Тонкая грань

– Может быть, вы мне подскажете еще несколько слов, наиболее употребляемых?

Задумываюсь.

– Нужна какая-то система, – говорю. – Я подумаю и в следующее воскресенье что-то вам предложу, хорошо?

– Буду вам очень признателен.

– Дети в восторге от общения с вами, – говорю я.

– О, потом они будут сердиться на меня, но не долго. У меня есть некоторый опыт, – смотрит весело, радостно, беззащитно и как-то еще.

– А где учебник? – спрашиваю.

– Пожалуйста. – Райан аккуратно вкладывает в мои руки учебник. – До воскресенья?

– До воскресенья.

Бегу к лифту. Нет, вниз лучше пешком. Будто мотор какой-то внутри включился, лечу как на крыльях. Какой очаровательный мальчик, чудо какое-то. А джентльмен какой! Интересно узнать о нем побольше. Бывает же такая молодежь, а? Просто чудо какое-то, а не человек.

Бегу, потом жму на газ – еду быстро. Сашка вернется, а меня нет. Что он подумает? А ничего не подумает. Вышла к соседке, вот что подумает. А я тут за учебником езжу.

* * *

Дом пустой, темный. Сашки еще нет.

Что это со мной такое? Почему сердце так стучит? Запыхалась, спешила просто, вот и все. Звонит Лида, температура у нее, завтра не придет. Конечно, не приходи, еще не хватало всех заражать вирусом.

А вот и Сашка, с хорошим уловом, довольный. Утопаю в объятиях мужа. Как мне всегда с ним хорошо – тепло и уютно… и безопасно как-то. Чищу рыбу, зачем-то надела перчатки, ужасно неудобно, и все-таки надела. Зачем? Никогда этого не делала, но ведь руки будут пахнуть рыбой, и уколоть можно. Ну и что, что будут пахнуть? Райан. А он здесь при чем? Бред…

Приходят дети.

– Вы учебник у Райана забыли, мне пришлось мотаться, – первое, что говорю вместо приветствия.

– Ты была у Райана? – восклицает Катька.

– Что он сказал? – спрашивает Леха.

– Сказал, что, если не сделаете домашнее задание, следующий урок пропадет, – с сарказмом замечаю я.

– Сделаем, пусть не волнуется, – бросает Катька.

– Это, между прочим, вам нужно, а не ему, – замечаю я.

Не нравится мне, как я произнесла это «ему», что такое, в конце концов, чем меня так задел этот мальчик?

Поздним вечером в объятиях мужа я наконец забыла Райана. Несмотря на годы, прожитые вместе, а может быть – и благодаря им, с Сашкой нам было хорошо, очень хорошо, и всегда как-то по-новому. С годами мы изучили друг друга до мелочей и научились пользоваться этим вполне разумно.

Съели по мандарину, поболтали о том, о сем, Сашка рассказал, как поймал щуку, которую мы ели на ужин. И мы заснули спокойным, глубоким сном.

* * *

Проснулась рано, в пять часов. И первая мысль – Райан. Почему? Что мне, в конце концов, до этого мальчишки? Почему он такой трагический? А с чего ты взяла, что он трагический? Взгляд у него такой, проникающий. Интересно, есть у него девушка? Не похоже… Может, Катькин потенциальный жених? Повезло бы тогда Катьке. Только у Катьки характер – ой, повезет ли в этом случае Райану – еще вопрос.

Интересно, что из Достоевского он больше всего любит? Нужно будет спросить невзначай. И вообще нужно о нем позаботиться, пусть дружит с детьми, он же гость в нашей стране, мы должны проявить гостеприимство. Эта мысль меня вдохновила, вскочила, пошла в душ.

В душе рассматриваю свою фигуру. Возраст почти не виден пока. Почти. И пока. И все-таки виден, а скоро будет совсем виден. А Райан… Боже мой, ты с ума сошла, что ли?! Это ты о чем вообще? Старая перечница! Дура! Только в отличие от Ленки – дура не умная.

Ленка, да, Ленка. А ведь у нее с Витькой не было все так хорошо, как у нас с Сашкой. Она мне говорила иногда, правда шутя и не жалуясь, что Витька любит только Гоголя. А этот ее Макс любил ее, именно ее. Как она могла устоять? Это я о чем? О чем я думаю?! Странно работает мысль. Неужели я тоже могла бы в свои годы влюбиться в человека, который годится мне в сыновья?

Нет, это невозможно, невозможно. Это я? Это чтобы я?!

Бужу Катьку, Лешку, все как обычно. Поехала сегодня на машине, ведь после работы – к Лиде. Выехала рано, рано приехала на работу. Фейсбук с Аленкой – утренний ритуал, разница только в том, что сегодня не в автобусе, а с работы. Спрашиваю у Аленки в письменной форме, могла бы она увлечься – написать «влюбиться» рука не поднимается – человеком, который годится ей в сыновья? Пауза, Аленка что-то пишет. Что-то она напишет. Жду с замиранием сердца, почему с замиранием? Сама не знаю, честное слово.

«Могла бы, – пишет Аленка. – И нравился мне тут один аспирант Петра. Но я даже тебе не говорила. Сейчас он уехал в Англию».

Куда?! В Англию. Мистика какая-то.

Лиды нет, плохо без нее. Завал работы, и пообедать не с кем. Звонит Татка, плачет, Лиду только что на скорой увезли, острый приступ панкреатита. Вечером поеду к ней, но теперь не домой, как планировала, а в двадцать четвертую больницу.

Фейсбук, работа не волк, в лес не убежит. Ничего интересного. Где он, мой мальчик, найти бы его в фейсбуке. «Мой»? Определенно, я окончательно спятила. Лезу на страницу Наташки, которая нас познакомила. А вот и он – Райан Уильямс. Фамилия какая классическая… На его странице – ничего особенного. В основном фотографии вечерней Москвы. Но «если вы хотите посмотреть, чем Райан делится с друзьями, отправьте ему запрос на добавление в друзья». Нет, я не готова. Собственно, а что тут такого? Один общий друг – Наталья Терехова. Нет и нет. Какой я ему друг? Между нами пропасть неодолимая. Лешка ему друг и Катька тоже, может быть. А я ему? Старший товарищ? Смешно и страшно. Ужас. Помрачение. Наваждение. Дурдом. Закрываю фейсбук – в сердцах. Не заходить больше туда, на его страницу, во всяком случае.

Приходят знакомые клиенты, давно знакомые, лет пятнадцать – Олег и Андрей. Предлагаю кофе, болтаем о том, о сем. Евро скачет, налоги растут, нефть дешевеет. Безопаснее ехать в Таиланд и дешевле. Пожалуйста, можем и в Таиланд, отвечаю. Только вот Лида болеет, лучше бы с ней. Мы хотим уже на следующей неделе, говорит Олег. Конечно, я и сама для вас все сделаю. Только я не Моцарт, не Лида я, увы, – конечно, не говорю об этом вслух клиентам, думаю про себя. Поучиться бы у нее на такой случай. Но, конечно, я тоже им все подберу и забронирую все в лучшем виде. Опыт все-таки.

Оплатили сразу сто процентов, они всегда так. Хорошие клиенты, и ребята симпатичные, где-то мои ровесники. Почему бы не кто-то из них залез мне в душу? Да они моему Сашке все равно в подметки не годятся. А Райан, значит, годится в подметки? Ребенок. Но это совсем другое дело. Просто сама себя не понимаю, не могу понять. Люблю ведь Сашку. Да, люблю Сашку, только его одного всю жизнь. И сейчас тоже.

Опять лезу в фейсбук, не посмотрела – бывает он там хоть изредка… Последняя публикация три часа назад. Одинокий фонарь, утро в Москве. Какой-то грустный кадр, бедный мальчик, трагический какой-то. С чего ты взяла, что он трагический? Молодой, красивый, самостоятельный. Почему глаза такие тогда? Да отвяжись ты от него, наконец. Какое ты к нему имеешь отношение?

* * *

Больница номер двадцать четыре. Хорошая больница. Тихо. К Лиде меня пускают прямо в палату. Она лежит под капельницей, улыбается мне. Первый вопрос: что там на работе? Моцарт ты наш, трудоголик. Рассказываю про Олега и Андрея.

– Не знала, что тебе из еды можно, шоколадок и разменных денег принесла для персонала, – говорю. – Хочешь, куплю что-нибудь, тут рядом магазин.

Лида отказывается от гостинцев, просит с ней посидеть просто так. Поболтать, а то скучно.

– Если ты, конечно, не спешишь.

– Конечно, не спешу.

Вдруг выкладываю ей про Райана, хотя стыдно, сама не знаю, как вырвалось. Стыдно ужасно. И говорить стыдно, и даже думать стыдно, а все равно говорю.

– Не знаю, мне хоть бы их всех не было, этих мужиков – хоть молодых, хоть старых. Никого не хочу.

У Лиды муж был испанец, умер четыре года назад. Татка у нее – вылитая испанка, и внешне, и по темпераменту. Понятно, что русский муж с ней и двух месяцев не продержался. А Гоша – беленький и спокойный, как Лида. Лида ему – и папа, и бабушка, и дедушка. Переживает за него, для него бережет всю свою любовь… И правильно, нужно парня человеком вырастить. Мои дети почти выросли. Почти…

– Ничего, что он тебе понравился, подумаешь, тоже проблема, сейчас это модно, вон Пугачева с Галкиным.

Меня передергивает. С какой досадой я всегда думала о Пугачевой, особенно после ее «законных» браков с мальчишками, с одним, с другим, с третьим. Так вот – посмотри теперь на себя! Теперь ты – то же самое, что Пугачева, только без ее таланта, за который многое можно простить.

Помню, как появилась Пугачева со своим «Арлекино». Работал телевизор, шла какая-то музыкальная программа тех лет – «Утренняя почта» или еще что-то, не помню. И вдруг запела неизвестная молодая певица чуть надтреснутым голосом. Тогда все мы невольно повернулись к экрану – папа, мама, бабушка, я. Певица завладевала вниманием, брала за душу, что там говорить.

– Боже мой, – воскликнул через несколько мгновений мой бесконфликтный аристократичный папочка, который не имел привычки говорить о ком бы то ни было плохо. – Этот базарно-бульварный стиль, развязный и вульгарный, теперь будет определять вкусы всей страны на многие десятилетия. Какая пошлось!

Позже, когда мы с папой говорили о феномене Пугачевой, он объяснил, что ее развязность казалась глотком свободы для забитого советского человека, а ее несомненный талант, умноженный на полное отсутствие вкуса, становится особенной разрушительной силой, попирающей подлинную культуру. Впрочем, это было его личное мнение, которое он никогда никому не навязывал и высказал мне только потому, что я спросила. Мой умный папочка, как рано, как трагически оборвалась его жизнь! При невыясненных обстоятельствах. До сих пор мы не только не знаем, но и предположить не можем, кто его убил. Кому он помешал? Мы нашли его задушенным и брошенным в ручей неподалеку от нашей казенной дачи, которая была положена папе по должности. Произошло это через полгода после нашей свадьбы, день в день. 4 апреля 1993-го. Так что мои дети дедушку не знали. Мама пережила папу на пятнадцать лет.

Я вышла от Лиды в половине восьмого, посмотрела пробки на навигаторе. Третье кольцо в моем направлении стоит. Позвонила Сашке, сказала, что задержусь. Дети дома, корпят над уроками.

Звоню по скайпу Аленке, она не может говорить, к ним с Петром пришли гости. Сижу, смотрю в окно. Красивый кадр. Вечерняя Москва, огни иллюминации, фонари, фары машин. Фотографирую смартфоном. Красиво, делаю романтическое селфи – один темный полупрофиль на фоне огней, тоже красиво, выкладываю в фейсбук. Подписываю – одиночество в большом городе. Романтично. Может быть, он тоже ищет меня в фейсбуке? Может быть, он увидит? Что за бред?!!!

Завожу машину, еду к Сашке, скорее к Сашке, к любимому родному мужу, с которым я забываю о мальчишке…

Неделя вторая

Занятия раз в неделю по воскресеньям. Как-то почти забыла я Райана, отпустило. А теперь опять идти к нему? Может быть, без меня съездите, спрашиваю детей накануне.

– Мам, ты что, это сколько времени мы на дорогу убьем, – говорит Лешка.

– Ты нам с домашкой помогаешь, – резонно замечает Катька. – А для этого тебе лучше быть на уроке. Мы с твоей помощью в несколько раз быстрее все делаем, правда, Леш?

– Угу, – кивает сын.

Не спорю – надо так надо. Опять накатывает. Сегодня встала на раннюю службу в храм, сама проснулась, до будильника. Приехала до начала, тихо, свечи мерцают. Моя любимая Казанская икона. Канон – ставлю свечи за упокой. Царство Небесное папочке и мамочке, и Елене.

Когда Ленку отпевали, я не могла поставить свечку, руки так дрожали, и в глазах все плыло. И Ленку мертвую в гробу не помню совсем. А рядом с гробом – Витя, Валера и Макс. Странно. Стояли рядом, как будто Витя с двумя сыновьями. Кто не знал – так и думали. У Сашки кто-то спросил – это Витин сын от первого брака? Сашка мой не знал, что и говорить. Промолчал. Молчанье – золото, Сашка мой, как никто, умеет пользоваться этим богатством.

Пристраиваюсь в конец очереди на исповедь. Что мне говорить на исповеди? Не знаю даже, как это объяснить, как назвать? Влюбилась в мальчика? Нет, я люблю своего мужа! Не знаю, что со мной. Господи, помоги!

– На исповедь нужно приходить вечером, – сердито говорит священник. – Утром только дети и больные.

Отхожу, почти с облегчением, хотя сердце саднит. Почему так раздраженно, мне же – правда – нужно исповедоваться. А нужно ли?

* * *

Райан сегодня совсем грустный, напряженный, почти не улыбается, суточная – модная такая – щетина на щеках. Так он выглядит взрослее. Но в ходе урока узнаю, что ему будет двадцать пять. Ровно двадцать лет разницы у нас. Годится мне в сыновья. Запросто.

Райан занимается сосредоточенно, дает много, концентрированно. Задает большое количество домашки. Лешка спорит, объясняет, что им и так кучу всего задают. Райан непреклонен: вам же мама помогает. Наконец улыбается, но не так ярко, как в прошлый раз. И вдруг сам предлагает нам всем подружиться в фейсбуке. Если будут вопросы – пишите, я быстро отвечу. Спасибо, говорю. Улыбаюсь, стараюсь держаться как… мама для всех троих. Получается ли? Не знаю, ничего не знаю.

На этой неделе у Катьки концерт отделения гитары, она будет играть и соло, и в ансамбле. Мелькает мысль – пригласить Райана. Гоню эту мысль.

– Мам, может, пригласить Райана на мой концерт? – в тот же момент тихо спрашивает Катька.

Вздрагиваю.

– Пригласи, – говорю как можно более безразлично.

Катька очаровательно объясняет Райану на неплохом английском, что у нее в четверг концерт и, если он свободен, она была бы рада его пригласить. Райан расплывается в белозубой, кроткой улыбке.

– Спасибо, Катя, мне очень приятно получить такое приглашение. Но, к большому сожалению, в четверг я не могу. Право, мне очень приятно, что вы меня пригласили.

Катька огорчена, но не подает вида.

– Может быть, в другой раз, – говорит она. – Мы довольно часто выступаем.

– В следующий раз обязательно, – отвечает Райан, – непременно.

Выходим, он стоит на пороге и смотрит. О, этот взгляд, какой-то обреченный, прожигающий до дна души. Прочь, скорее прочь, бегом вниз по лестнице!

– Пойдемте поскорее, – говорю детям. – Мы с папой сегодня на концерт идем.

Сегодня вечером идем с Сашкой на Трофима, это один из немногих современных эстрадных исполнителей, которых мы любим. Он поэт, настоящий поэт. Раньше мы часто ходили на концерты с Леной и Витей. Теперь ходим с Сашкой вдвоем.

Какое счастье, что у меня есть муж, мой родной, моя половина. А те, у кого нет такого преданного и любимого мужа? Например, Ленка или Пугачева? Как они могли устоять, как возможно устоять, когда внутри вспыхивает такое… не хочу называть чувство – это слишком хорошее слово для «такого». Горит эта адская мука внутри, все-таки нужно на исповедь, нужно сходить на исповедь.

* * *

Каждый день одно и то же. Фейсбук по дороге на работу, теперь сначала Райан. Потом уже Аленка.

Райан постит каждый день – то какие-то пособия по английскому, то фотографии. Главная тема – одиночество. У него, оказывается, более полутора тысяч друзей по всему миру. Но лайков немного. Видимо, внутренний он человек, интроверт. День рождения – 30 марта 1991 года, ему двадцать пять уже исполнилось, а мне сорок пять будет только в декабре.

Каждый день хочу ему написать под каким-нибудь предлогом, придумать вопрос по домашнему заданию. Нет, не буду ничего придумывать. Не буду!

В четверг у Катьки концерт. Снимаю фото и видео. Чтобы выложить в фейсбук. Пусть жалеет, что не пошел. Концерт прекрасный. Катька молодец. А я – дура. Дура старая.

В пятницу Лиду выписывают наконец. В понедельник, возможно, выйдет на работу. Жду не дождусь. И воскресенья тоже жду, к своему стыду. Забираю Лиду из больницы, она рада-радешенька. Полторы недели Гошу не видела, и на работу уже тянет – нет сил.

– Как твой мальчик? – спрашивает с доброй улыбкой.

– Ой, Лидусь, не могу, пытка какая-то.

– На исповедь сходи, – говорит Лида, она у нас по-настоящему «церковная». – Это ведь нехорошо как-то, нужно на исповедь.

– Знаю, уже пыталась. Не стал исповедовать.

– Почему? – удивляется Лида.

– Утром только дети и больные.

– Так вечером сходи.

– Не успела еще. Пойду.

И пошла в субботу вечером. Мы в этот храм ходим давно, с самого рождения детей. Тогда храм еще только восстанавливался, а сейчас стоит в полной красе, даже еще краше, чем был до разорения. Так почти все восстановленные храмы у нас, в России. Только не везде со вкусом восстанавливают, а у нас – со вкусом. Иконописцы очень хорошие писали и иконостас, и фрески. В византийском стиле. Классика.

Настоятель исповедует, встаю в очередь. Так уж повелось – всей семьей мы ходим на исповедь и за советом к настоятелю. Так сложилось само собой, и все мы к этому привыкли. Только советы обычно детей касались, а не нас. У нас все было привычно, ровно. А теперь – впервые сердце стучит, кажется, все вокруг слышат, как оно бьется. Неспешно, красиво идет служба. Как же красиво у нас поют!

Покаяться нужно, освободиться. Как покаяться, в чем? Влюблена? Нет, это не так! Я люблю своего мужа! Тогда что? Почему внутри такая боль и такая нежность? Привязанность? Да. Страсть? …Не знаю.

Сказала, как-то неопределенно, криво, косо, но высказалась.

– Это страстишка такая к тебе привязалась, нужно исключить, – голос священника звучит бодро, оптимистично.

Почему-то режет по живому слово «страстишка». Кажется, я бормотала о чем-то другом. Значит, невразумительно выразилась. Исключить.

– А как?

– Молись.

– Да, спасибо, буду стараться.

Выхожу из храма. Оказывается, уже стемнело. На душе легче, не так болит. Но все-таки, что же делать? Как избавиться от этого наваждения? В голове все тот же туман. Поднимается внутренний ропот на священника: как так – не сказать ни одного живого слова, формальный подход. Ну как так можно?! Мне же по-настоящему нужно. Мне же страшно, и больно, и одиноко!

И сразу вспоминаю 2008 год, умирала мама. Пригласила батюшку, а он… даже не буду описывать все коллизии взаимоотношений с этим священником, только поехала я после этого в Троице-Сергиеву лавру. Выбрала самого старенького монаха, подхожу и говорю: вот так и так поступил со мной и с умирающей мамой священник.

А он мне в ответ:

– А ты сама хоть одного хорошего священника родила?

– Я?! Нет.

– Твой сын не хочет быть священником?

– Не хочет.

– Так откуда возьмутся хорошие священники? – спросил старец и закончил со мной разговор.

Я потом долго думала. Действительно, почему мы всегда ждем, что кто-то что-то сделает для нас, за нас? Не родила священника, вот и не ропщи… И сейчас я шла из храма и думала об этом. Лешка ходит в храм, верит в Бога, но стать священником – об этом не может быть и речи.

Слава Богу, Сашка дома. Какой он у меня теплый, уютный, ласковый. С ним всегда есть о чем поговорить. С ним я забываю обо всем, что выбивает из колеи. Почти забыла и Райана. Небольшая передышка. До утра.

Неделя третья

Воскресенье. Утром первая мысль: Райан. Сегодня увижу. Старая жалкая дура. Сашка еще спит, и дети тоже. Пойду-ка в ванную. Томик Достоевского, перечитываю постепенно собрание сочинений. Сейчас у меня мой с молодых лет любимый роман «Идиот».

Опять в зеркало на меня смотрят мои сорок пять. Ну что же – что есть, то есть. Это определенность, константа. И это хорошо, правда, хорошо. Это мой щит. Защита моя – «мои года, мое богатство».

Вдруг пронзает острой болью – Райан. Стреляет. Как нарыв стреляет через все мое существо. Какой ужас. Ужас какой.

Вода смывает слезы. Вспоминаю маму. Когда папа умер, ей было сорок восемь. Тогда казалось – почти пятьдесят! А сейчас думается: всего-то сорок восемь. Прошло несколько лет после смерти папы, не помню – сколько именно. Приезжаю как-то к маме, а у нее сидит и пьет чай аспирант Гена. И я понимаю, кожей чувствую, да и в глаза бросается, что он маме нравится. И вообще – атмосфера тут у них какая-то подозрительная… Что это за фокусы?! Когда Гена уходит, мама пытается мне что-то объяснить про свои чувства.

– Я никогда не смогу понять никаких чувств к человеку, который годится тебе в сыновья. Как мужчина может быть младше?! Это нонсенс! – отрезаю я.

Мама огорчилась, она замкнутый человек и очень редко решалась чем-нибудь со мной поделиться.

– Ты никогда меня не понимала, – сказала только.

Стою под душем и плачу. Да, мамочка, не понимала. Не понимала я тебя. А теперь? Вытерлась, надела халат. Крем от старения, вчера только купила. Глупость какая, и все-таки купила, а сейчас мажу лицо, промокнув слезы. Села в кресло в гостиной, мое любимое положение – в кресле с книгой и чашечкой зеленого чая с имбирем.

Лев Николаевич Мышкин. «Ростом немного повыше среднего, очень белокур, густоволос… Глаза его были большие, голубые и пристальные; во взгляде их было что-то тихое, но тяжелое, что-то полное того странного выражения, по которому некоторые угадывают с первого взгляда в субъекте падучую болезнь». Этого еще не хватало! А так похож. Вылитый Райан, вернее, Райан – вылитый князь. Определенно, я схожу с ума.

* * *

Идем от машины к подъезду. Улица Усиевича, 13. Собираю всю свою волю, только бы не выдать себя. Какой ужас внутри… иду, как на преступное свидание. Голова уже не работает, совсем не работает. Только бы не подать вида. Райан открывает дверь. Улыбаюсь как дура. Чувствую, что улыбаюсь как дура, ничего не могу поделать. Райан помогает мне снять плащ.

Мне хорошо, мы общаемся, говорим обо всем на свете. Нет моих лет, нет его лет. Общение совсем в другой плоскости, вернее, в другом объеме. Вне возраста, вне пространства, вне времени. Где же тогда? Не знаю, замечаю только тему, поддерживаю разговор. Это я умею. Об английской литературе, о русской литературе. Райан блестяще ведет урок. А мне просто хорошо. Непревзойденный Достоевский, говорит Райан, что вы любите из Достоевского – спрашивает у детей.

Лешка морщится и не стесняется признаться, что Достоевский – «не его» писатель, предпочитает Чехова и Астафьева. Катя любит Достоевского, особенно роман «Идиот» – это мое у нее, от меня, об этом романе мы с ней не раз говорили. Райан вздрагивает и даже вскакивает.

– Мой любимый роман «Идиот», – восклицает он. – Князь Мышкин – мой идеал.

– Почему? – поспешно спрашиваю я, мне так нужно это понять.

Райан краснеет, густо вспыхивая, как это свойственно белокурым людям. Не могу оторвать от него взгляд, и Райан смотрит прямо мне в глаза.

– Благородство, аристократизм и одухотворенность, – отвечает. – Те качества, которые отличают настоящего человека. В нем совсем нет мещанства и пошлости.

– Согласна, – говорю. – Я потому и спросила, что моя любимая вещь Достоевского тоже «Идиот», и тоже именно за эти качества я так люблю князя Мышкина.

Райан улыбается кроткой, радостной, нет, пожалуй, даже счастливой улыбкой и почти сразу продолжает урок. Он дает много материала, мне трудно сосредоточиться, в висках стучит. Очень хочу уйти, уйти отсюда.

– Мам, почему ты такая грустная? – шепчет Катя.

– Я? Нет, – отвечаю торопливо и неубедительно. – Я не грустная. Задумалась просто.

Наконец урок закончился. Пытаюсь вникнуть в то, что Райан говорит про домашнее задание.

Прощаемся в дверях.

– Я не забыла о своем обещании по поводу русского языка… – говорю сбивчиво.

– Значит, просто не пришло время. Это совсем не обязательно. До свидания, Евгения, – смотрит мне в душу Райан. – До воскресенья.

Неделя четвертая

Но мы встретились раньше, в субботу. А случилось это потому, что мой муж Сашка опять уехал на рыбалку. Погода-то хорошая, почему не съездить? Конечно, нужно съездить, может быть, уже последний раз до зимы, пока лед не встанет. А у нас билеты в Театр Маяковского на «Женитьбу» Гоголя, и дети решили пригласить на освободившийся папин билет Райана. Они так решили сами, честное слово. Я обрадовалась, потом огорчилась, надеялась, что он откажется, и в то же время ждала, что все-таки мы пойдем в театр вместе.

И мы пошли. Я сразу была уверена – затея эта странная во всех отношениях. Во-первых, идти на спектакль, тем более на Гоголя без знания русского языка – чистая авантюра. Во-вторых, сейчас там целых три, а то и четыре актерских состава – и никогда не знаешь, на кого попадешь. В-третьих, дети сразу сказали, что – в случае чего – переводить Райану буду я. Я?! Значит, я должна сидеть с ним рядом и перешептываться в полумраке зала… Это как-то уж слишком. Хотела сказаться больной, но – как назло – чувствовала себя прекрасно. Лучше не бывает. А обманывать насчет собственного здоровья я не люблю и никогда этого не делаю. Накликаешь еще. Не то чтобы я была суеверна, и все же.