Некромант. Война мертвецов

Лес вокруг заброшенной деревни был истерзан. Партизаныобживали этот кусок земли с какой-то отчаянной, деловитой суровостью, словнознали, что каждый их день может стать последним. В землянках, укрытых еловымлапником, слышался негромкий гул голосов, звяканье котелков и шорох чистящегосяоружия. Я видел, как люди проходили мимо меня, стараясь не встречаться со мнойвзглядом, а если наши глаза всё же пересекались, они быстро отворачивались,бормоча под нос ругательства или короткие молитвы. Для них я был чем-то средниммежду пленным шпионом и лесной нечистью, которую притащили в дом понедоразумению. Моя бледность, которую не могла скрыть даже копоть от костра, иглаза, отражавшие утренний свет слишком ярко, делали меня чужаком в этом мирестали и пороха.

–Что сидишь, некромант, хреново тебе? – раздался надухом хриплый голос Фёдора Лукьянова.

Я вздрогнул иподнял голову, глядя на огромного сержанта, который возвышался надо мной,словно старый дуб. Его кулаки, покрытые шрамами и гарью, были сжаты, а в глазахсветилось неприкрытое подозрение, смешанное с тем первобытным страхом, которыйлюди испытывают перед кладбищенской тишиной.

– Я просто смотрю, как просыпается лес, – ответил ятихо, стараясь не провоцировать его.

– Лес у него просыпается... Ты лучше посмотри, чтобыу тебя руки не чесались покойников наших трогать, – Федька сплюнул в серый мохи поправил ремень автомата. – Ребята говорят, ты по ночам с тенями шепчешься.Если хоть одна душа из тех, что мы в ту субботу прикопали, из земли вылезет — ятебя лично к этой самой сосне пристреляю, и никакой твой кристалл не поможет.Понял меня?

– Я не оскверняю могилы без нужды, Фёдор, – явыдержал его взгляд. – Смерть — это не игрушка, и я уважаю покой тех, кто отдалжизнь за эту землю.

– Уважает он... – буркнул Лукьянов, но в его голосеуже не было прежней уверенности. – Иди жрать, «уважаемый». Мишка кашу сварил,если опоздаешь — пустой котелок облизывать будешь.

Я медленноподнялся, чувствуя, как затекли ноги. Каждый шаг давался мне с трудом, нестолько из-за физической усталости, сколько из-за той невидимой стены, которуювыстроили между мной и остальным отрядом. У полевой кухни, которая представляласобой просто большой котел над ямой, толпились бойцы. Когда я приблизился,разговоры на мгновение стихли, и я кожей почувствовал, как десятки глаз впилисьв мою спину. Это было похоже на прикосновение ледяного ветра из мира мертвых,только исходило оно от живых людей, охваченных страхом перед неведомым.

– Глядите, колдун пришёл, – донёсся чей-то шёпот.

– Да какой он колдун, малец совсем, – отозвалсядругой голос, постарше. – Видал, как у него глаза в темноте светят? Морозовговорит, он немчуру пачками валил, причём тех, что уже неделю как в землележали.

– Тьфу, пакость какая, – заключил первый. – Хлеб сним из одного мешка есть — грех.

Я сделалвид, что не слышу, и протянул свой котелок Мишке, молодому парню с веснушчатымлицом, который разливал варево. Его рука заметно дрогнула, когда черпаккоснулся края моей посуды, и капля жирной жижи упала на мою ладонь. Мишкаиспуганно отпрянул, словно обжёгся о пламя, и быстро отвёл глаза, уставившись вглубину котла. В этом мире материализма и атеизма моя магия была не просточудом, она была преступлением против их реальности, против того простого ипонятного мира, где пуля убивает, а земля принимает навсегда.

– Спасибо, – сказал я, но ответа не последовало.

Отойдя всторону, я присел на край ящика из-под снарядов и принялся за еду. Каша былабезвкусной, отдавала гарью и дешёвым салом, но она давала ту жизненную энергию,которой мне так не хватало после перехода. Магия крови и стали, которую ячувствовал в этом мире, была тяжелой, она требовала постоянной подпитки, и я ощущал,как мой дар пульсирует в такт с отдалёнными взрывами. Здесь смерть былаповсюду, она витала в воздухе, смешиваясь с запахом сосновой хвои, и я,некромант, был единственным, кто слышал её нестройный хор.

Вдруг состороны штабной землянки послышался шум мотора и резкие команды. Из лесавыкатил заляпанный грязью мотоцикл, а за ним показалась штабная машина, тяжелопереваливаясь на корнях. Все бойцы тут же подобрались, побросали котелки иначали выстраиваться. Я увидел, как из землянки вышел капитан Морозов,застёгивая на ходу портупею, его лицо было сосредоточенным и мрачным. Из машинывышел человек в идеально чистой форме, с суровым взглядом и очками в тонкойметаллической оправе, которые блеснули на солнце, словно два маленьких зеркала.

Это был замполит Пётр Демидович Воронов. Он окинуллагерь коротким, оценивающим взглядом, и я почувствовал, как этот взглядостановился на мне. В его глазах не было страха, какой я видел у Лукьянова илиМишки; там была только холодная, расчётливая подозрительность человека, которыйверит лишь в партийный билет и калибр орудия. Воронов что-то коротко сказалМорозову, и тот кивнул, указывая в мою сторону. Сердце моё забилось чаще,кристалл Велеса в кармане отозвался тревожной пульсацией.

– Вот он, значит? – голос Воронова был сухим ирезким, как щелчок кнута.

Он подошёл комне почти вплотную, и я почувствовал запах одеколона, который казался здесь, влесной глуши, чем-то совершенно неуместным. Капитан Морозов шёл следом, еголицо не выражало ничего, но я заметил, как он слегка сжал рукоять кобуры.

– Встать, когда с вами разговаривает старшийлейтенант, – бросил Морозов, но в его тоне слышалось скорее предостережение,чем приказ.

Я поднялся, вытирая руки о штаны.

– Звали меня? – спросил я, стараясь сохранятьспокойствие.

Вороновобошёл вокруг меня, словно осматривал подозрительный трофейный механизм,который мог взорваться в любую секунду. Он поправил очки и заложил руки заспину.

– Звали, «гражданин». Или как вас там в вашихсказках величают? – замполит остановился передо мной, и его взгляд впился в моёлицо. – Морозов тут целые депеши пишет о ваших «подвигах». Поднятие мёртвых,разговоры с тенями... Вы понимаете, что это звучит как бред сумасшедшего илиочень хитрый способ вражеской дезинформации?

– Я понимаю, как это выглядит для вас, – ответил я,глядя ему прямо в глаза. – Но магия не спрашивает разрешения у идеологии. Онапросто существует, как этот лес или эта война.

– Магия — это опиум для народа и инструментклассового врага, – отрезал Воронов, и его лицо налилось багровым цветом. – Мыстроим новый мир на основе науки и материализма. А вы являетесь здесь в разгартяжелейших боёв и начинаете пугать моих бойцов суевериями. Кто вас заслал? Чьишифры вы используете, когда «шепчетесь с землёй»? Признавайтесь, и, возможно, трибуналучтёт ваше чистосердечное.

– Никто меня не засылал, – я почувствовал, каквнутри закипает холодная ярость. – Я провалился в этот мир, пытаясь спастись отсмерти в своём. И я использую свой дар, чтобы помочь тем, кто ещё жив, а нечтобы вредить им. Разве мёртвые немцы под Смоленском, которые выдали вампозиции своих батарей, — это тоже «инструмент врага»?

Замполит намгновение замолчал, его челюсти плотно сжались. Было видно, что этот аргументему не нравится, потому что он не вписывался в его стройную картину мира.

– Результаты допроса мёртвых тел не могут бытьдоказательством в советском суде! – выкрикнул он, сорвавшись на фальцет. – Этомистификация! Вы просто хороший психолог или шпион, обученный технике гипноза.Я требую, чтобы этого субъекта немедленно изолировали и доставили в особыйотдел!

– Пётр Демидович, подождите, – Морозов сделал шагвперёд, преграждая путь Воронову. – Я видел его в деле. Своими глазами видел.Когда наши ребята в овраге застряли под огнём, он поднял тех, кто пал первым, иони пошли в атаку, отвлекая огонь на себя. Мы тогда тридцать человек живымивывели. Если бы не он...

– Капитан, вы бредите! – Воронов обернулся кМорозову, его глаза за стёклами очков сузились. – Вы прикрываете мистику ишарлатанство! Это подсудное дело. Вы сами подставляетесь под расстрел, защищаяэтого... этого врага науки!

– Я защищаю того, кто приносит пользу фронту, –голос Морозова стал низким и угрожающим. – Мы здесь не на партийном собрании, ав тылу врага. И если этот парень может сказать мне, где завтра пройдёт немецкийконвой, потому что ему об этом «шепнул» убитый связной, я буду его слушать. А вособый отдел мы его отправим тогда, когда сами туда дойдём. А пока он — мойбоец. Понятно?

Вороновтяжело дышал, глядя на капитана. Между ними повисло тяжёлое, колючее молчание.Солдаты вокруг замерли, наблюдая за схваткой двух авторитетов. Я видел, какЛукьянов крепче сжал автомат, и, к моему удивлению, ствол его оружия былнаправлен не на меня, а куда-то в сторону штабной машины.

– Вы за это ответите, Морозов, – наконец процедилзамполит, поправляя очки. – Я составлю рапорт. Каждое слово задокументирую. Аты, «кудесник», не думай, что победил. Мы докопаемся до твоей истинной сути.Смерть не разговаривает, она просто гниёт. И ты сгниёшь вместе со своими тайнами,если окажется, что ты нас дурачишь.

Воронов резкоразвернулся и зашагал к машине, бросая на ходу приказы своим подчинённым. Черезминуту машина, взревев мотором, скрылась за деревьями, оставив после себя лишьоблако сизого дыма. Морозов тяжело вздохнул и повернулся ко мне. Его лицоказалось постаревшим на десять лет за эти несколько минут.

– Спасибо, капитан, – сказал я негромко.

– Не за что пока спасибо говорить, парень, – Морозовпосмотрел на меня устало. – Воронов — человек системы. Он не успокоится. Емупроще поверить в то, что ты шпион-гипнотизёр, чем в то, что мир сложнее, чемнаписано в его учебниках. Ты мне вот что скажи... ты правда можешь узнать планынемцев у их покойников?

– Могу, – я кивнул, чувствуя, как магия внутри меняоткликается на этот вопрос. – Но это больно. Каждое слово — это кусок ихагонии, который проходит через меня.

– Значит, будем терпеть, – капитан положил руку мнена плечо, и я впервые почувствовал не страх, а тяжесть человеческого доверия. –У нас мало времени. Немцы что-то затевают в районе старой мельницы. Моиразведчики говорят, там крутятся люди из какого-то странного ведомства, вчёрных мундирах. Аненербе, кажется. Слышал о таких?

– Я слышал запах их приборов, – ответил я, вспоминаяБеккера и его пищащие датчики. – Они ищут меня. И они не остановятся.

– Вот и мы не остановимся, – Морозов подмигнул мне,хотя глаза его остались серьёзными. – Иди, отдыхай. Ночью выходим. Будешь моим«теневым стратегом», раз уж так вышло. И постарайся не светить глазами лишнийраз, а то Лукьянов нервничает.

Я смотрелему вслед, чувствуя, как холодная тяжесть одиночества начинает понемногуотступать. В этом мире, где железо рвало плоть, а идеология пыталась задушитьчудо, я нашёл не просто убежище, а цель. Я не был монстром, я был защитником, ипусть этот путь лежал через кладбища и тени, я готов был пройти его до конца.Земля под моими ногами продолжала стонать, но теперь в этом стоне я слышал нетолько боль, но и робкую надежду тех, кто ещё надеялся дожить до рассвета.

Глава 9

Ночь накрыла Смоленщину тяжелым, как мокрая шинель,саваном, сквозь который едва пробивался бледный свет ущербной луны. Я сидел накорточках в густом ельнике, чувствуя, как морозная влага пропитывает ткань моейновой гимнастерки, ставшей мне второй кожей в этом странном, стальном мире. Моипальцы, онемевшие от холода, перебирали старые гильзы в кармане — я вырезал наних защитные руны, надеясь, что металл удержит излишки магического озона.Воздух вокруг меня слегка вибрировал, и я знал, что если сейчас расслаблюсь, тодетекторы Аненербе вспыхнут в штабе Беккера, как сигнальные огни.

Тишина была обманчивой. Рядом со мной, почти недыша, замерли Федор Лукьянов и Иван Соколов : ребята вызвались идти со мной.

Федор сжимал свой автомат так крепко, что костяшкиего пальцев побелели даже в темноте, а Иван то и дело касался оберега, которыйя вырезал для него из обломка приклада. Они ждали от меня чуда, хотя самибоялись его больше, чем немецкой пули. В этом мире, где все измерялось калиброми скорострельностью, моя некромантия была чем-то неуместным, пугающим, носейчас — единственно возможным способом выжить. Но капитан Морозов поверил вменя, мои способности, и я не мог подвести этих людей и землю.

Я желала доказать им в очередной раз, что я им невраг, и могу помочь в этой жестокой войне. Нам нужно было пробраться в немецкийштаб, и добыть информацию.

– Ну что, парень, пора? – прошептал Федор, склонивголову к моему плечу. – Вон та изба, крайняя у леса. Там у них гнездо.

– Пора, – ответил я, чувствуя, как кристалл Велесана груди начинает пульсировать холодным, мертвенным светом. – Только помните:что бы вы ни увидели, не стреляйте. Он — не враг, он просто тень.

– Страшно-то как, – едва слышно выдохнул Иван.

Я закрыл глаза, настраиваясь на шепот земли, котораяздесь была пропитана кровью так густо, что казалась живой. В десяти шагах отнас, под слоем хвои и мерзлого дерна, лежал боец, павший вчера от шальногоосколка. Его звали Колей, я слышал это имя в эхе его последних мыслей, когда мыпроходили мимо. Он не успел состариться, не успел даже понять, что его жизньоборвалась, и эта незавершенность была тем самым якорем, за который я могзацепиться.

Магия потекла по моим венам ледяным потоком. Якоснулся земли ладонью, шепча древний заговор, который в моем мире знали лишьте, кто провожал уходящих. Я не возвращал Колю к жизни — это было бы кощунствоми ложью. Я лишь пробуждал волю его тела, сплетая остатки его эмпатии со своейсилой, создавая невидимую связь между нами. Земля зашевелилась, сначала едвазаметно, а затем с тихим, сухим шорохом, от которого у Соколова перехватилодыхание.

–Твою ж мать... – пробормотал Иван, и япочувствовал, как он мелкая дрожь накрыла его тело.

Мертвая рука, бледная и измазанная грязью, пробиланаст, а за ней показалось и все остальное. Коля поднялся медленно, беззвучно,словно сотканный из самого тумана, который стелился по оврагам. Его глаза былизакрыты, но он «видел» мир через мой резонанс, ощущая контуры предметов и тепложивых существ. В нем не было дыхания, не было биения сердца, а значит, длятепловизоров и акустических датчиков Беккера он оставался лишь кускомпромерзшего грунта.

– Иди, – приказал я ему мысленно, указывая наосвещенное окно штаба.

Коля скользнул вперед, не приминая травы и неиздавая ни единого звука. Федор проводил его тяжелым взглядом, в котороммешались ужас и невольное уважение к силе, которую он не мог постичь. Мыостались в тени, сливаясь с лесом, пока моя марионетка пересекала открытоепространство перед немецким постом. Часовой, стоявший у входа, зевнул и поправилкаску, даже не подозревая, что смерть прошла в метре от него, не коснувшись егосвоей холодной рукой.

– Он прошел, – прошептал я, транслируя свои ощущенияпартизанам.

– Это невозможно, – Федор покачал головой. – Они жетам как собаки цепные.

– У собак есть нюх, Федор, – я чуть улыбнулся, хотягубы мои не слушались от напряжения. – Но они ищут живых. Мертвые для них —просто часть ландшафта.

Я чувствовал все, что чувствовал Коля: шершавостьбревенчатой стены, холод дверной ручки, запах старой бумаги и дешевого табакавнутри помещения. В штабе было натоплено, и это тепло казалось мнеотвратительным, почти липким. На столе, под тусклой лампой, лежала она — картапатрулирования, испещренная красными и синими стрелками. Беккер спал в соседнейкомнате, его мерное дыхание отдавалось в моем сознании как глухие удары молота.

Коля протянул руку. Его пальцы, лишенные гибкостиживой плоти, двигались с пугающей точностью, повинуясь моей воле. Он аккуратносвернул плотную бумагу, стараясь не задеть стоящую рядом чернильницу. В этотмомент кристалл на моей груди резко обжег кожу — я почувствовал, как где-то внедрах здания сработал эфирный пеленгатор. Озоновое искажение, которое я такстарательно гасил, начало просачиваться сквозь мои фильтры.

– Быстрее, – приказал я, сжимая кулаки.

Мертвец замер, когда за дверью послышались шаги иприглушенный немецкий говор. Сердце мое забилось в горле, хотя я понимал, чтоКоле нечего бояться — его нельзя убить дважды. Но если бы его обнаружили, всянаша операция полетела бы к чертям, а отряд Морозова оказался бы под ударом. Язадержал дыхание, заземляя излишки силы через стальные гильзы в кармане,чувствуя, как металл нагревается, забирая магический жар.

– Что там? – Федор подался вперед, заметив моюзаминку.

– Тише, – отрезал я, погружаясь в транс.

Немецкий офицер вошел в комнату, подошел к окну и намгновение замер, глядя прямо туда, где стоял Коля, прижавшийся к темному углуза шкафом. Офицер поправил китель, пробормотал что-то о сквозняках и вышел, таки не заметив неподвижную фигуру в тени. Я облегченно выдохнул, и Коля тут жедвинулся к выходу, прижимая драгоценную карту к груди. Через минуту он уже былснаружи, растворяясь в ночном лесу так же легко, как и появился.

Путь назад занял целую вечность. Когда Коля подошелк нашему укрытию, Соколов невольно отпрянул, наткнувшись на его пустой,немигающий взгляд. Мертвец протянул мне карту, и я взял ее, чувствуя, какая онахолодная и чужая. Как только свиток оказался в моих руках, я оборвал магическуюнить, и тело бойца медленно опустилось на землю, возвращаясь в состояниевечного покоя. Энергия ушла из него, оставив лишь оболочку, которая больше неимела ко мне отношения.

– Спасибо, брат, – прошептал я, касаясь его лба напрощание.

Федор выхватил карту и развернул ее под защитойплащ-палатки, подсвечивая крошечным фонариком. Его глаза расширились, когда онувидел подробные маршруты немецких конвоев и места расположения секретныхпостов. Это была победа, чистая и бескровная, достигнутая методами, которые невписывались ни в один устав. Мы получили сведения, которые спасут десяткижизней, и при этом не выдали своего присутствия ни единым выстрелом.

– Ну и дела... – Федор посмотрел на меня с каким-тоновым, сложным чувством. – Ты это... Млад, ты извини, что я тогда в подвале...в общем, ты настоящий мужик, хоть и колдун.

– Мы делаем одно дело, – ответил я, чувствуя, какнаваливается смертельная усталость.

– Пошли к командиру, – Соколов легонько подтолкнулменя. – Он ждет. Ребята глазам не поверят.

- Слушай, а что за имя у тебя странное такое? –дышал мне в спину Федор. Ему до сих пор не верилось в успех этой вылазки, и емунадо было отвлечься от тысячи мыслей, что пролетали у него в голове. Федоруказалось, что он спит, и это происходит не с ним.

- Это не имя, это прозвище..мне не успели дать моенастоящее имя, - я почувствовал, что грусть находит на меня, и прошлое сновавырисовывается перед глазами.

- Ну за этим не заржавеет, - возбужденно прошепталВанька, - Мы уж тебя окрестим так окрестим, - снова ухмыльнулся он.

- Нет, так откуда я родом, имя давали по заслугам,по деяниям или по его способностям. Имя нужно еще заслужить, это не простонабор звуков, - отрезал я. Для меня это имело большое значение, но и ранило.Возможно, когда-нибудь у меня будет свое имя, а не прозвище.

Мы двигались сквозь лес обратно к лагерю, и ячувствовал, как земля под моими ногами уже не так сильно стонет от боли. Магиясмерти, которую я использовал во имя жизни, оставила во мне горький привкус, нов сердце теплилось странное, незнакомое раньше удовлетворение. Я не потерялсвою человечность, я лишь нашел ей новое применение в этом мире, где гранимежду возможным и невозможным стерлись в огне войны. Ночь продолжалась, нотеперь она не казалась такой враждебной.

Я спрятал кристалл поглубже под гимнастерку иускорил шаг, стараясь не отставать от Федора, который шел впереди. Наша общаявойна только начиналась, и эта карта была лишь первым шагом на пути к тому,чтобы превратить некромантию в щит для этой истерзанной земли.

Глава 10

Карта, спрятанная под моей гимнастёркой, казаласькуском льда, который медленно пропитывал холодом мои рёбра. Мы пробиралисьсквозь ночной лес, стараясь не задевать ветки, но тишина была призрачной,обманчивой, готовой лопнуть в любую секунду. Сзади, со стороны немецкого штаба,донёсся первый тревожный выкрик, за ним — резкая трель свистка, вспоровшаяночное небо, словно ржавый нож. Я чувствовал, как воздух вокруг начинаетсгущаться, наполняясь тем самым озоновым привкусом, который означал толькоодно: «Ловцы душ» Отто заработали, прощупывая эфир своими вакуумными лампами.Враг понял, что у него украли не просто бумагу, а его завтрашний день.

– Ходу! – прошипел Фёдор, толкая меня в плечо. –Прочухали, гады. Теперь по лесу рыскать начнут, как волки голодные.

Мы прибавилишагу, почти срываясь на бег. Соколов дышал тяжело, сбиваясь с ритма, его сапогичавкали в весенней грязи слишком громко. Я ощущал, как мой кристалл Велесавибрирует, реагируя на приближающийся гул генераторов «Мёртвой зоны», которыенемцы, видимо, уже грузили на грузовики. Эти приборы были для меня как кандалы,они обрывали мои тонкие связи с миром теней, оставляя один на один с холоднойсталью. Смерть в этом лесу была повсюду, она шептала из-под каждого куста, носейчас этот шепот становился тревожным, прерывистым, забиваемым техническимвизгом оккультной аппаратуры Рейха.

– Млад, ты чего замер? – Иван схватил меня залокоть, его глаза расширились от страха. – Слышишь? Собаки!

– Это не собаки, Иван, – ответил я, стараясь унятьдрожь в руках. – Это их машины ищут мой след. Бегите к оврагу, я должен ихотвлечь, иначе они накроют нас прямо здесь.

– Один не останешься, – отрезал Лукьянов,перехватывая автомат. – Мы группа, а не стадо баранов. Говори, что делать,колдун.

Я посмотрел всторону просеки, где уже замелькали лучи мощных фонарей. Враг был близко, и японимал, что обычными фокусами их не остановить; Беккер вёл своих людей жёстко,зная, что Отто не простит упущенную добычу. Мне нужно было не просто задержатьих, а вселить в их души такой ужас, который заставит нажать на тормоза дажесамых преданных псов Аненербе. Я закрыл глаза, вызывая в памяти образ самогострашного, что видел в своём мире — разлагающегося Стража Погоста, чьёприсутствие заставляло кровь закипать от холода. Здесь, на этой истерзаннойземле, материала для такой иллюзии было предостаточно: эхо недавней бойни всёещё висело в воздухе тяжёлым маревом.

– Уходите за те сосны, – приказал я, голос мой сталчужим, глубоким. – И не смотрите назад, что бы ни услышали.

– Опять за своё... – пробурчал Фёдор, но всё же потащилИвана в густую тень.

Я осталсяодин у края тропы. Фонари приближались, выхватывая из темноты стволы деревьев иклочья тумана. Я присел на корточки, касаясь ладонями липкой, промёрзшей земли,и начал шептать заговор, вливая в него остатки своих сил и весь озон,скопившийся в моих «якорях»-гильзах. Моя магия не была созидательной, онапиталась тленом, и сейчас я призывал этот тлен принять форму. Я чувствовал, каксталь моих гильз в кармане раскалилась, принимая на себя избыточный фон, чтобы«Ловцы душ» не выжгли мне мозг раньше времени.

Перед тропой,прямо на пути первого немецкого дозора, начал подниматься густой, зеленоватыйтуман. Из этого тумана медленно, с хлюпающим звуком, начала соткаться фигура.Это был немецкий солдат, но такой, какого не пожелаешь увидеть и в самомстрашном сне: его лицо представляло собой месиво из разложившейся плоти иоголённых костей, из пустых глазниц лениво выползали жирные могильные черви.Его мундир висел лохмотьями, обнажая гниющие рёбра, а из вскрытого животавываливались синюшные внутренности, которые волочились по грязи, оставляялипкий, светящийся след. Я добавил в иллюзию запах — сладковатый, тошнотворныйдух старой смерти, от которого перехватывало дыхание даже у меня.

– Was ist das? (Что это?)– раздался испуганныйвыкрик впереди.

Немецкийчасовой, вышедший на просеку, застыл как вкопанный, его фонарь дрогнул, освещаяжуткое видение.

Он попыталсявскинуть карабин, но руки его не слушались, превратившись в ватные палки.Разлагающийся мертвец сделал шаг вперёд, издавая утробный, булькающий стон, вкотором слышались голоса сотен павших в этих лесах. Это был первобытный ужас,зашитый в подкорку каждого живого существа — страх перед тем, что смерть неокончательна, что она может прийти и забрать тебя своей костлявой, гнилойрукой. Солдат вскрикнул, этот крик перерос в хриплый, безумный вопль, и он,бросив оружие, бросился назад, в темноту.

– Teufel!Der Tod ist da! (Дьявол! Смерть там!) – орали немцы, сталкиваясьдруг с другом в панике.

Началась беспорядочная стрельба. Пули свистелисквозь мою иллюзию, не причиняя ей вреда, лишь заставляя туманные лохмотьяплоти колыхаться, что делало зрелище ещё более омерзительным. Паникараспространялась как лесной пожар: солдаты Отто, обученные воевать с живыми,оказались совершенно не готовы к встрече с тем, что отрицала их логика и наука.Я чувствовал их страх — он был вкусным, густым, он давал мне силы поддерживатьвидение, несмотря на визг эфирных пеленгаторов, пытающихся распознать природуэтого «возмущения».

– Млад, уходим! Теперь точно пора! – голос Фёдоравырвал меня из транса.