Некромант. Война мертвецов

Соня Лисицына

Некромант. Война мертвецов

Глава 1

Велеград.

Моё имя – Млад, и я несу в себе дар, который пахнет прелой листвой и сырой землей. В Велеграде, где белокаменные стены отражались в чистых водах Светлыни, меня учили, что смерть – это не конец, а лишь длинная тень, отбрасываемая жизнью. Мой наставник Добрыня часто говаривал, что некромантия – это тяжёлая ноша, подобная мешку с мокрым зерном: нести трудно, а бросить нельзя, иначе все вокруг останутся голодными. Мы жили в мире, где магия была вплетена в узоры на льняных рубахах, а шёпот лесных духов казался естественнее утреннего пения птиц.

Но страх всегда сильнее знания. Я был чужаком.

Добрыня нашёл меня там, среди могил когда мне едва исполнилось двенадцать. Он был высоким, сутулым человеком, чьи плечи казались слишком широкими для его поношенного льняного кафтана. Его седые волосы, спадающие до самых плеч, и длинная борода, заплетённая в тугую косу, придавали ему вид древнего лесного духа. Но глаза – проницательные, карие, полные глубокой печали и бесконечного терпения – выдавали в нём человека, который видел слишком много смертей, чтобы их бояться.

– Ты слышишь их, не так ли, малец? – спросил он тогда, его голос звучал как хруст сухих веток под ногами.

– Они не молчат, дедушка, – прошептал я, не в силах оторвать взгляда от его серебряного медальона с символом тайного знания. – Они просят помнить.

Он стал моим учителем, моим щитом и моей единственной семьёй. В его маленькой хижине, забитой свитками и пучками сушёных трав, я постигал этику того, что люди называли проклятием. Добрыня всегда повторял, что магия – это просто инструмент, как топор в руках плотника или воина. Он учил меня, что некромантия – это не власть над мертвецами, а тяжкое бремя сострадания к тем, кто застрял между мирами. Мы часами сидели у очага, и он заставлял меня чувствовать разницу между гнилью и переходом, между насилием и милосердным покоем.

Смерть – это всего лишь дверь.

Я старался быть осторожным, скрывая свой дар за простой работой подмастерья. Моя внешность – худощавая фигура в простой рубашке, тёмные растрёпанные волосы и кожаный кулон с кристаллом, подаренный наставником – не выдавала во мне мага. Лишь шрам на левой руке, оставшийся после того, как я впервые попытался удержать уходящую искру жизни, напоминал о цене ошибок.

Я хотел просто жить, быть рядом с Мирославой, чья улыбка была единственным ярким пятном в моей сумрачной реальности.

В тот злополучный полдень солнце стояло в зените, припекая наши затылки. Мы с Богданом и Мирославой сбежали к реке, туда, где ивы склоняли свои седые ветви к самой кромке воды. Воздух был густым от аромата цветущей липы и речной тины, а стрекозы вспыхивали изумрудными искрами над кувшинками. Богдан, как всегда, был полон жизни, его смех колокольчиком рассыпался над берегом, заставляя Мирославу улыбаться той самой особенной улыбкой, от которой у меня внутри всё замирало.

– Спорим, я доплыву до того камня быстрее, чем ты успеешь произнести своё самое длинное заклинание? – задорно выкрикнул Богдан, сбрасывая сапоги на примятую траву.

– Не смей, Богдан! Там же омуты! – Мирослава тревожно прижала руки к груди, её голубые глаза потемнели от волнения.

Я хотел остановить его, но слова застряли в горле. Богдан уже летел в воду, подняв тучу брызг, которые на мгновение превратились в радугу под лучами солнца. Он плыл легко и уверенно, пока его голова внезапно не исчезла под поверхностью, оставив лишь расходящиеся круги. Тишина, наступившая после, была страшнее любого грома. Мирослава вскрикнула, и этот звук пронзил меня насквозь, вытесняя всё остальное. Я бросился в воду, чувствуя, как холодные струи обволакивают тело, словно ледяные путы, стремясь утянуть на дно вслед за другом.

Я нашёл его на глубине. Богдан лежал среди речных трав, его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глазах застыла пустота, которую я узнал бы из тысячи. Когда я вытащил его на берег, его кожа была бледной, как речной жемчуг, а губы отливали синевой. Мирослава упала на колени рядом, её пальцы дрожали, когда она пыталась нащупать пульс, которого больше не было. Мир вокруг начал тускнеть, краски выцветали, и я почувствовал, как во мне просыпается Тьма – та самая сила, которую Добрыня велел использовать лишь в крайнем случае.

– Млад, сделай что-нибудь! Пожалуйста! – рыдала Мирослава, хватая меня за мокрую гимнастерку.

– Я попробую… только не смотри, – прошептал я, чувствуя, как кулон на шее начинает вибрировать, отзываясь на мой внутренний зов.

Я закрыл глаза и потянулся сознанием к той грани, где шелестели тени. Я звал Богдана, не по имени, а по самой сути его души, по эху его смеха и теплу его рук. Сила хлынула из меня горячим потоком, обжигая вены и вырываясь наружу через кончики пальцев. Я почувствовал, как сердце Богдана дернулось, словно пойманная птица, а затем по его телу пробежала судорога. Это была не жизнь в привычном понимании, а нечто иное – искусственное тепло, поддерживаемое моей волей и остатками его угасающей искры.

Он открыл глаза. Но в этих глазах не было Богдана. Там плескалась мутная вода и бесконечная тоска тех, кто уже переступил порог. Он сел, его движения были рваными и неестественными, как у марионетки, чьи нити перепутались в руках неумелого кукловода. Мирослава отшатнулась, в её взгляде восхищение мгновенно сменилось первобытным ужасом, который нельзя скрыть или подделать. Она увидела не спасённого друга, а ожившее осквернение естественного порядка вещей, монстра, созданного из плоти и магии.

– Что ты наделал… – её голос сорвался на шепот, полный боли и отвращения.

Слухи по Велеграду разлетелись со скоростью лесного пожара. К вечеру у дома Добрыни собралась толпа, вооруженная вилами, факелами и ненавистью, которая копилась годами в сердцах простых людей. Они кричали слова проклятий, называя меня «трупоедом» и «осквернителем могил». Огонь факелов плясал в сумерках, отражаясь в глазах людей, жаждущих крови того, кто нарушил покой мертвых. Добрыня стоял на пороге, его лицо казалось высеченным из камня, но в глубине глаз я видел горькое разочарование и страх за меня.

– Выходите, выродки! Мы сожжём это гнездо нечисти! – орал кузнец, размахивая тяжелым молотом.

– Они не понимают, Млад. Для них смерть – это граница, которую нельзя переступать, – тихо произнес Добрыня, не оборачиваясь ко мне.

– Я просто хотел спасти его, учитель. Разве это преступление? – мои слова звучали жалко даже для меня самого.

За дверью толпа уже начала ломать забор, звуки ударов смешивались с яростными выкриками и плачем Мирославы, которую удерживали соседи. Она смотрела на окна дома, и в её глазах я видел прощание, которое было больнее любого удара мечом. Толпа ворвалась во двор, и вот они уже стояли на пороге дома. Озлобленные, полные решимости, но я видел их страх в глазах. Добрыня вышел вперед, потеснив их. Толпа словно сдулась, и люди, не зная, что дальше делать, отошли назад.

Наступила звенящая тишина, лишь треск огня на факелах прерывал ее, да тяжелое дыхание мужчин. Но внезапно, люди разошли, и пропустили вперед старика. Он был единственный без оружия. Радогост был почитаемым и уважаемым мужом, к его мнению не раз прислушивались старейшины. Он шел медленно, опираясь на посох с навершием в виде черепа вепря, и его голос, сухой и ломкий, как осенняя листва, разнёсся над затихшей толпой, заставляя моё сердце сжаться в предчувствии неизбежного конца.

– Млад, ты обвиняешься в нарушении древнего завета! – провозгласил Радогост, и его палец, похожий на скрюченный корень, указал прямо на меня. – Ты коснулся грани, которую живым переступать не велено. Ты звал тех, кто ушёл в Навь, и осквернил их покой своим нечистым любопытством. Твоя магия – это яд, отравляющий нашу землю, и этот яд должен быть выжжен дотла, пока он не погубил нас всех.

– Я не искал власти! – мой голос сорвался на крик, но он прозвучал жалко на фоне этого, внезапно, собранного суда. – Я лишь хотел спасти сына мельника, который захлебнулся в реке! Разве жизнь ребёнка не стоит того, чтобы потревожить тишину?

– Смерть – это порядок, а ты – хаос, – отрезал старейшина, даже не взглянув в мою сторону.

Толпа взорвалась яростным гулом, и первый камень, брошенный чьей-то крепкой рукой, попал мне в плечо, заставив пошатнуться. Боль обожгла плоть, но куда больнее было видеть Мирославу, которая стояла в первых рядах, зажимая рот ладонями, а её глаза, обычно ясные и добрые, были полны невыразимой муки и бессилия. Люди вокруг неё подхватили почин, и град мелких камней и комьев грязи обрушился на меня, сопровождая выкрики о проклятии и требования немедленной казни через сожжение на костре

– Сжечь некроманта! В огонь его! – ревела толпа, теряя человеческий облик.

Я закрыл глаза, готовясь к смерти. Внезапно воздух над толпой дрогнул, и по ушам ударил резкий, пронзительный звук, похожий на треск разрываемой плотной ткани. Толпа испуганно отхлынула, когда вперед вышел Добрыни. Его обычно сутулые плечи расправились, а в руках он сжимал посох, от которого исходило нестерпимое, сияющее лазурью свечение, заставляющее тени на площади удлиняться и плясать в безумном ритме.

– Назад, безумцы! – прогремел Добрыня, и в его голосе было столько мощи, что даже Радогост вцепился в свою посох. – Вы судите того, чьё сердце чище ваших помыслов! Вы боитесь тьмы, но сами порождаете её своей ненавистью. Я не позволю вам прервать эту жизнь, ибо у судьбы на Млада другие планы, более великие и страшные, чем ваши мелочные страхи.

– Предатель! – взвизгнул один из старейшин. – Хватайте их обоих!

Добрыня лишь горько усмехнулся и ударил посохом о камни, что были словно разбросаны по двору, но имели сакральное значение для наставника, вызывая волну магической энергии, которая сбила наступающих людей с ног.

Он обернулся ко мне, и в его взгляде я увидел странную смесь печали и решимости, которую никогда не замечал раньше во время наших долгих уроков в лесной хижине. Наставник быстро сорвал с шеи кожаный шнурок с тускло мерцающим кристаллом – тем самым легендарным кристаллом Велеса, о котором рассказывал мне лишь в шёпоте ночных легенд. Он вложил его в мою дрожащую ладонь, и я почувствовал, как от камня исходит ровное, пульсирующее тепло, словно я коснулся живого, бьющегося сердца самой земли.

– Слушай меня внимательно, мальчик, – быстро зашептал он, пока пространство за его спиной начало искажаться, превращаясь в сияющий серебром разрыв. – Этот мир стал для тебя слишком тесен и опасен. Там, за этой гранью, лежит иная земля, охваченная пламенем великой войны, где смерть собирает небывалую жатву. Твой дар там станет либо проклятием, либо спасением для миллионов. Иди, и помни: магия – это лишь инструмент в руках твоей совести.

–Наставник, я не могу оставить вас здесь! – я вцепился в его рукав, чувствуя, как слёзы застилают глаза.

– Ты должен, Млад. Моё время вышло, а твоё – только начинается.

Добрыня с неожиданной силой толкнул меня в самую гущу сияющего разлома, и мир вокруг мгновенно перестал существовать, растворившись в ослепительной вспышке и пронзительном свисте. Я почувствовал, как моё тело подхватывает неведомая сила, выворачивая суставы и лишая возможности дышать, пока реальность Велеграда не схлопнулась окончательно. Последнее, что я запомнил – это лицо Добрыни, спокойное и светлое на фоне яростной толпы, и то, как портал за моей спиной закрылся с негромким хлопком, обрывая все связи с прошлым.

Я летел сквозь пустоту, теряя счёт времени. Падение закончилось внезапно и болезненно: я врезался во что-то мягкое, липкое и невообразимо холодное, отчего из лёгких выбило весь воздух. Я лежал лицом вниз, чувствуя, как влага просачивается сквозь одежду, а во рту стоит солоноватый привкус железа и чего-то едкого, совершенно мне незнакомого. Грязь здесь была совсем не такой, как в лесах под Велеградом – она пахла гарью, жжёной резиной и какой-то маслянистой отравой, от которой щипало в носу и кружилась голова.

Кое-как приподнявшись на локтях, я огляделся вокруг и замер, парализованный увиденным. Небо над головой было не лазурным, а грязно-серым, затянутым низкими тучами, сквозь которые пробивались всполохи неестественно яркого, оранжевого огня. Воздух дрожал от далёкого, низкого гула, который я поначалу принял за гром, но звуки были слишком ритмичными и тяжёлыми, словно по земле ступали невидимые стальные великаны. В нос ударил резкий запах дизельного выхлопа и порохового дыма, смешиваясь с тошнотворным ароматом разложения, который я, как некромант, узнал бы из тысячи.

– Где я? Что это за место? – прошептал я, едва узнавая собственный голос.

Ответа не последовало, лишь где-то совсем рядом взревел мотор, и я увидел на горизонте странные силуэты приземистых железных коробок, изрыгающих клубы чёрного дыма. Это был мир, лишённый магии природы, но наполненный магией стали и смерти, мир, где каждый вздох был пропитан болью уходящих жизней. Я сжал в кулаке кристалл Велеса, чувствуя, как его тепло даёт мне призрачную надежду в этом царстве хаоса, и понял, что Добрыня совершил невозможное, отдав свою жизнь за мой шанс.

Теперь я был изгнанником, выброшенным на берег чужой и страшной войны. Осознание потери обрушилось на меня свинцовой тяжестью, заставляя зарыться лицом в холодную смоленскую грязь и зайтись в безмолвном крике. У меня больше не было дома, не было наставника, не было Мирославы с её тёплой улыбкой – только этот серый, враждебный мир и шёпот мертвецов, который я уже начал слышать в шуме ветра. Я был один, без имени и защиты, в месте, где сама земля казалась израненной и стонущей от невыносимых страданий.

– Я выживу, Добрыня, – поклялся я, поднимаясь на ноги среди изуродованных взрывами деревьев. – Я докажу, что ты не зря в меня верил.

Далеко впереди, за пеленой дождя и дыма, мелькнули силуэты людей в тёмных шинелях, и я инстинктивно пригнулся, чувствуя, как внутри меня пробуждается сила, требующая действия. Этот мир был болен, и я, некромант-изгнанник, должен был найти своё место в этой великой битве, чтобы не превратиться в то чудовище, которым меня считали старейшины. Ветер донёс обрывки чужой речи и лязг гусениц, возвещая о начале моего долгого и трудного пути в этом чужом для меня мире

Глава 2

Где-то под Смоленском. Апрель 1942г

Холодная смоленская грязь, перемешанная с гарью и дизельным маслом, забивалась мне под ногти, липла к лицу, словно пыталась утянуть меня в самую глубь этой израненной земли. Я лежал в кювете, не смея поднять головы, пока мимо с оглушительным лязгом катились серые стальные чудовища. Они не были похожи на живых существ, в них не чувствовалось ни капли тепла или души, только мертвая, механическая мощь, от которой вибрировали мои кости и дрожал кристалл Велеса на шее. Мой мир остался где-то там, за невидимой гранью, а здесь смерть пахла иначе – не покоем и переходом в Навь, а едким дымом и оборванными на полуслове надеждами.

Мне было страшно. Я чувствовал, как воздух вокруг этих машин искажается, становясь густым и горьким. Магия здесь не текла рекой, она сочилась каплями из каждой свежей раны на теле земли. Я с трудом поднялся, когда гул моторов немного стих, и побрел прочь от дороги, инстинктивно ища укрытия в густом переплеске кустарника. Мои ноги, привыкшие к мягкому лесному мху, теперь спотыкались о куски искореженного металла и обгоревшие ветки, которые казались мне костями павших великанов.

– Учитель, куда же ты меня отправил? – прошептал я, прижимая ладонь к саднящему плечу.

Кристалл в ответ лишь слабо пульсировал, словно испуганное сердце воробья. Я шел долго, стараясь не смотреть на небо, где время от времени с надрывным воем проносились стальные птицы, изрыгающие огонь. Каждое их появление заставляло меня вжиматься в землю, чувствуя себя песчинкой в жерновах огромной, непонятной мельницы. Лес вокруг казался онемевшим, духи этих мест затаились, придавленные тяжестью железного века, и лишь тени павших солдат, еще не осознавших свою гибель, робко следовали за мной по пятам.

Вскоре деревья расступились, открывая вид на то, что когда-то было деревней. Теперь это было лишь пепелище, над которым поднимались сизые струйки дыма. От изб остались одни печные трубы, похожие на надгробные памятники, выставленные в ряд какой-то безумной волей. Я медленно шел по бывшей улице, и под моими ногами хрустели не ветки, а битое стекло и обгоревшие обломки домашней утвари. В воздухе стоял тяжелый, сладковатый запах разложения, смешанный с ароматом печеного хлеба, который так и не успели достать из огня.

– Здесь кто-нибудь есть? – мой голос дрогнул, растворяясь в пугающей тишине.

Ответа не было, только ветер шевелил лоскут чьей-то занавески, зацепившийся за обугленный дверной косяк. Я подошел к руинам самого большого дома, чувствуя, как магия в моих жилах начинает тревожно гудеть, откликаясь на скопившуюся здесь боль. Земля под ногами была пропитана кровью настолько густо, что я видел багровое свечение, исходящее от каждого камня. Это была не просто смерть, это было осквернение жизни, массовое и бессмысленное, не имеющее ничего общего с естественным круговоротом Нави и Прави.

Мое внимание привлекла покосившаяся крышка погреба, чудом уцелевшая среди общего хаоса.

Я с трудом отвалил тяжелую доску и спрыгнул вниз, в спасительную прохладу и темноту подземелья. Здесь пахло сырой землей, гнилой картошкой и чем-то еще – застарелым человеческим страхом, который буквально впитался в каменные стены. Мои глаза, привыкшие к сумеркам, быстро различили очертания пустых бочек и разбросанных мешков. Я опустился на колени, чувствуя, как силы покидают меня, и прижался лбом к холодному камню фундамента, пытаясь обрести хоть какое-то равновесие в этом безумном мире.

– Не бойся, мальчик. Они ушли, – внезапно раздался тихий, шелестящий голос из угла.

Я вздрогнул и вскинул руку, готовя заклинание, но тут же опустил ее, увидев бледный, полупрозрачный силуэт женщины. Она сидела на перевернутом ящике, прижимая к груди невидимый сверток, и ее глаза были полны такой бездонной печали, что у меня перехватило дыхание. Она была не призраком в привычном понимании, а лишь эхом, остаточным следом души, которая не смогла уйти, потому что ее земной путь был прерван слишком грубо и внезапно.

– Кто вы? И кто – они? – спросил я, стараясь говорить, как можно мягче.

– Я Марфа, – тень едва заметно улыбнулась, и этот жест был полон невыразимой горечи. – А они… серые люди на железных телегах. Пришли на рассвете, когда петухи еще не пели. Сказали, что мы больше не хозяева своей земли. А потом… потом небо упало на нас, и стало очень жарко. Ты не из их числа, я вижу. В тебе теплится свет, который они пытаются погасить по всему свету.

Я почувствовал, как к горлу подкатил комок, а сердце наполнилось жгучим состраданием к этой женщине и ко всем тем, кто лежал сейчас в сырой земле этого места. В моем мире смерть была таинством, к ней готовились, ее уважали, а здесь она стала грязным ремеслом, поставленным на поток. Эти люди умирали без покаяния, без ритуалов, без того, чтобы кто-то направил их души к свету. Их боль становилась моей болью, их застывший в глазах ужас требовал ответа.

– Я не из них, Марфа. Я пришел издалека, чтобы помочь, – сказал я, делая шаг к ней.

Она покачала головой, и ее силуэт начал медленно таять в холодном воздухе подвала.

– Помоги живым, сынок. Мертвым уже все равно, а вот земля… она стонет. Ты слышишь? Она зовет тех, кто может защитить ее от этого стального холода. Не дай им забрать наши души в свои свинцовые ящики. В тебе сила древняя, чистая, используй ее правильно, не превратись в такого же разрушителя, какими стали они.

Ее голос затих, оставив после себя лишь легкий запах озона и звенящую тишину. Я остался один в темноте подвала, но теперь во мне не было прежнего парализующего страха. Вместо него росла холодная, твердая решимость, которую я никогда раньше не испытывал. Эта израненная земля, эти сожженные деревни и неприкаянные души – всё это теперь стало моей ответственностью. Я не мог вернуться назад, да и не хотел теперь, когда увидел истинное лицо врага, пришедшего в этот мир с металлом вместо сердца. Достав из сумки стреляную гильзу, которую подобрал на дороге, я коснулся ее поверхности пальцем, оставляя след магической искры.

– Это будет мой первый оберег в этом мире, – прошептал я себе под нос, вырезая на латуни руну защиты. – Пусть сталь, принесшая смерть, послужит теперь жизни. Я научусь прятать свою силу, я стану тенью в их тылу, но я не позволю им топтать эту землю безнаказанно. Каждая капля крови, пролитая здесь, взывает к справедливости, и я стану тем, кто принесет ее.

Магия отозвалась мгновенно, наполняя подвал мягким сиянием, которое тут же впиталось в стены, скрывая мое присутствие от внешнего мира. Я чувствовал, как за пределами моего убежища мир продолжает содрогаться от взрывов, но здесь, в глубине земли, я обрел свою первую опору. Это была не просто яма в руинах, это был мой алтарь, мое место силы, где начинался мой путь некроманта-защитника. Я закрою глаза лишь на мгновение, чтобы набраться сил, а завтра я выйду на свет и начну свою войну.

Мир вокруг меня был материален и жесток, но он всё еще нуждался в чуде.

Я снова вспомнил Добрыню и его последние слова о том, что магия – это инструмент совести. Теперь я понимал, что он имел в виду: в мире, где машины заменяют людей, а идеология – веру, только живое сострадание может удержать человека от превращения в монстра. Я сжал кулак, чувствуя тепло руны на гильзе, и это маленькое напоминание о силе дало мне больше уверенности, чем все заговоры старейшин Велеграда вместе взятые.

– Спи спокойно, Марфа, – тихо произнес я, обращаясь к пустоте.

Где-то наверху, за обломками кирпичей, послышались тяжелые шаги и резкие выкрики на чужом языке. Я замер, превратившись в слух, и почувствовал, как внутри меня медленно пробуждается древний шепот мертвых, готовых встать на мою защиту. Этот подвал стал моей крепостью, и пока я здесь, ни один захватчик не сможет потревожить покой тех, кто нашел здесь последнее пристанище. Война только начиналась, и я был готов стать ее самым страшным и справедливым кошмаром.

Глава 3

Первая неделя в этом мире стала для меня бесконечным, тягучим кошмаром, запертым в тесном пространстве подвала под руинами чьего-то дома. Холод пробирался под рубашку, жадно вгрызаясь в кожу, а сырость стен казалась живой, стремящейся поглотить меня целиком, растворить в этой равнодушной смоленской земле. Я сидел в самом темном углу, обхватив колени, и слушал, как наверху завывает ветер в пустых глазницах печных труб, оставшихся от деревни. Мой мир, с его зелеными дубравами и размеренным пением ритуальных птиц, казался теперь лишь красивым, несбыточным сном, а эта серая реальность – единственной правдой. Кристалл Велеса на груди едва теплился, откликаясь на мои рваные, испуганные мысли тусклым, почти умирающим светом, который я старательно прикрывал ладонью.

Мне было невыносимо одиноко и страшно. Каждое движение давалось с огромным трудом, словно сам воздух здесь был гуще и намного тяжелее, чем на моей далекой родине. Я чувствовал, как земля под моими ногами буквально стонет от боли, пропитанная железом и кровью миллионов людей, чьи жизни оборвались внезапно. Это не было похоже на естественный, тихий уход души в Навь, к которому я привык; это было массовое, организованное убийство, которое сводило мою некромантию с ума. Я закрывал глаза, но даже в полной темноте видел яркие вспышки разрывов и слышал предсмертные хрипы тех, кто лежал в поле неподалеку.

– Ну что, парень, живой еще? – раздался в углу знакомый шелестящий голос.

Я вздрогнул и посмотрел на Марфу, чей бледный силуэт едва мерцал в густой, пахнущей плесенью тени.

– Живой, бабушка. Только толку от этого мало, если я из этой ямы выйти боюсь, – ответил я, сглатывая горький ком в горле.

Она печально покачала головой, и ее прозрачные руки задвигались в воздухе, словно она все еще пыталась укачать свой невидимый, призрачный сверток.

– Жить надо, милок. Пока ты дышишь, надежда в этой истерзанной земле не умрет окончательно, – прошептала тень, и в ее голосе послышался звон замерзших капель.

Голод стал моим вторым верным спутником, заставляя желудок сжиматься в болезненный, острый узел каждые несколько часов моего добровольного заточения. В самую первую ночь я нашел в углу подвала несколько сморщенных, полусгнивших картофелин, которые в тот момент казались мне слаще самого изысканного меда из садов Велеграда. Я ел их медленно, тщательно очищая от липкой грязи дрожащими пальцами, и каждый укус напоминал мне о том, что я все еще человек. На третьи сутки я решился выйти наружу под покровом глубокой ночи, когда гул моторов на дороге наконец-то стих.