной след в памяти.

– Тень чует рану, дитя, – прошептала Лара, бесшумно возникнув в темноте. – Но кто кого позвал?

Ужас, что принесла Лара, был иным, нежели страх перед Грохом. Это было дыхание бездны, что пришло за ней лично. Кара поняла: бежать приходилось не только от Гроха. Бежать приходилось от самой этой земли.

Позже, той же ночью, когда Кара, не в силах уснуть от боли и дурных предчувствий, вышла к реке, она увидела его. На дальнем валуне сидел сутулый силуэт зверя-изгоя, его силуэт чётко вырисовывался на фоне луны. Он не подошёл, не издал ни звука. Он просто был там, молчаливый страж её одиночества. И в этот момент она почувствовала, что её отчаяние видят не только равнодушные звёзды.

Глава 9: Дыхание хаоса

Рассвет принёс новые знаки. Охотники привели Гроха к излучине реки. Он увидел их. Широкие отпечатки с длинными когтями. А рядом, на валуне, чернели перевёрнутые спирали, будто выжженные изнутри.

– Это… не человек, – прошептал молодой воин Тув.

– И не зверь, – добавил старик Бран.

Грох молчал. Он подошёл к камню. Остаточное тепло обожгло пальцы, напомнив о другом, более сильном жаре – жаре обугленного наконечника, что лежал в его тайнике. Тот же жар, которого не даёт обычный костёр. Оружие, что он не понимал. Знаки, которых он не мог прочесть. Непонимание было для вождя хуже смерти. Оно сеяло страх, а страх – это слабость, которую враги учуют, как кровь. Значит, выход был один – объявить это ничтожным.

– Гиены, – бросил Грох. Воины переглянулись. Следы были шире ладони и отчётливо пятипалые, но никто не посмел возразить. – Засыпьте. Камень в воду. Хватит пугать детей.

Он отвернулся, не давая никому увидеть сомнение в своих глазах. Но когда они вернулись в лагерь, он отозвал в сторону Брана, своего самого верного воина.

– Удвой дозоры на западном перевале, – тихо приказал он. – Найди мне двоих самых быстрых и молчаливых. Пусть идут по следу. Я хочу знать, куда он ведёт. И кто его оставил. Но племя знать об этом не должно.

Ночью он один пришёл к берегу. В руке он сжимал клык волка – всё, что осталось от отца. Он вспомнил его слова, сказанные после первой охоты: «Страх – это червь. Дашь ему волю – он сожрёт тебя изнутри». Это был не акт веры, а вызов. Он не верил в духов, но верил в силу предков. Он опустил клык в тёмную воду Дона, омывая его, словно прося у тени отца совета или знака.

Ветер внезапно стих, и в наступившей звенящей тишине его собственное сердце застучало с силой, чуждой и угрожающей. А с реки донёсся глухой стон – камень сдвинулся на дне. Он отпрянул, выхватив нож.

Он стоял один под огромным, равнодушным небом, и его рука, сжимавшая нож, не дрожала, но холод, не имевший отношения к ночному воздуху, поднимался по спине, напоминая о другом, более страшном бессилии – том, что он испытал в день, когда не смог защитить… Власть, которую он так ценил, строилась на силе и уверенности. И он лучше поведёт всё племя к пропасти, чем покажет им свой страх.

Глава 10: «Кровь камня»

Пронзительный женский вопль разорвал утреннюю тишину, заставив птиц сорваться с деревьев. За ним последовал второй, третий – хор ужаса, идущий от старого родника у Ивовой рощи.

Племя сбежалось на крики. Толпа отшатнулась, оставив вокруг проклятого места вытоптанный круг пустоты. Ильва, бледная как луна, прижала к себе маленькую сестру, закрывая ей глаза. Но прежде чем отступить, она бросила на Кару быстрый, испуганный взгляд, в котором смешались ужас от увиденного и страх за подругу. Родник, ещё вчера кристально чистый, теперь напоминал открытую рану. Вода загустела, как больная кровь, отливая ржавым блеском и масляной плёнкой. От неё тянуло слабым, едким чадом – пахло палёной костью и раскалённым камнем, как после удара молнии в скалу. На белой гальке дна, словно жертвенный дар, покоился детский череп.

– Не пейте! Вода отравлена! – выкрикнул кто-то из толпы.

– Это проклятье! Знак с Камня пришёл за нами! – запричитала женщина, вцепившись в волосы.

Один из воинов Щуки злобно посмотрел в сторону Бобров:

– Это ваша работа, речные убийцы! Вы всегда отравляли наши воды!

Височная кость черепа была проломлена, а на лбу чернели три спирали, нанесённые густой, маслянистой пастой. Птицы молчали, усевшись на дальних ветках, будто чуяли неладное. Собака, ходившая за одной из женщин, скуля, поджала хвост. Мучаемая жаждой, она лизнула рыжую жижу – и отскочила с визгом, тряся головой, будто вода жгла язык огнём.

Торн, стоявший в толпе, похолодел. В животе скрутило ледяной узел. Он узнал этот череп. Тот же скол на челюсти, та же трещина у виска. Но этого не могло быть. Прошло почти десять дней с той ночи, когда он сам, своими руками, спрятал этот череп далеко отсюда, в сухой расщелине у Медвежьего лога. Он был уверен, что стер все следы.

Но теперь, глядя на череп в роднике, он понял всё. Ум Торна, закалённый в степи, отвергал призраков. Он видел схему, холодный расчёт, ловушку. Этот череп не был знамением – он был уликой, подброшенной на место преступления. Следопыт шёл рядом.

Пока Ург взывал к духам, Торн молчал. Он не видел проклятия. Он видел работу. Он зачерпнул воду ладонью. Вода была тёплой. Не живым теплом солнца, а душным жаром, какой бывает, когда гасишь угли. На его ладони остался красно-чёрный, жирный осадок. Мелкий, как пыль, камень. И запах… под вонью гнили и ила пробивался резкий, каменный дух гари – тот самый, что оставался на обожжённом наконечнике. Тёплая вода была не чудом духов, а следствием – остаточное тепло от смеси, которой Следопыт "очищал" череп, прежде чем бросить его в холодный родник. И тут он заметил ещё кое-что. На скуловой дуге и в глазницах черепа, в тех местах, где его пальцы тогда, в логу, сжимали кость, засохли крошки той же красной глины. Это была работа рук, а не духов.

«Следопыт», – пронеслось в голове. – «Он здесь. И он играет с нами, как с ослепшими щенками».

Чуть поодаль, в стороне от всех, сидел пёс – крупный, с шерстью цвета пепла и старым шрамом на морде. Он не скулил, как другие, а лишь настороженно втягивал носом едкий запах гари, исходящий от воды. Когда Кара проходила мимо, его взгляд на мгновение задержался на ней. Его взгляд, печальный и осторожный, был знаком Каре – в нём горела та же тоска изгоя, что и в её сердце.

Ург пришел на закате, неся связку растений: полынь, чабрец и белену. Старик приблизился к кромке воды, и лицо его исказилось. Он опустил ладонь, но не коснулся бурой жижи, а замер в вершке от неё, ощутив неестественный жар. От мёртвой воды веяло не холодом могилы, а душным, лихорадочным теплом.

Его пальцы дрожали, когда он бросил пучок в воду.

– Река-Мать, прими наш дар и очистись от скверны! Духи в ярости… – прохрипел он, глядя на тонущие травы. – Вода горяча от их гнева. Они кипят под землёй.

Не успели его слова раствориться в воздухе, как со дна родника с глухим гулом поднялся большой пузырь гнилостного газа. Он с шумом лопнул на поверхности, выбросив вверх мутную воду и несколько старых, обглоданных костей.

Грох, наблюдавший с холма, ринулся вперёд.

– Ты вызвал их гнев, старик! Теперь они никогда не уйдут!

Ург повернулся к нему, глаза горящие, как угли:

– Гнев вызвали вы, Грох. Вы, что рубите ивы и перегораживаете реку. Духи не прощают жадности. Вы глухи к шёпоту воды, к плачу земли!

Кара заметила, как пальцы вождя сжали рукоять ножа – будто он хотел ударить шамана, но рука его не двинулась.

Глава 11: "Ловцы теней"

Река Дон дышала холодным туманом, скрывая очертания берегов. Омут, лодочник клана Лебедя, ждал Кару у самой воды. В его глазах не было привычного спокойствия созерцателя.

– Река не лжёт, Кара, – тихо сказал он. – Но люди лгут. Я Лебедь… должен хранить равновесие. А тот, кто вяжет эти узлы… он хочет всех нас погубить. Они знают про моего брата… Мне некуда деваться, Кара.

Он оглянулся через плечо, в пустоту за спиной, словно ожидая удара не из темноты, а из самой толщи ночи.

– Мой брат… его дух шепчет мне из тьмы. Он говорит: "Не дай им сделать с другими то, что сделали со мной". Я больше не могу молчать, Кара, даже если это будет стоить мне жизни.

Он отвёл её к заливу. Поперёк течения дрейфовало сплетение корней и ила – плавучий остров, стянутый ивовыми прутьями. Знаменитый двойной замок Бобра, но стянутый с чужой, злой спешкой. Кара сразу поняла: эту связку делал не мастер, а тот, кто хотел погубить.

Омут запрыгнул на вязкую поверхность и, проткнув её шестом, вытащил из-под ила широкую кость – лопатку бизона, испещрённую резными знаками.

– На кости – сказ, – Омут провёл мокрой ладонью по узору. На кости были вырезаны глубокие, вычерненные сажей перевёрнутые спирали.

– Это работа людей, – выдохнула она, но голос дрогнул, выдавая внутреннюю дрожь.

Потрясённая находкой, Кара молча кивнула Омуту в знак благодарности и предостережения и, сжимая костяную пластину, пошла назад по тропе, что вела к лагерю. Лес вокруг застыл в неестественной тишине – не спал, а затаился. Ветви не шелестели. Птицы попрятались. И эту гнетущую, ватную тишину внезапно разорвал яростный, хриплый грай.

Тени пришли с закатом. Вороны – чёрная туча, живая буря – обрушились на лагерь Бобров. Их привлёк не запах пищи – на их клювах и перьях блестели капли какого-то жира, пахнущего падалью и дурманом. Птицы в безумной ярости налетели на мастерские, выхватывали из рук мастеров ножи, клевали свёрла, рвали мотки сухожилий.

Кара, пригнувшись, швырнула камень, целясь в самую гущу чёрной стаи, но птицы уворачивались. Такая слаженность была не птичьей. Словно стаей управляла одна воля – или их приманила падаль, сдобренная дурманными травами.

В хаосе мелькнула тень. Фигура в волчьей шкуре у кромки леса. Под кожей на запястье, там где шрам, дрогнуло – знакомое, глухое эхо.

Тот скрылся в камышах. На мгновение Кара замерла за плетнём, тяжело дыша.

Это был не набег. Это было послание. Удар не по воинам, а по рукам. По мастерству. Чтобы сломать волю.

Эта мысль придала ей холодной решимости.

Не раздумывая, Кара бросилась вдогонку, не чувствуя, как острые шипы ежевики рвут её кожу.

Ветки хлестали по лицу. Впереди мелькнула тень. Это был не тяжёлый, звериный бег Следопыта. Тень была меньше, юрче. Жар? Или кто-то из ищеек Грака, подбрасывающий след? Она скользнула в овраг с ловкостью лисёнка и растворилась в сумерках.

Кара остановилась, тяжело дыша, понимая, что упустила его. Но тут, на влажной глине у корней старого вяза, она заметила нечто иное. Три сломанные ивовые ветки, сложенные шалашом. Его остриё указывало на тёмный провал Скалы Стенаний.

Знак Хадана. Один из тех тайных знаков старой гвардии Волков, что Торн показал ей давным-давно, на всякий случай.

Она пробиралась в сгущающихся сумерках, цепляясь за скользкие корни, пока знаки не привели её к узкой, почти незаметной расщелине. Там, в свете одного факела, её уже ждали Торн и немой Хадан.

Хадан то и дело оглядывался на тёмный вход в расщелину, вздрагивая от каждого шороха.

Он схватил Кару за руку – жест был одновременно и предупреждением, и мольбой о молчании. Затем его пальцы замелькали в быстрой, отчаянной речи рук. Он указал на землю у подножия Скалы Стенаний. Изобразил копающие движения – как человек работает мотыгой. Затем с силой ткнул пальцем в татуировку-спираль на собственном предплечье – знак древних, запретных могил. Потом его рука, словно падающий в пропасть камень, пошла вниз, глубоко под землю, и он закрыл лицо ладонями в жесте великого ужаса.

Кара замерла, пытаясь уловить смысл. Под кожей на запястье, там где шрам, дрогнуло – знакомое, глухое эхо от страха, а не от духов.

– Он говорит: «Следопыт копает у Скалы Стенаний», – глухо перевёл Торн, следя за быстрыми пальцами немого. – «Ищет могилы. Будит то, что несёт смерть».

Кара почувствовала, как мороз побежал по спине.

– …как спираль в моём сне. Он роет под нами яму и заполняет её нашим же страхом, чтобы мы сами в неё провалились.

Солнце уже коснулось верхушек деревьев, окрашивая лес в цвет старой крови. Они потратили слишком много времени. Нужно было возвращаться, пока тьма не сделала тропы предательскими, но они должны были увидеть всё своими глазами.

Они нашли пещеру с помощью Хадана. Торн спустился в узкую трещину первым. Внизу пахло сыростью и дымом давних костров.

– Здесь, – Торн поднял факел, освещая нишу в стене.

Череп в ожерелье из волчьих клыков лежал на каменном ложе. Это была древняя могила шамана, жившего до раскола. Но покой мёртвого был нарушен. Вокруг валялись свежие обломки костей. Рядом с черепом лежал обломок бивня мамонта с древними царапинами – историей Великой Засухи.

– Духи не оставляют таких следов, – тихо сказал он, проводя пальцем по глубокой борозде на камне. – Смотри. Это след от мотыги из оленьего рога. А здесь – сколы от обсидиана. Следопыт не просто взывает к духам. Он ломает их покой руками.

– Он не утоляет гнев, – вдруг поняла Кара, её голос прозвучал глухо в пещерной тишине. – Он его раскапывает. Чтобы все увидели и испугались.

Они поспешили выбраться наружу, оставив осквернённую могилу тьме. Ночь уже вступила в свои права, и до большого праздника Лебедей оставалось всего два дня.

Глава 12: "Танец сломанных крыльев"

Прошло два дня. Утро Праздника Прощания с Лебедями выдалось студеным и ясным.

Река Дон отражала холодное золото осени, а воздух был натянут, как тетива, и пах прелыми листьями. Клан Лебедя собрался на отмели для Праздника Прощания с Лебедями. Лирик, юный танцор с искривлённой от рождения ногой, надевал костюм из лебединых перьев. Его движения были резкими, словно птица, бьющаяся в сети, но каждый шаг отстукивал чёткий ритм – хромая нога била по высушенной тыкве с камешками внутри.

– Танец крыльев – это голос земли, – шептала Лара, повязывая ему на лоб полосу из осоки. – Пусть духи услышат твои стопы.

Костюмы Лебедей мерцали в свете факелов: плащи из лебяжьего пуха, украшенные узорами охры и сажи, сплетались в узоры миграционных путей. Лирик начал танец, подражая взмахам крыльев, а старейшины затянули песню, похожую на вой ветра в тростниках.

И тогда случилось. Чучело лебедя, подвешенное над костром, оборвалось. Мешок из рыбьей кожи глухо шлёпнулся рядом, выпустив на песок тушку хорька с грубо вырезанными на боку спиралями.

Крик ужаса. Старый воин отшатнулся. Танец осквернён.

Грох втоптал хорька в грязь тяжёлой подошвой из невыделанной шкуры лося, его голос гремел, как обвал:

– Волки! Они наслали порчу, чтобы погубить праздник!

В толпе, охваченной ужасом, взгляд Кары на миг выцепил Жара. Подросток, одержимый огнём, не смотрел на осквернённое чучело. Он сделал шаг к костру, потом другой, приближаясь к огню так близко, что жар должен был обжигать ему лицо. Его губы беззвучно шевелились.

– Оно шепчет… – пробормотал он так тихо, что услышать могла только стоявшая рядом старуха, которая тут же испуганно отшатнулась. – У пламени… свой шёпот…

Грак, как пёс на крови, первым шагнул к тушке. Его глаза не смотрели – выискивали. Он заметил крошечную вмятину в грязи у самого края рассыпанных лебяжьих перьев. Его рука двигалась быстро, почти незаметно. Когда он наконец разжал пальцы, на ладони лежала речная ракушка.

Ракушка… точно такая же, как те, что Лина собирала на отмели в тот день. Символ её невинности, ставший её саваном. И теперь она в руках этой девчонки из клана убийц. Он знал: она не просто нарушительница, она – продолжение той старой сети, что поглотила его мир.

– Смотрите! Этот узор… вам он ничего не напоминает? Точно такие же волны дочь мастера вплетает в свои сети! Это её рука! Её знак!

В его памяти на миг вспыхнула другая сеть, подводная, и маленькое тело сестры Лины, запутавшееся в ней. Тишина. Круги на воде. Ярость, холодная и острая как кость, ударила ему в грудь, заставив сжать кулаки.

Толпа ахнула. Все взгляды обратились на Кару, на её браслет из резцов бобра, на её бледное лицо. Улика была слишком идеальной. Такой, какую мог найти зоркий следопыт… или подбросить тот, кто хотел разжечь пламя ненависти.

Кара замерла. Кровь отхлынула от её щёк, оставив кожу холодной, как речной камень. Ракушка, которую она сама обточила и отдала Торну перед его уходом в степь. Он сказал, что потерял её там, в пыли и отчаянии. Как она оказалась здесь, в ладони у Грака? Узлы сошлись в горле леденящим комом. Взгляд Грака, полный торжествующей злобы, сказал ей всё. Это была ловушка. Он наслаждался тем, как сжимает её горло, используя её же подарок как удавку. Он знал: она не сможет оправдаться, не выдав Торна.

Это был острый осколок, воткнутый прямо в сердце её страха. Он знал.

Толпа гудела. Рык ярости пронёсся по рядам воинов Щуки, и они шагнули к Каре. Грох уже набрал воздуха, чтобы вынести приговор.

Но прежде чем он успел выкрикнуть приговор, резкий, сухой стук перекрыл шум. Лирик… Его вмешательство заставило толпу замереть в нерешительности, разрываясь между яростью Грака и авторитетом Лебедей. Лирик, юный танцор, с силой ударил своей «бубной» ногой о землю. Раз. Другой. Ритм был таким чётким и властным, что люди невольно замолчали.

Он захромал к центру, прямо к осквернённому чучелу.

– Смотрите глазами, а не страхом! – крикнул он, поднимая обрывок верёвки. – Узлы… знакомой рукой связаны, но дух, что их затягивал, был полон злобы и спешки.

Две улики. Одна – против неё, другая – за неё. Толпа загудела, расколотая надвое.

Пока всё внимание было приковано к Лирику, взгляд Кары метнулся по испуганным лицам. На миг он остановился на Роке. Информатор Урга из клана Волка стоял у самого края толпы, в тени скалы. Его лицо было непроницаемо. Он едва заметно качнул головой, словно говоря «не вмешивайся», и тут же растворился в тенях. Это было предупреждение.

Пока всё внимание было приковано к Лирику, Сигма, напуганный криками, решил спрятаться у реки. Там, в густой тени прибрежных камышей, он увидел Омута.

Лодочник стоял по пояс в ледяной воде, спиной к лагерю. Он с силой вдавливал шестом в илистое дно тёмный свёрток. Но течение оказалось сильнее. Вода вывернула край шкуры, обнажив то, что Омут пытался скрыть: вторую тушку хорька с вырезанными спиралями. Точно такую же, как та, что упала с чучела.

Сигма зажал рот рукой. Узлы на верёвке событий сошлись, картина стала ясной и ужасной: Омут подбросил первого хорька. А теперь прятал улики.

Лодочник, словно почувствовав взгляд, резко обернулся. Его лицо исказила гримаса загнанного зверя. В глазах не было ничего человеческого.

Под ногой мальчика хрустнула сухая ветка.

Звук прозвучал как выстрел. Сигма, похолодев от ужаса, попятился назад и бросился бежать прочь от воды и тайны, которую ему не следовало видеть.

И тогда земля содрогнулась. Это был не просто толчок. Земля под ногами будто провалилась, а затем её дёрнуло в сторону. Толчок пришёл с востока, эхом отзываясь на далёкий удар в недрах, словно кто-то невидимый взломал замок, удерживающий старое зло.

Рядом с Камнем Голосов с грохотом обрушился пласт земли, открыв новый, ранее неизвестный провал в давно заваленную пещеру. Из нового пролома пахнуло тленом и старой кровью.

– Смотрите! – Кто-то из мальчишек, светивший факелом в тёмный провал, отпрянул.

Внутри, в свете факела, зияли кости. Десятки скелетов, переплетённых в неестественных позах. Толпа замерла. Даже Грох на миг онемел, глядя в чёрную пасть прошлого. На лбах – спирали, врезанные глубоко в кость и почерневшие от огня, времени и старой крови. На рёбрах – зазубрины от кремнёвых ножей. Среди них были кости не только людей, но и огромных пещерных медведей, чьи черепа были ритуально расколоты.

– Великая Засуха, – прошептал Ург, и голос его дрожал. – Голод сводил с ума. Они помечали жертв, чтобы духи узнали… и, может быть, чтобы самим не забыть, где край.

Кара всмотрелась в эти борозды. Это была не та же рука, что осквернила родник – тридцать зим разделили резчиков. Но это был тот же почерк ненависти, злой умысел, отпечатавшийся в памяти племени, как старый шрам, который вдруг начал кровоточить заново.

Лару, которую привели к краю провала, коснулся запах тлена. Её слепые глаза были широко открыты, а голос стал низким эхом из колодца:

– Земля помнит долги… И когда она просыпается от голода, она требует плату кровью за наши старые грехи.

На дне, среди костей, что-то шевельнулось – но это была лишь игра теней от пляшущих факелов, от которой выжженные узоры на черепах, казалось, оживали.

Грох отступил от края трещины. Его лицо, всегда полыхавшее гневом или напряжением, вдруг обвисло, стало серым и тяжёлым, как промокший пепел. Эта яма была не просто могилой. Она была открытым ртом прошлого, которое он пытался заставить замолчать силой. «Даже сила… – мелькнуло у него, – …бесполезна против этого. Против прошлого».