Отступник. Любовь вне сделок

Вздохнув, я потянулась за мобильным телефоном и только тут вспомнила, что выбросила сим-карту, тем самым отрезав себя от Ильяса, родителей и кого бы то ни было. Интересно, Ильяс бросился меня искать или усмехнулся своей коронной усмешкой и решил — с глаз долой из сердца вон?

Тут же, при мысли о муже, в нос ударил запах сладких женских духов, которыми он пропах в ту ночь… Перед глазами всплыл образ рыжеволосой девушки, с которой Ильяс был запечатлен на фото из ночного клуба. И еще одно — где она, оседлав распростертого на кровати Ильяса, склонилась к его губам… Кто тот бородатый мужчина, что вручил мне фотографии? Зачем он это сделал? Хотел открыть мне глаза? А я ведь была так глупа, что потом еще две недели терпела Ильяса рядом, выжидала удобного момента, чтобы с ним поговорить, чтобы услышать банальное «это не то, что ты думаешь, дорогая»!

— Дура, дура, дура! — ругала я себя.

Когда я спустилась вниз, дедушка был на веранде. Увидев меня, он сказал:

— Пойдем.

— Куда? — удивилась я.

— Сейчас увидишь.

Мы прошли через бурно разросшийся сад, который еще бабушка разбила возле дома, вышли через неприметную калитку в заборе и начали спускаться с утеса.

Через двадцать минут молчаливой ходьбы, в течение которых ни я, ни дедушка Ибра не проронили ни слова, я услышала шум горной речки. А еще через несколько метров бурный поток вынырнул из расщелины в скале. Вода бурлила, билась о камни и валуны, ревела и устремлялась вниз по пологому склону.

— Ты знаешь, почему горные реки такие бурные? — спросил дедушка.

Я молча помотала головой.

— Потому что им некуда девать свою боль. Они бьются о камни, пока не сотрут их в песок.

Дедушка повернулся ко мне. В его глазах, к счастью, не было жалости, лишь глубокая нежность.

— Ты как эта горная река, Лалочка. Не забывай об этом.

И я поняла: дедушка больше не будет спрашивать про Ильяса, не будет подталкивать меня к тому или иному решению. Он просто даст мне время. Время и веру, что однажды камни станут песком.

Дедушка оставил меня одну на берегу реки, где я, усевшись на высокий приплюснутый камень, провела с полчаса, пока утренний туман не рассеялся, и начало припекать солнце.

В дом я возвращалась если не умиротворенной, то спокойной. Я понимала, что теперь нужно дать времени все расставить по своим местам.

Я прошла все той же задней калиткой и замерла под сводчатым арочным проходом во внутренний двор, вдруг ощутив себя маленькой, пятилетней Лалочкой, которая бегала здесь босиком, а мой смех звенел, как медные колокольчики над дверью.

Шагнув чуть в сторону, я заглянула в беседку. Зажмурилась и вдохнула знакомый аромат горной лаванды. Я провела пальцами по резным деревянным колоннам — здесь дед учил меня читать по-русски, по-аварски и по-арабски. Последний мне не полюбился, и я его забросила, за что получила нагоняй от отца.

На одной из колонн я заметила каракули. Мои. В семь лет я вывела там ножом: «Лала + Умар = любовь». За это отец меня выпорол в первый и последний раз в жизни. Умара, мальчишку из деревни, которого, как я тогда, в детстве, думала, что любила, я больше никогда не видела.

Дед тогда молча наблюдал, не остановил отца, не утирал моих слез, а вечером принес новый нож и сказал:

— Учись резать ровно. Хорошая резьба как хорошая жизнь.

Интересно, если бы отец тогда знал, что я выйду замуж за Ильяса Чинхоева, то, может, не был бы так строг насчет Умара, семью которого не считал нам ровней?

Когда я вернулась в дом, дедушка как раз сварил кофе. Мы снова расположились на веранде. Он поставил передо мной большую кружку с кофе, куда налил изрядную порцию сливок. Рядом стояла тарелка с поджаренными тостами, сыром и говяжьей колбасой. Не самая традиционная еда для кавказского горца, но дедушка Ибра всегда умел удивлять.

— Кофе-то можно тебе? — спросил он, кивнув на мой живот.

Я покраснела и пожала плечами.

— Как ты догадался?

— По тебе видно, — усмехнулся он, и я тут же опустила руку на живот. — Да нет, по глазам видно, — рассмеялся дед, но тут же, посерьезнев, спросил: — Ильяс знает?

Я помотала головой.

— Никто еще не знает.

— Что ж, может, оно и к лучшему.

Мы замолчали, и я, почувствовав, как сильно проголодалась, принялась уплетать бутерброды.

— Делимхан звонил, — нарушил тишину дедушка. — Спрашивал, не тут ли ты.

— И что ты сказал папе? — замерла я.

— Правду. Запретил ему и Хеде приезжать за тобой. Ох как она орала! — хмыкнул дедушка.

— Спасибо, дед, — искренне проговорила я. — Мне нужно время…

Он лишь кивнул, но добавил:

— Мои запреты, может, и удержат твоих родителей, но они наверняка сообщат старой Ба, так что жди — та небось уже сегодня примчится из Дербента.

Только не это!