Шпион двух императоров

Некоторое время спустя преследуемый Ю человек скрылся в калитке одного из постоялых дворов. Оставлять его без присмотра было слишком рискованно, и Ю поспешил за ним.

Едва ихитуань переступил порог, как удар по затылку свалил его на колени. Для многих такой удар мог бы оказаться смертельным. К счастью, для Ю, владевшего изощренными техниками боя, умение сражаться в бессознательном состоянии не представляло труда, и дополнительным преимуществом являлась возможность наблюдать за схваткой как бы со стороны. Носок его правой ноги, обутый в мягкий кожаный тапочек, уперся в потемневшую от времени половую доску. Затем Ю сделал мгновенный оборот вокруг себя, подсекая второй ногой, выпрямленной и жесткой, словно кочерга, тех, кто направился к нему с целью добить. Когда последний из нападавших испустил дух, сила, извне управлявшая его движениями, вернулась обратно в тело ихитуаня. Тем не менее, ослабленный травмами и оглушительными ударами, Ю нуждался в отдыхе. Его неподвижно лежавшее тело отличалось от трупов только едва заметной веной, ритмично пульсирующей на гладковыбритом загорелом виске.

Так разобщенные после погони ротмистр Сергеев и ихитуань Ю встретили утро того дня, до наступления которого за много верст от Ляояня, в столице Российской империи Санкт-Петербурге, оставалась еще пара часов.

* * *

В гостиной дома, снятого на подставное лицо в бессрочное пользование у купца второй гильдии Петра Васильевича Изместьева, собралась исключительно мужская компания. Время приближалось к полуночи, и плотные шторы, дабы не вызывать ненужных кривотолков среди соседей центральной улицы города Купчино, были тщательно задернуты. Назвать эти меры предосторожности достаточными можно было с большой натяжкой. Несколько припаркованных вдоль улицы автомобилей, среди которых выделялся французский «пежо» вишневого цвета одного из посетителей тайного собрания, давно служили поводом для слухов. Локацию для встреч пора было менять, но более удобного места для скорого подъезда к Царскому Селу выбрать никак не получалось. Чувствительность биржевых колебаний в зависимости от решений, принимаемых на самом верху, ни для кого из собирающихся по вечерам в этом доме не являлась откровением. Новости о ходе военной кампании в Маньчжурии, делавшей всех присутствующих бенефициарами от поставок в армию вооружения, продовольствия и всего прочего, дельцам и коммерсантам хотелось узнавать если не первыми, то как можно скорее.

К середине лета 1904 года общее настроение в Петербургском обществе и в войсках, принявших на себя первые тяготы военного времени, нельзя было назвать подавленным. Первые неудачи на море приписывались коварству врага, нанесшего вероломный удар по кораблям, стоявшим на рейде в Порт-Артуре. Последовавшая за этими событиями гибель «Петропавловска», унесшего жизнь адмирала Макарова и вызвавшая ликование сил, жаждавших поражения своей страны в угоду личным интересам, в известной мере уравновешивалась чудесным спасением великого князя Кирилла Владимировича, находившегося там во время взрыва. Люди верующие и богобоязненные видели в этом проявление божьей воли для сохранения монархии в России. Сбежавшие на Запад социал-демократы и прочие революционно настроенные элементы сочиняли похабные пасквили, которые уже здесь, в России, с радостью подхватывали неграмотные поденщики и полунищие батраки. Мощь сухопутной армии не вызывала сомнений даже у самых скептически настроенных. Разногласия, возникавшие между наместником, вице-королем Маньчжурии адмиралом Евгением Ивановичем Алексеевым и командующим Маньчжурской армией, бывшим военным министром генералом Куропаткиным разрешались, как правило, быстро и безболезненно. Накапливание сил и средств шло семимильными шагами. Наземная блокада Порт-Артура вот-вот должна была быть прорвана. Никаких признаков, предвещавших трагедию, которая через двенадцать лет приведет нацию к окончательной катастрофе, заметить было невозможно.

Впрочем, успехи и неуспехи на полях сражения в отрыве от экономической составляющей всего происходящего мало волновали присутствовавших на вечерней сходке в доме купца Изместьева. В то же время эта самая составляющая и была краеугольным камнем их сегодняшнего процветания. Каждый отдавал себе отчет в том, что роскошные автомобили и заурядные конные экипажи, припаркованные вдоль улицы, способны быстро превратиться в полновесные гири и кандалы, сковывающие ноги проклятого судьбой каторжанина.

Среди присутствующих выделялась группа из трех человек, стоявшая несколько в стороне от большого овального стола, помещавшегося в центре и почти полностью заставленного бутылками. Одетые скромно, но по последней парижской моде, трое мужчин, очевидно, никак не могли достичь согласия, и их голоса звучали все громче и громче.

– Так вы считаете, что весь проект Безобразова не более чем афера на самом высшем уровне? – воскликнул один из них, невысокий блондин лет тридцати пяти, выпивший к этому времени не один бокал шампанского.

– Павел Александрович! Говорите тише, – шикнул на него очень полный мужчина, стоявший ближе всех к окну.

– Да, Павел Александрович, если ты продолжишь задавать такие вопросы, то тебя могут посчитать провокатором или, того хуже, записным дураком, способным разболтать любые секреты не хуже платного доносчика, – добавил третий. Его атлетическое сложение выдавало в нем заправского спортсмена.

– В отличие от большинства присутствующих, я вложил в концессию деньги свои и тех людей, которые мне доверяют, – перейдя на зловещий шепот, уточнил Павел Александрович.

– Мы все в таком же положении, – возразил атлет, одновременно приветствуя бокалом кого-то из основной группы, обратившего внимание на секретничающих приятелей.

– Ну не надо, не надо, уж вы-то, Анатолий Анатольевич, давно находитесь в огромном плюсе. Ваш долг – помочь нам с Павлом Александровичем так же ловко уладить наши дела, – заспорил, не повышая голоса и не глядя на оппонента, толстяк. Время от времени он отодвигал занавеску, всматриваясь сквозь дюймовую щелочку в кромешную темноту дождливой ночи.

– Если у вас еще остались средства, самое лучшее, что вы можете сделать – это немедленно уехать за границу. Поживите в Париже, девушки из варьете не склонны отказывать щедрым господам, Михаил Ильич, – бросил спортсмен, встретившись взглядом с полным мужчиной. В глазах последнего полыхнула ярость, но умение вести себя в обществе взяло верх.

– Анатоль, твои постоянные намеки на то, что бесплатно женщины отдаются только тебе, становятся невыносимы. Поверь, это выглядит смешно! – заступился за своего приятеля блондин и тут же вернул разговор в нужное ему русло. И все-таки, нам надо пробиться на аудиенцию к Александру Михайловичу[5].

– Это совершенно необходимо в сложившихся обстоятельствах! – поддержал Михаил Ильич, взявший себя в руки.

– Иначе нам придется позаботиться о надвигающихся проблемах другим путем, – со вздохом поддельного сожаления произнес блондин.

– Не надо поспешных демаршей! – немедленно отреагировал Анатолий Анатольевич.

– И все же мы ждем от вас разъяснений того, что происходит с нашими капиталами, – не унимался Михаил Ильич. Его лицо побагровело от мучившей его гипертонической болезни.

Стараясь унять головную боль, он то и дело подливал себе шампанского.

– Мы привлекаем излишнее внимание, шушукаясь здесь на виду у всех, – поспешил закруглить беседу Анатолий Анатольевич. Небольшое разногласие, возникшее между ним и людьми, в свое время прельщенными его уверенностью в безопасности осуществляемых ими инвестиций в Корейский полуостров и в целом в Дальний Восток, он собирался разрешить, после того как сам переговорит с Безобразовым. Предложение обсудить детали в более приватной обстановке всем показалось разумным. Кружок из трех человек немедленно распался, и его члены растворились среди собравшихся.

Даже неискушенному в делах человеку давно было ясно, что обещавший заехать сюда для прояснения обстановки вельможа, входивший в ближний круг императора Николая II, сегодня не появится, и только боязнь упустить даже самый незначительный нюанс в текущей расстановке сил мешала дельцам разъехаться по домам. В разговорах мало-помалу стали проскальзывать фривольные высказывания.

– Варьете, варьете! Тем более в Париже! Как будто я не пресытился этим добром здесь, – не сумев подавить обиды, жаловался какому-то сильно подвыпившему господину Михаил Ильич, одновременно пытаясь заправить обратно в брюки непослушную белоснежную сорочку. Он говорил теперь еще громче, и магическое слово «варьете» немедленно заставило повернуть в его сторону головы почти всех присутствующих. Немного поспорив, в какое из ночных заведений лучше отправиться в этот поздний час, компания разместилась в автомобилях. Ужасно тарахтя и оставляя за собой запах выхлопных газов, колонна взяла курс на северо-запад.

Двигавшийся в конце колонны «пежо», за рулем которого по последней моде лично пилотировать автомобили находился молодой человек атлетического телосложения, на одной из развилок свернул влево. До Царского Села было не более часа езды.

* * *

На подъезде к Царскому Селу дождь начал стихать. Дворники, плавно скользившие по ветровому стеклу французского автомобиля, легко справлялись со своей работой. Мягкие пружины рессор почти сглаживали неровности грунтовой дороги. Ночное путешествие завораживало. Однако мысли управлявшего новейшим чудом техники молодого человека были далеки от того места, где он находился в данную минуту. Он вспоминал недавний разговор по телефону с девушкой, которую любил, но которой начинал тяготиться. Только поравнявшись с первым кордоном царской охраны, Анатолий Анатольевич отвлекся от посторонних размышлений.

Бумаги, протянутые им офицеру, были в полном порядке и, очевидно, предполагали определенную привилегированность их обладателя. Опытный наблюдатель непременно отметил бы, что бравый служака именно «отдал честь», а не «козырнул» Анатолию Анатольевичу, возвращая тому пропуск через приоткрытое окно. Для удобства посетителя был выделен один из офицеров охраны, который сопроводил автомобиль до места, где его следовало оставить.

Идти до служебного входа гостевой резиденции пришлось довольно далеко. Вопросы тишины и покоя главных обитателей Царского Села являлись приоритетом.

Поднимаясь на второй этаж гостевого флигеля, Анатолий Анатольевич приготовился к долгому и томительному ожиданию. Час был неурочный, и, не требуй от него Александр Михайлович Безобразов незамедлительно докладывать о настроениях среди основных инвесторов и бенефициаров «Русского лесопромышленного товарищества», он предпочел бы совсем другую компанию.

К его удивлению, ожидать не пришлось. Войдя в гостиную, служившую для деловых встреч, Анатолий Анатольевич застал Безобразова сидящим на короткой кушетке и просматривающим самые свежие, какие только можно было доставить в Россию специальным нарочным, иностранные газеты.

– Чаю не предлагаю, водку тем более. Ты ведь за рулем, и, наверное, спешишь? – после обычных слов приветствия сказал статс-секретарь Безобразов. В последнем предположении послышался намек на его осведомленность о новом увлечении молодого человека. До определенного момента Анатолию Анатольевичу и молодой графине Ольге Мансуровой удавалось скрывать их связь. Столичное общество могло усмотреть в их отношениях известную форму мезальянса. Расчетливый во всем, что не касалось женщин, атлет сделал вид, будто не уловил иронии в интонациях начальника.

– Водка мне не страшна. У нас в спортивном клубе мы тренируемся по австралийской системе. В условия соревнований входит бег, борьба и бокс немедленно после употребления значительного количества крепкого алкоголя. Мне приходится употреблять спиртное, а потом я еду к вам на доклад независимо от самочувствия, – ответил Анатолий Анатольевич.

– Такой автомобиль, как у тебя, располагает к долгим путешествиям.

– Спасибо, но настроения среди тех, кто так или иначе причастен к cette affaire[6], оставляют желать лучшего.

– Больше всех тревожатся Шмидт и Бердыш?

– Не только они.

– По моим сведениям, только их доходы от поставок всякой дряни на Квантунский полуостров значительно снизились с началом военной кампании. Остальным грех жаловаться, – Александр Михайлович говорил с явным раздражением. Было видно, что он устал и, возможно, это уже не первая его бессонная ночь.

– Почему вы не пресечете их воровство? – поддавшись невольному чувству сопричастности к огромному проекту, воскликнул Анатолий Анатольевич.

– Потому что деньги не принадлежат никому. Это мнимая субстанция, перетекающая из рук в руки и приносящая своему мимолетному распорядителю только то, что он заслужил. Сегодня ночью деньги, присвоенные нашими друзьями Бердышем и Шмидтом, да и остальными из этой компании, возможно, принесут им нехорошие болезни. Сифилис, например. Они же направились в варьете? – Безобразов поднялся с кушетки и, нервно расхаживая вдоль высоких окон, продолжил: – При этом девушки, честно отработавшие свою зарплату, купят на полученные ассигнации хлеб и молоко своим детям. Крестьянин, продавший им еду, приобретет починку для лошадиной сбруи и запасет на зиму прокорм для себя и скотины. Пройдет немного времени, и потертые, замызганные ассигнации будут собраны мытарями и возвращены в казну. «Идет ветер к югу и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем и возвращается ветер на круги своя. Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь».

– «Все вещи в труде: не может человек пересказать всего!» – поддавшись желанию блеснуть эрудицией, процитировал Анатолий Анатольевич Ветхий Завет.

– Здесь и кроется вся мудрость, от которой социалисты-горлопаны старательно уводят народ, – продолжил Безобразов. Статс-секретарь метнул недовольный взгляд на своего любимца, позволившего себе перебить его во время рассуждения о тонких материях.

– Прошу прощения, – с извинительным полупоклоном, больше похожим на приветливый кивок, сказал Анатолий Анатольевич. Он стоял на ногах с той минуты, как Безобразов принялся ходить по гостиной, но последний не обращал внимания на чужие неудобства.

– Атеисты требуют принятия конституций по всему миру, беря пример с безбожников Франции, сгубивших в дни своей революции больше человеческих душ, чем любая инквизиция. А разве Закон Божий и не есть свод главных правил, определяющих мораль и нормы поведения правителей и их подданных?! – Безобразов остановился и, ища одобрения, посмотрел на безмолвно стоящего посреди гостиной Анатолия Анатольевича.

– Признаться, я и сам удивлен такому страстному желанию многих разумных людей повторно написать то, что, в сущности, давно изложено в Библии, – согласился с Безобразовым молодой человек.

– Мода пошла от английских колоний. Тут все ясно. Французы приняли свою конституцию через четыре года после англичан, засевших в Америке и отказавшихся подчиняться метрополии. Ирония же в том, что из-за корсиканского выскочки, метавшегося по Европе в бездарных попытках обуздать свой темперамент, более всех пострадали испанцы. Они, как тебе наверняка известно, лишились почти всех своих колоний в Южной Америке. Но и у них нашлись желающие принять конституцию! Помнишь генерала Торрихоса?

– Конечно. В отличие от тех людей, за которыми мне приходится присматривать по вашему поручению, я все-таки получил определенное образование.

– Я немного увлекся рассуждениями. Давай пока оставим их, я имею в виду Бердыша и Шмидта, в покое. Они не хуже и не лучше других. Техническая замена собственников мало что изменит, – вынес вердикт Безобразов.

– Значит, все будет продолжаться без изменений? – собравшись с мужеством, молодой человек, наконец, позволил себе задать прямой вопрос своему благодетелю.

– Отнюдь, – ответил Безобразов. По выражению его лица можно было заметить, что он вернулся на землю и сейчас приступит к конкретным инструкциям.

* * *

Просидев до самого рассвета за изучением переданных ему исчезнувшим лазутчиком сведений, ротмистр Сергеев устало потер покрасневшие глаза. Стало совершенно очевидно, что Ю сегодня не вернется. Возможно, он не вернется никогда, и тогда лежавшие перед ротмистром бумаги окажутся не только бесполезными, но и опасными.

Надеясь использовать последний шанс для установления местонахождения Ю и его немедленного задержания, Сергеев поспешил вернуться в расположение своей службы. В этот раз дорога не заняла у него много времени. Таиться более не имело смысла, и он вернулся в канцелярию штаба Маньчжурской армии самым коротким путем. Не более чем за четверть часа, прекрасно ориентируясь в перпендикулярных друг другу улицах Ляояна, ротмистр добрался до внушительных размеров особняка, огороженного высокой каменной стеной.

Знающая ротмистра в лицо охрана пропустила его без лишних формальностей. На этаже, занимаемом отделением под командованием полковника Нечволдова, несмотря на ранний час, уже можно было встретить отдельных офицеров, как и Сергеев, вернувшихся со встреч со своими агентами. Они ограничивались короткими приветствиями: долгие разговоры, по понятным причинам, могли быть истолкованы неправильно.

В частной жизни, особенно до начала военных действий, у ротмистра был довольно широкий круг общения, который состоял в основном из офицеров его возраста и положения, и, конечно, в этот круг входили командиры, с которыми судьба свела его на Кавказе. Будучи человеком опрятным, не склонным к пьянству и кутежам, приветливым и незлобивым, Сергеев был желанным гостем любой компании. Бережное отношение к рядовым солдатам в бытность его службы строевым командиром внушало доверие к нему со стороны низших чинов. Таким образом, его команды и поручения не находили непримиримого отторжения у людей, которым предстояло их исполнять. Данное положение вещей всегда давало ему значительную фору в сложной игре под названием военный шпионаж, где не все действия и распоряжения могли быть вовремя растолкованы непосредственному исполнителю.

Не став дожидаться появления в канцелярии своего непосредственного начальника полковника Нечволдова, ротмистр подписал за него и распорядился разослать по всем заградительным кордонам секретный циркуляр, в котором строго указывалось немедленно задержать любого, кто предъявит трубку-вездеход за номером 011 или, сославшись на ее утерю, назовет эти цифры. Отдельно указывалось на необходимость взять его живым: за поимку полагалась награда в виде внеочередного отпуска сроком на десять суток.

* * *

Профессия старого маньчжура по имени Ичан Ли не предполагала ни праздников, ни выходных, поэтому его ничуть не удивил ранний визит незнакомца, настойчиво стучавшего в дверь его скромного жилища. Присев на краешке циновки, он здоровой рукой нащупал сандалии в полумраке, царившем внутри хибарки из-за плотно занавешенных оконец. Левая рука маньчжура, согнутая в локте, закостенела в таком положении много лет назад после неудачного падения с повозки. С тех пор Ичан Ли привык спать одетым, не утомляя себя лишними движениями снятия брюк и куртки, двух вещей, которые составляли весь гардероб миллионов китайских бедняков. Мелкими, по-старчески семенящими шажками он торопливо подошел к входной двери, которая была закрыта на задвигающуюся щеколду. Рассмотреть незваного гостя ему мешали солнечные лучи, пробивающиеся в многочисленные щели между кое-как сбитыми досками. Похрипев пересохшим со сна горлом и прокашлявшись, он спросил: «Что надо?». Услышав ответ, он отодвинул щеколду и, приоткрыв дверь, согласно закивал, одновременно протягивая здоровую руку за причитающимся гонораром. Рука эта, тощая, с морщинистой потемневшей кожей, походила на птичью лапку. Особое сходство с ней придавали давно не стриженные загибавшиеся на кончиках желтоватые ногти.

Получив причитающуюся ему за деликатное поручение монетку, Ичан Ли прикрыл дверь и спрятал полученное в один из многочисленных тайников. За последние годы старик почти не помнил, где и сколько он оставил на хранение. Среди валюты, рассованной там и сям, были английские фунты и американские доллары, немецкие марки и русские рубли, золотые и серебряные колечки и браслеты. Таким образом, Ичан Ли был богат как Крез. Его занятием было отвозить на кладбища трупы. Ремесло это досталось ему по наследству и наложило на его жизнь неизгладимый отпечаток. Люди, схороненные им однажды, не должны были возвращаться. Словно беря пример с отвезенных им на кладбище покойников, ценности, полученные за самые деликатные поручения, исчезали из его памяти навсегда.

Подъехав в крытой повозке к тому месту, где неизвестные рассчитывали за счет численного перевеса победить Ю, старик, посчитав трупы, только покачал головой. Из-за травмы, сделавшей его левую руку почти бесполезной, ему приходилось затаскивать трупы на повозку с помощью особого приспособления: Ичан Ли цеплял груз, подлежащий доставке к месту захоронения, металлическим крюком. Мертвецы не чувствуют боли, а безродные мертвецы не требуют уважения.

Закончив погрузку, старик заметил на кончике крюка кровь. Кто-то из лежащих сейчас в повозке покойников был вовсе не покойник. Такие мелочи не интересовали старого маньчжура: он не любил китайцев, ненавидел японцев и презирал белых, включая русских. Однако русские хорошо ему платили, и он мирился с необходимостью служить им. Была и еще одна причина, приносившая ему выгоду от обслуживания морга, неизбежного, увы, строения возле любой больницы или госпиталя. Здесь ему выдавали сопроводительные бумаги. В случаях, похожих на сегодняшний, это было весьма кстати.

По сложившейся рутине Ичан Ли остановил свою повозку на территории русского военного госпиталя в Ляояне. Утренняя суета медицинского персонала совсем его не занимала.

Сгорбившись, он сидел на краю повозки, подставляя спину под лучи пригревающего солнца. Его слезящиеся с желтоватыми белками глаза оживали на мгновение, когда мимо проходили сестры милосердия, в остальное же время Ичан Ли дремал.

Вскоре он начал волноваться. Солнце поднималось все выше, а к нему никто не подходил. Становилось ясно, что его ждут дополнительные расходы, и старик жалел, что за эти сутки в госпитале не умер ни один русский солдат. Взмахнув кнутом, он повел поводьями влево, приказывая мулам развернуться и направляться к выезду. Его внимание привлекли две русские девушки, одетые в форму медсестер и куда-то спешившие. Маньчжур привык разглядывать таких подолгу.

Неожиданно для него одна из сестер милосердия, резко остановившись, стала что-то говорить своей подруге, указывая рукой то ли на повозку, то ли на самого Ичана Ли. Подумав, что девушки возмущены нескромным разглядыванием, он отвел глаза, сгорбился еще сильнее и, хлестнув мулов, погнал их подальше от привередливых девиц.

Вслед ему что-то кричали. Немного понимая по-русски, он догадался, что его просят остановиться. Еще не разобрав причины такого внимания, но остро почувствовав опасность, Ичан Ли погнал повозку вперед. На выезде его задержали несшие караул казаки Уссурийской дивизии. Не имея четких распоряжений по поводу задержанного, они стащили его с телеги и, усадив на колени, взяли под стражу. Вскоре к ним подошел военный врач, поднявшие тревогу сестры милосердия и поручик Григорьев, оказавшийся здесь почти случайно: он служил при штабе наместника адмирала Алексеева в должности военного переводчика и, когда у него появлялась свободная минутка, заглядывал в госпиталь.

Подполковник приказал казакам открыть повозку и откинуть в беспорядке валявшееся в ней тряпье. Картина, открывшаяся присутствующим, никого не удивила. За последние полгода и мужчины, и женщины привыкли видеть и умирающих, и умерших в достаточных количествах. Интерес представлял только национальный состав лежащих на досках тел.

– Я не понимаю, из-за чего вы подняли тревогу, – высказал явное недовольство тем, что его оторвали от дел, подполковник.

– По-моему, кто-то из них еще жив, – сказала одна из девушек.

– С чего вы взяли, Мария Сергеевна? – спросил врач. Заинтересовавшись ситуацией, он сделал несколько шагов вперед и стал вглядываться в лица мертвецов.

– Там, где стояла повозка, натекла свежая кровь, – ответила сестра милосердия.

– Да, конечно, вот он, живой, голубчик, – врач потыкал затянутым в перчатку из кожи светло-коричневого цвета кулаком в тело лежавшего без сознания Ю.

– Что же это творится! – воскликнула вторая сестра милосердия, всплеснув руками и сложив перед собой ладони, словно собираясь молиться.

– Этого в операционную, а этого под арест, – приказал врач, поочередно указав на Ю и на Ичана Ли.

– А с этими что делать? Вроде наши, а не макаки, – обратился старший из казаков к подполковнику.

– Откатите их пока в тенек, у нас есть в запасе пара-тройка часов, – сказал подполковник.

Среди снятой с бесчувственного Ю одежды взгляд поручика Григорьева привлек черный пояс. Взяв его в руки, поручик с интересом стал его рассматривать. Как переводчик, он, знакомый с культурой носителей языка, понимал значение загадочных символов. На одном из концов черного пояса были сделаны едва заметные насечки белого цвета. Поручик насчитал их восемь, и ему безо всякого допроса свидетелей стала понятна причина смерти тех, кто сегодня утром лежал в повозке рядом с Ю. Григорьев хотел было положить пояс обратно к штанам и куртке ихитуаня, но увидел предмет, выпавший, вероятно, из кармана синих штанов. Присев на корточки возле низкого табурета, где были свалены вещи, он поднял с пола трубку для курения, на металлическом ободке которой были выбиты цифры «011». Не до конца понимая значение находки, поручик тем не менее поспешил отправить донесение в отделение штаба.