Тонкая грань

Так или иначе, мы пошли в Театр Маяковского вчетвером – мои дети, Райан и я. Встречались у входа в театр. Издалека увидела его. Высокий, в клетчатом полупальто и такой же кепи – лондонский денди, с благородной – несмотря на некоторую сутулость – осанкой. Белозубая улыбка в суточной – по впалым щекам – щетине. А глаз не видно – скрывает тень от головного убора.

Входим. Райан успевает помочь мне раздеться, потом раздевается сам. Я подталкиваю Лешку локтем.

– Помоги сестре раздеться, учись у Райана хорошим манерам, – говорю.

– Достаточно, что я учусь у него английскому, – бурчит Лешка.

Чувствую себя немного скованно, бросаю взгляд в большое зеркало – еще ничего, вполне. Пока из зеркала на меня смотрит молодая, красивая, ухоженная женщина. Видно, что я его старше. Но не на двадцать лет! Боже, о чем я думаю. Не думать, не думать, не думать. Жить настоящим моментом, не надумывать. Так я решила заранее. Райан мне улыбается, по-детски непосредственно, и, как всегда, смотрит прямо в душу до самого дна.

– Евгения, – говорит, – я хочу думать, что смогу понять Гоголя по-русски.

– Вы совсем не знаете эту пьесу? – спрашиваю.

– Знаю немного, – виновато пожимает плечами, – полного перевода не нашел, читал аннотацию, потом пытался вникнуть через электронный переводчик, но так ничего и не понял.

– Да, настоящая литература и электронный переводчик пока не совместимы, – говорю. – И несмотря на то, что прогресс идет вперед, скорее всего, так и не подружатся.

– У нас в Ирландии говорят, что есть три пары, которые никогда не придут к согласию: две хозяйки в одном доме, два кота, которые ловят одну мышь, два парня, которые ухаживают за одной девушкой. Я сюда прибавил бы четвертую пару: электронный перевод и литературный текст. С моей точки зрения, они не просто не дружат, они дерутся, – отвечает Райан.

Мне становится смешно, смеемся вместе. Глядя на нас, смеются дети. Меня наполняет ощущение полного счастья, и я решаю побыть счастливой. Именно так, как сейчас. Раз так сложилось.

Наши места в партере, хорошие. Сидим локоть к локтю, чуть касаясь друг друга рукавами. «И не краснеть удушливой волной, слегка соприкоснувшись рукавами… Мне нравится, что Вы больны не мной, мне нравится, что я больна не Вами», или как там у Цветаевой. А я краснею. И я больна. Но сейчас я запрещаю себе что бы то ни было, кроме счастья. Мы сидим рядом, мы говорим о пустяках, с нами дети. Только Сашки нет для полного счастья. Я вконец перевернула все с ног на голову. Если бы Сашка был, он заметил бы что-то или нет? Нет, кажется, я ничего себе не позволяю… вроде бы. Да, Райан мне нравится, очень нравится, а что тут такого?

Лешка приносит программку, которую мы поначалу забыли купить. Прекрасно! Лучший состав сегодня: Немоляева, Костолевский, Зоя Кайдановская и даже Джебраилов! Повезло.

Пытаюсь заранее продумать, где Райану может понадобиться мой перевод. Ох, много где. Почти везде. И тут меня осеняет – нахожу на телефоне в интернете текст пьесы – буду следить глазами и пытаться синхронно переводить. Когда-то я занималась синхронным переводом фильмов по монтажным листам. Что ж, тряхнем стариной.

Читаю. Ох, как трудно переводить-то будет! Ужас! Первый звонок. Райан болтает с детьми по-английски, пока я уткнулась в телефон. Я все время чувствую локтем его руку. Нехорошо это. Как-то неправильно. И вдруг – пронзает мысль: а изо рта у меня не пахнет? Ведь придется прямо на ухо шептать, вокруг же люди. Ой, ужас! Судорожно роюсь в сумке, ничего нет. Валидол только, но ладно, хотя бы валидол, хотя нет, запах у него противный, больничный. Нашла! Завалялась пастилка от кашля с лимонным вкусом и, соответственно, запахом. Подойдет. Незаметно кладу под язык.

Как же я буду переводить? «Статский советник»…

– Отключите, пожалуйста, мобильные телефоны…

Извините, не могу. Отключу только звук. Райан послушно отключает телефон. Какие у него пальцы – длинные с ногтями идеальной формы. Какие точные, элегантные движения руки. Третий звонок. Хорошо, что я знаю спектакль, раза три или даже четыре смотрела, нет, три. Этот – четвертый раз.

Начинаю переводить – как хорошо, что первые реплики такие медленные… Подколесин – Степан, Степан – Подколесин. Перевожу почти слово в слово. При появлении свахи становится тяжелее. Нет, не буду тараторить, суть буду переводить. Тем более и не переведешь все эти «великатес» и «прилгнуть».

Смотрю краем глаза, кажется, понимает мой Райан, улыбается, смеется даже. И тут-то происходит то, чего я больше всего боялась. На мой шепот оглядывается дама со второго ряда. Мы на третьем ряду сидим – места с четырнадцатого по семнадцатое. Я на семнадцатом, Райан на шестнадцатом. А она оглядывается так многозначительно со своего восемнадцатого места во втором ряду. У меня, конечно, сердце в пятки ушло, но не подаю вида. Улыбаюсь ей примирительно, развожу руками – уж поймите и простите, иностранец. Дама бросает взгляд на Райана, вдруг выражение лица у нее меняется, она улыбается со всем возможным очарованием и согласно кивает. Боже мой, этот мальчик магически действует на всех престарелых дам! Мысль дурацкая, проносится вихрем. Думать об этом некогда. Переводить, переводить, переводить…

Трудно переводить, сокращаю, комкаю. Это же Гоголь. Был бы английский перевод, неужели его нет, наверное, нет, раз Райан не нашел, и все-таки нужно будет в антракте еще поискать. Но пока перевожу. Райан смеется, задумывается, снова смеется, глаза горят… Не переспрашивает, значит, понимает. Все-таки язык я чувствую, чувствую язык. Эта тщеславная мысль меня сбила, я потеряла нить. Как будто весь английский вышибло из головы.

– Евгения, вы устали? – виновато спрашивает Райан.

– Нет-нет, Райан, мне самой очень интересно на этом перекрестке языков смотреть Гоголя, сейчас. Подколесин говорит, что Агафья Тихоновна ему не нравится, хотя только что говорил, что нравится… – продолжаю перевод.

Звонок. Антракт. Слава Богу!

– Гоголь – гений! Он великий, такой же как Достоевский, великий знаток человеческой души! – восклицает Райан. – А я никогда не читал Гоголя.

Катя поддерживает разговор, рассказывает о «Вечерах на хуторе близ Диканьки», на неплохом английском, между прочим. Только зря она сейчас, не о том. Райан на другой волне. Он вдохновлен, обескуражен даже.

Никакого английского перевода «Женитьбы» Гоголя «Яндекс» не предлагает. Странно, наверное, надо по-английски сделать запрос в «Гугле». Ищу «marriage gogol text», нет ничего. О пьесе есть, самой пьесы нет. Ну и ладно.

Антракт заканчивается быстро. Перевожу. «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича – я бы тогда тотчас же решилась…» Кажется, неплохо у меня получилось перевести. Райан хохочет.

Кайдановская играет великолепно, великолепно. И Костолевский – неотразим, да и все остальные. Звездный состав. Повезло.

Второе отделение как-то даже легче, или уже приноровилась. Вот и последняя реплика… «Еще если бы в двери выбежал – ино дело, а уж коли жених да шмыгнул в окно – уж тут просто мое почтение!»

Да, еще ведь песня… У меня в тексте пьесы нет ее слов. Да это неважно. «Тоска, печаль, надежды ушли. Друга нет, неприветно вокруг… Молчи, грусть, молчи, не тронь старых ран, сказки любви не вернуть никогда». Красиво поют.

Вдруг Райан берет меня за руку своей холодной, холеной рукой. Мне становится жарко и страшно. Бросаю на него испуганный взгляд. Но… кажется, он даже не замечает, что схватился за мою руку. Он весь там, среди мерцающих свечей, проникнут песней, он и без перевода понимает, о чем она. Я замолкаю. Меня тоже всегда до глубины души волнует этот спектакль, пронзает Гоголь. Какой тонкий мальчик, как он все чувствует… точно. Как я. Не освобождаю руку из его руки. Тепло и счастливо.

Выходим из театра в ночь.

– Райан, давайте мы вас подвезем домой, – это Лешка предлагает, ничего себе, вместо меня, все-таки я за рулем!

А что, собственно, правильно предлагает, только ведь Райан не поедет, я это точно знаю. Он пойдет гулять по ночной Москве. Один.

– Нет, спасибо, я хотел бы пройтись, – отвечает Райан.

– Ой, мама, можно мы с Райаном погуляем? – безапелляционно спрашивает Катька. – Спать совсем не хочется. Мы с Лехой и сами домой приедем.

То есть ты поезжай домой, мама, а мы – молодежь – погуляем. Даже обида какая-то меня царапнула, но это ерунда, едва заметно. Я совсем не против, чтобы они погуляли, только ничего-то она не понимает, моя девочка. Я понимаю, он хочет побыть один.

– Нет-нет, Катя, – говорит Райан. – Я сейчас не могу. Мы встретимся завтра на уроке.

– Спасибо, Евгения, – это уже мне. – Я понимаю, что вам пришлось тяжело работать. Но вы открыли для меня Гоголя. Я в неоплатном долгу перед вами. Такая глубина скорби и радости в полной гармонии есть только у русских писателей. Если вы позволите, мне бы хотелось как-нибудь поговорить с вами о Гоголе. Спасибо вам!

– Совсем не за что, Райан. Я рада, очень рада, что вам понравилось, – кажется, я вкладываю в эти слова слишком много чувства, ну и пусть. – Гоголь – это тайна, в него можно погружаться бесконечно. Будем говорить о Гоголе…

Поспешно махнув рукой на прощание, Райан пошел прочь в сторону бульваров. А мы направились к машине. Катя оглянулась, раз, другой, третий. Я не оглядывалась, а провожала его мысленным взором, так и видела высокую худощавую фигуру, проходящую под фонарями и между опутанными иллюминацией деревьями. И еще я знала, нет, была уверена, что Райан выложит сегодня что-то в фейсбук, и знала, что он знает, что я буду этого ждать. Странно все это.

Дорога на машине по пустой Москве не заняла много времени и не отвлекла меня от навязчивых мыслей. Ехала и думала, что нужно позвонить Витьке, давно я ему не звонила. А ведь это свинство. И сейчас решила позвонить ему не из-за него самого, а из-за Райана, и это тоже свинство. Как они там… без Ленки. Ленка, Ленка, Ленка… Ленка!!!

Витьке можно звонить поздно, он не спит. Сразу снял трубку.

– Вить, привет, – говорю виновато и испуганно.

– Женька! – Витя страшно рад. – Сто лет тебя не слышал. Впрочем, все о тебе знаю.

– Да? – я растерялась, не понимая – откуда он может что-то обо мне знать.

– Да, Сашка-то мне на все праздники звонит и все про вас рассказывает, – объясняет Витя.

Да, я всегда знала, что Сашка мой – золото. В отличие от меня. Значит, он все-таки звонит Вите, а мне не говорил ведь. Чтоб не бередить раны.

– А я про тебя ничего не знаю, – говорю и опять сглатываю предательский комок в горле, как всегда, когда дело касается Ленки, истеричка, и все тут.

– Да, у нас тут весело, знаешь, – слышно, что Витя улыбается. – Максика теперь с нами с Валеркой живет.

Максика – Максимилиана – это дочка Ленки и Максима… Немею.

– Она, когда без мамы осталась, – говорит Витя, и не говорит ведь «когда Лена умерла»… – жила с бабушкой, то есть с мамой Макса, мы виделись все время, дружили. Мама Макса на два года меня младше была. Была, потому что она умерла. Больше года назад, позапрошлым летом – тромб оторвался, мгновенная почти смерть. А у Макса долгосрочный контракт в Лондоне…

Боже мой, опять Лондон!

– Так что самыми близкими родственниками мы с Валеркой оказались, – продолжает Витя. – И забрали Максику к себе по просьбе Макса. Он нам деньги присылает, даже неудобно, можно сказать, содержит нас

всех.

– Вить, может, придешь к нам как-нибудь с детьми. Я так соскучилась, ужасно, и по Валерке, – говорю все так же виновато.

– И по Ленке, – подхватывает Витя.

Опять плачу, истеричка, истеричка! Витя и тот держит себя в руках. А я…

– Максика – вылитая Ленка, только зрение у нее пока слава Богу, – продолжает Витя. – Очки не нужны. Так, когда увидимся? Заехала бы сама как-нибудь, ты ж на колесах.

– А завтра если? – спрашиваю. – С детьми, мы после занятий английским можем заскочить. Часа в три. Без Сашки только, он на рыбалке.

– Мы дома все равно, – говорит Витя. – Валерка только с двух до трех ходит в тренажерный зал, но потом и он подтянется, наверное.

– Хорошо, договорились. Я вам обед привезу, и не спорь, – улыбаюсь сквозь слезы. – Что Максика любит? Что ей привезти?

– Что может любить Максика, ты ж знаешь, чья она дочь, – как Витька может так радоваться жизни, не понимаю. – Она любит книжки.

– Да, как это я не сообразила, – кажется, какая-то искорка Витькиного оптимизма передалась и мне.

Попрощались с Витькой, на душе тепло, особенно как-то. Говорю детям:

– Поедем завтра к дяде Вите с Валеркой в гости после английского?

– А Райана возьмем к ним? – тут же соображает Катька. – Дядя Витя ведь крупнейший специалист по Гоголю.

– Посмотрим по обстоятельствам, – отвечаю.

Лешка ограничивается глухим «угу», занимаясь чем-то своим.

После приготовления всего, что только смогла найти в доме, и даже выпечки быстрых пирогов, наконец сажусь за ноутбук. Странно, Аленка в скайпе, в такое время. Впрочем, у них еще только немного за полночь.

Скорее в фейсбук, давно только об этом и думаю, но решила, ни за что не зайду, пока не приготовлю все на завтра. Страничка Райана. Памятник Гоголю. Значит, он прошел до Гоголевского бульвара. Подпись: «Таинственный Гоголь, глубина, высота, ширь и бесконечность». Да. Как тонко он чувствует, как-то в унисон со мной. Эх, Райан, Райан, милый мальчик.

Еще много постов выложил раньше. Фонари, опутанные иллюминацией деревья. Одиночество в большом городе. Именно там я и видела его идущим, когда, не оглядываясь, уходила в другую сторону. Лайк, лайк, лайк. Никаких комментариев. Все и так понятно, без слов. Он должен видеть, что я видела, что я тоже не сплю – и все.

Удивительный феномен, чудовищный феномен, необъяснимый феномен – я и мальчик, мальчик и я?! Это я – такая умудренная, такая всегда знающая выход из тупика, всегда способная дать жизненно важный совет и помочь делом. Я же такая хорошая, нет, конечно, я грешная «делом, словом, помышлением», но в остальном. Могу даже быть примером, все у меня хорошо, на своем месте, я все понимаю, вижу людей насквозь. Как я могла до такого докатиться, какая гадость! Это чтобы я! И мальчик? Посмотри теперь на себя – что ты есть на самом деле. Эти мысли не дают спать. И не дадут. Курить хочу. Но не буду. Завернулась в плед, вышла на балкон. Курить хочу! Не буду! Хочу! Не буду! Не буду! Не буду! И не закурила все-таки.

Вернулась, легла, зарылась носом в подушку и заснула.

На следующий день вместе с детьми в шести руках несли в машину кульки с провизией – для Витьки. Решили не возвращаться домой от Райана, поехать сразу к Вите, только зайти по дороге в книжный за подарками для Максики.

– Может, Райана пригласим к дяде Вите? – снова осторожно поинтересовалась Катя. – Раз он так увлекся Гоголем?

– Давай пригласим, – как можно равнодушнее сказала я. – Надо было Райану пирожков отложить, наверное.

– Давай отложим, – загорелась моя дочь, она все-таки очень моя, эта дочь.

Освободили какой-то пакетик, положили пирожков, чтобы отнести Райану.

Когда вручили – он был очень тронут, смущенно улыбнулся своей белозубой улыбкой. И так посмотрел, до дна. Глаза горят, обрамленные черными кругами. Я отвела взгляд. Слишком многое он может в нем прочитать. А это совсем ни к чему, совсем.

Урок прошел на одном дыхании, все были вдохновлены и возбуждены, Райан умело – как истинный профессионал – использовал это в своих целях. О Гоголе не говорили. Проходили следующую тему – Лондон. Мы расспрашивали Райана, он охотно рассказывал о столице своей страны, впрочем, оставаясь в рамках урока.

На приглашение к Вите Райан ответил отказом. Не знаю откуда, но я знала об этом заранее, еще не задав вопрос. Рассказала о Вите, не о личном, конечно, но как о специалисте по Гоголю. Райан сокрушенно покачал головой, как жаль, что сегодня он никак не может поехать с нами. Причины не объясняет, у них не принято. Это у нас принято оправдываться. А Райан просто не может сегодня, может быть, в следующий раз? В следующий раз он был бы очень рад, если только это удобно, если есть такая возможность. Да, конечно, спланируем.

Больше ни о чем не говорим, но как он смотрит на прощание. У меня просто нет сил выдержать этот взгляд. Скорее, бегом, вниз по лестнице.

Завожу машину, думаю, как хорошо, что Райан не поехал с нами. Сегодня мне так трудно, так больно. Опять я о себе. А Витьке каково? Сколько же я не видела Витю? После похорон Ленки не видела. Да, последний раз на похоронах. В книжном спорим, сколько лет Максимилиане. Стучит в висках, воспоминания наваливаются океанским валом. Гоню прочь, прочь. Беру себя в руки.

– Мы без тети Лены встречали 2010 год, – говорю. – В том же году родилась Максика. Сейчас 2016-й, значит, ей шесть.

Катька с энтузиазмом выбирает книги для этого возраста. Лешка явно скучает.

– А Валерке что подарим? – вдруг спрашивает Лешка. – Сто лет не виделись.

– Вот именно, – говорю. – Валерке уже двадцать два, и мы совсем не знаем его интересов, что же ему можно подарить?

Лешка предлагает подарить Валере магнитную головоломку, которую приятно крутить в руках, она успокаивает нервы, да и вообще интересно. Покупаем. Едем. Такая знакомая дорога, такая родная улица, тот самый дом, подъезд, входим по коду, который помню всю жизнь, этаж, дверь. Катя нажимает кнопку звонка.

Неровные Витины шаги. Открывает. Неизменная тросточка, сдержанная улыбка. Витя всегда был очень закрытым, благородно-отстраненным. Но я другая, я обнимаю его и целую. Слезы душат, давлю их беспощадно, уже набежавшие на глаза незаметно смахиваю, утыкаюсь в Витино плечо. Отстраняюсь, постарел наш Витя, весь седой, но такой же лохматый.

– Прости меня, Вить, – говорю, – прости, что я так исчезла.

– Все прекрасно, Женечка, все прекрасно! Я просто счастлив тебя и ребят видеть здесь и сейчас. Проходите! Валера! – Витя явно воодушевлен нашим появлением, похлопывает по плечу Лешку, обнимает Катьку.

Валера выходит в коридор с Максикой на руках. Валерка улыбается, такой большой, почти на голову выше отца, широкоплечий, но похож на Витьку, сразу видно – сын. А девочка – пока вижу только ее затылок – рыжая и лохматая, как Ленка. Боже мой, какой знакомый родной затылок – обнимает Валерку и прячет лицо у него на плече. Хотя она не маленькая уже, вполне себе барышня – ноги длинные.

– Привет, привет, здрасьте, тетя Жень, – говорит Валерка каждому из нас. – Сейчас она привыкнет, тогда не отвяжетесь от нее.

Максика осторожно поворачивается к нам, косит на нас зеленым глазом и, смеясь, снова утыкается в плечо брата. Входим в гостиную, в ней ничего не изменилось. Ничего. Только большой Ленкин портрет на стене. Удивительно чисто. Все сияет, раньше так не было, при Ленке. Сейчас видна женская рука, а тогда – нет. Ленка не была хорошей хозяйкой.

– Ой, дядя Витя, чистота у вас какая, – непосредственно восклицает Катька. – Красота.

– К нам приходит женщина, три раза в неделю, убирает, готовит. И няня к Максике ходит. Макс нанял, – объяснил Витя. – Водит в садик, забирает, занимается.

Оказывается, все голодные, сели есть мою стряпню. Витя ест и нахваливает. Максика залезла к Катьке на руки и жует пирожок. До чего очаровательная девчушка. Ко мне пока не подходит близко. Жду.

После еды вышли с Витей на балкон. Он закурил. Помолчали.

– Вить, – начинаю, – я такая дура. Ты прости меня, Вить.

– Да просто с годами, Женька, с опытом, начинаешь постигать суть вещей, а не только их оболочку, – Витька дымит, как всегда, как и много лет назад, стоя на этом же балконе. – Значит, пришло время нам с тобой снова встретиться!

– Мне так страшно, что мы с Ленкой не помирились перед концом, – говорю, как камни ворочаю.

– Она с тобой примирилась и со мной тоже, – говорит Витя, по-видимому, безмятежно. – Ну а мы с тобой – с опозданием тоже вернулись к ней. Ты же здесь?

Я кивнула, вытирая слезы.

– Ну вот. – Витя замолчал, переложил сигарету в левую руку, а правую положил мне на плечо.

Вдруг дверь на балкон открылась, и мы услышали голосок Максики:

– Покажи маму, покажи маму, – она тащила за руку растерянную Катьку.

– Вот моя мама, – как-то неловко и нерешительно сказала Катя, кивая на меня.

– А моя? – спросила Максика, распахивая свои зеленые глазищи за рыжими пушистыми ресницами.

Катя не знает, что ответить, лицо у нее становится ужасно несчастным, поэтому я не плачу, а становлюсь большой и сильной. Сажусь на корточки и улыбаюсь Максике.

– Знаешь, как меня зовут? – спрашиваю.

– Как тебя зовут? – эхом повторяет она.

– Женя.

– Женя. Значит, ты – Женя.

– А ты – Максика, я тебя давно знаю. Покажешь мне свои книжки?

– Пойдем, – девочка берет меня за руку.

Так мы и познакомились, и подружились. Максика оказалась чрезвычайно общительной, если не сказать – болтливой, не по годам рассудительной, и была в какие-то моменты настолько похожа на мою Ленку, что я вздрагивала.

С одной стороны, я кляла себя, что столько времени потеряла, не общаясь с ней, с другой – радовалась, что нашла ее хотя бы теперь.

У Вити дела шли неплохо, его приглашали на разные международные симпозиумы, в научном сообществе он считался ведущим специалистом по Гоголю. Готовит докторскую, преподает, правда, за гроши.

И тут я вспомнила о Райане. Как я о нем забыла на битых два часа, поразительно. Рассказала Вите о нем в двух словах, на удивление спокойно, без превосходных эпитетов.

– Конечно, можно встретиться, – сразу согласился Витя. – Раз молодой человек интересуется, это нужно поощрять. Но ты меня поразила. Неужели синхронно переводила «Женитьбу»?

– Скорее пересказывала, – смутилась я.

– Смелая дама! – Витя засмеялся.

Максика в это время перелезла к нему на колени и потягивала за бороду.

– Похожа на Елену мою, правда? – ласково спросил Витя.

– Очень, – сказала я, поражаясь, насколько легко он произнес «Елену мою».

– Дети – это наше спасение, – сказал Витя. – Меня ведь Валерка вытащил… из ада. Представляешь, сижу после похорон и думаю: ну ее, эту жизнь, как бы закончить ее поскорее, проклятую. Вдруг Валерка входит и говорит: пап, ты маму любил? Я отвечаю: почему любил, я ее и сейчас люблю. А раз мы с тобой маму любим, говорит мой сын, мы должны любить и тех, кого она любила. Меня перевернуло. Выплакался и пошел в церковь, а потом – Максу позвонил. Встретились, поговорили. Он еще совсем мальчик, в сыновья мне годится. Вырос без отца, мама его на два года меня младше была, тоже скрипачка. Его любила, Максюху любила до беспамятства. И тоже ушла. У Ленки скоротечный рак мозга, за два месяца сгорела, а у Ларисы – мамы Макса – одно мгновение только – тромб. Какие мы хрупкие – люди, а так мало дорожим этой жизнью, так мало радуемся ей.

Витя замолчал.

– Да… жизнь, – выдохнула я, сама удивляясь глупости своей реплики.

– Что такое жизнь? Это секунда, Жень. И в то же время – это любовь, которая не подвластна смерти, – сказал Витя и улыбнулся безмятежно.

Вдруг мне стало легче – впервые за эти годы. Только сейчас я поняла, насколько Ленкина история давила на меня, насколько не отпускала. Она опутывала меня как сеть, все существо – до мозга костей. И вдруг – после Витиных слов – путы ослабли.

«Спасибо Райану», – подумала я. Иначе я могла бы сейчас не сидеть рядом с Витей. Да совершенно точно не сидела бы, и не держала бы Максику на коленях, и не чувствовала бы, что она простила меня, моя Ленка.

Неделя пятая

Ноябрь начался, как обычно, дождливой серостью, пронзительным холодным ветром и всеобщим унынием. Все омрачилось отъездом Райана, неожиданным и стремительным. Он позвонил мне взволнованный и с извинениями сказал, что урока в это воскресенье не будет, не будет, может быть, и следующего. Райан должен срочно уехать домой.

– Что-то случилось? – спросила я, вопреки своему обыкновению не задавать лишних вопросов.

– Тяжело болен мой дедушка, – сдержанно объяснил Райан и отказался от предложения отвезти его в аэропорт.

Да, это бездна, разделяющая поколения. У мальчика жив дедушка, а я давно похоронила даже родителей, не говоря уже о бабушках и дедушках.

Какая удушливая боль! Не увижу его еще две недели. И какое облегчение! Две недели я его не увижу. Нужно это время потратить на осмысление, на работу над собой. В конце концов, нужно прекращать этот бред.

* * *

На работе в пятницу обычно не бывает рабочего настроения. Все в предвкушении выходных, у меня вообще никакого настроения. А у нас, как назло, наплыв клиентов. Слава Богу, Лида на месте. Она на работе не устает, у нее всегда вдохновение, это она сама так говорит. Моцарт, да и только. Есть хочется, но нельзя пока, много людей. Механически отвечаю на звонки, перебрасываюсь ничего не значащими, но милыми репликами с клиентами. Всем приятно, так поддерживается теплая атмосфера.