Корона Неаполя. Капо ди тутти капи

Она ушла, щёлкнув дверью, как норовистая кобыла, и оставила после себя цветочный аромат, который в этот момент его раздражал.

За двадцать восемь лет он перевидал женщин всех мастей — актрис с их отточенной грацией, танцовщиц с огнём в глазах, аристократок с ледяной безупречностью, проституток с усталой, горькой правдой во взгляде. Они пахли по-разному: дорогими духами, пряным потом, крепким виски, — но ни одна из них не пахла наивностью и морем, этой чистой, солёной свежестью, в которой нет ни расчёта, ни притворства. Дарио усмехнулся и поморщился от боли.

— Строптивая, — пробормотал он в пустоту. — Наивная идиотка.

Он не испытывал благодарности, лишь холодное, циничное уважение. Благодарность — чувство слабых. Она спасла ему жизнь, значит, такова судьба. Он давно выжег сентиментальность дотла, оставив только лицемерие и расчёт.

«Если бы она знала, кто я, — подумал он, прикрывая глаза, — оставила бы умирать на пляже. Но, видимо, до сих пор верит, что мир можно спасти».

Он вспомнил её большие глаза, голубые, как небо над Неаполем в ясную погоду.

«Интересно, — подумал он, — кто она? Судя по платью, горничная или официантка».

Он знал это потому, что сам вырос в грязи и нищете и видел, как мир перемалывает таких, как она. И он не хотел быть тем, кто запустит эту мясорубку.

— Я сделаю тебе одолжение, детка, — прошептал он, глядя в белый потолок. — Я исчезну из твоей жизни.

Этим утром он специально притворился, что ничего не помнит. Когда врач спросил его имя, он сделал вид, что силится вспомнить, но не может. Медсестра записала в карту «Монтана» — это было удобно и безопасно. Пока он лежал здесь, под чужим именем, никто не знал, что Дарио Риччи жив. Ни его враги. Ни его капо. Никто.

Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон, где не было ни запаха цветов, ни голубых глаз, ни глупой, бессмысленной надежды.

В это же время в ресторане «Ла Скала дель Соле» на виа Рома ужинал Сальваторе Мерлини — холёный, статный мужчина с модной стрижкой тёмных волос. В полумраке ресторана на его мизинце вспыхивал перстень с изображением льва с открытой пастью. Он словно замер в вечном рыке, с молчаливым предупреждением: здесь правят сила и воля, и мои законы. Пятнадцать лет Мерлини был капо ди тутти капи Альянса, союза семей каморры.

Он сидел за столиком у окна, откуда открывался вид на залив. Закат уже догорал, и небо над Неаполем полыхало алым и золотым, как кровь, смешанная с мёдом. Сальваторе любил это место, он смотрел на бескрайнее море, на рыбацкие лодки, покачивающиеся на волнах, на любопытных туристов, чьи карманы обчищали борсайоло, и наслаждался атмосферой города.

Напротив него сидел его консильери — Винченцо, или просто Ченцо, как называли его в узком кругу. Толстый, лысеющий, с вечно вспотевшим лбом, он жевал пиццу с такой жадностью, будто не ел неделю. Сыр тянулся длинными нитями, масло капало на подбородок, но Ченцо не обращал внимания. Он вытирал пальцы салфеткой, поднимал бокал с виски и прихлёбывал маленькими глотками.

— Все мы смертны, — произнёс Капо с долей сожаления. — Даже лучшие из нас.

Он поднёс бокал к губам и отпил красное вино, но не ощутил удовольствия, только горечь невосполнимой потери.

— Печальная новость, Сальве, — кивнул Ченцо, отхлебнув виски. — Дарио был хорошим псом. Верным. Жаль, что так вышло.

Сальваторе поморщился. Ему не нравилось слово «был». Оно звучало окончательно, как приговор.

— Тело пока не нашли, — с горестной тяжестью в голосе произнёс он, уставившись в пустоту, где, казалось, растворились все надежды. — Возможно, сукин сын выжил и сейчас где-нибудь зализывает раны.

— Сальве, ты сам знаешь, в нашем мире чудес не бывает, — Ченцо покачал головой, и его двойной подбородок качнулся, как студень. — Упокой его душу.

Он поднял бокал с виски и медленно отпил, глядя на капо поверх стекла. Глаза у Ченцо были масляными, как у старой, хитрой крысы.

— Возьми на его место Дино, — посоветовал он, непринуждённо махнув рукой. — По мне, так он надёжный солдат. Не такой умный и изворотливый, как Дарио, зато верный и исполнительный.

Сальваторе метнул в него злой взгляд и оскалился, словно разъярённый зверь.

— Дино? — переспросил он, приподняв брови. — Тот, который прошлый раз перепутал адрес и сжёг не ту лавку? Ты называешь его надёжным?

Ченцо беспомощно пожал плечами.

— Все ошибаются! — Он выразительно развёл руками.

— Я пока подумаю, — отрезал Капо, сжимая тонкие губы. — У Дарио есть особый дар — выживать при любых обстоятельствах. Его мне никто не заменит!

Ченцо хотел возразить, но в этот момент дверь ресторана распахнулась, и внутрь вбежал запыхавшийся Космо. Его лицо было белым, как мел, и он тяжело дышал, оглядываясь по сторонам.

— Капо, — выдохнул он, склоняя голову. — В Миано возникли проблемы.

Сальваторе окинул его нечитаемым взглядом, и его лицо потемнело, как небо перед грозой.

— Говори, — процедил он, понижая голос, с лёгкой прищуренной внимательностью вгляделся в капореджиме.

— Люди из клана Личчарди подожгли три наши точки, магазины, пиццерию «Роза дель Венто» и устроили погром на улицах. Мы вступили в бой, двух из них положили, остальные успели уйти. Там сейчас пожар, приехала полиция, жители в панике, — Космо протараторил на одном дыхании, не поднимая взгляда.

Сальваторе сжал кулак, и вены на его руках вздулись, как реки на старой карте.

— Кто сеет ветер, пожнёт бурю, — произнёс он жёстким тоном. — Посчитайте ущерб, и мы предъявим им счёт!

— Люди возмущены, Капо. Они говорят, что мы не можем их защитить, и спрашивают, за что они нам платят пиццо? — Космо произнёс это виновато, будто каждое слово царапало ему горло.

— Передай каждому недовольному: Миано принадлежит Альянсу, и мы решаем, кого и когда защищать. А если это их не устраивает, пусть проваливают! — Сальваторе бросил фразу, процедив её с едкой интонацией.

Космо коротко кивнул, подтверждая, что принял сказанное без возражений, и отступив на пару шагов, удалился.

Ченцо отставил бокал, и его лицо, обычно бесстрастное, стало серьёзным.

— Мусорщики открыто нарушают соглашение, Сальве, — сказал он тихо. — Им нужен Секондильяно, Миано и Меркато, они не хотят делить с нами Неаполь!

— Стронцо! Двадцать лет этот подонок Личчарди клюёт мою печень. — Сальваторе скривился, словно каждый звук отдавался в челюсти острой болью.

— Сальве, нам пора указать, где его место, иначе мы рискуем потерять влияние над городом, — сказал Ченцо, придвигаясь к столу. — Я могу договориться о встрече.

Капо взял бокал и посмотрел на своё угрюмое отражение в стекле.

— Времена изменились, Ченцо. В семидесятые мы занимались контрабандой сигарет, контрафактом и вымогательством, в восьмидесятые — строительством, алкоголем и борделями, сейчас к этому списку добавились политика и туризм. — Он выговорил фразу с усталой обречённостью. — Но кокос приносит самый большой доход, а где его толкают?

— На улицах, — произнёс Ченцо и вытер рот салфеткой. — Значит, нам не избежать войны!

— Теперь я не сомневаюсь, что Личчарди убили Дарио. Он контролировал эти районы, его боялись и уважали. — Сальваторе с горькой интонацией обронил эти слова, неподвижно глядя на бескрайнее море.

— Да, его боялись, — подтвердил Ченцо, жуя. — Но, с другой стороны, может, и к лучшему, что его нет. Люди прислушивались к нему.

— Он выполнял мои приказы, не забывай! — резко перебил Сальваторе, повысив голос.

— Всё так, Сальве, но власть — очень хрупкая вещь, особенно в нашем мире, — подчеркнул Ченцо, наклоняясь ближе. — Молодые львы опасны.

— Опасны, если их не дрессировать, — хмыкнул Сальваторе, посмотрев на собеседника. — Или ты мне что-то хочешь сказать, а, Ченцо?

— Моё дело — вовремя тебя предупредить и дать нужный совет, — заявил консильери спокойным голосом, поднимая ладони вверх.

— Мы ответим Личчарди, — капо поднялся из-за стола, одёрнул пиджак и направился к выходу.

— Сальве, — окликнул его консильери. — Удача любит сильных!

Сальваторе кивнул и вышел на улицу, посмотрев на звёзды, которые уже зажглись над заливом.

— Капо, — произнёс Лино, открыв перед ним дверь автомобиля. — На улицах неспокойно, нам лучше вернуться в особняк.

— Капо Альянса никогда не будет прятаться за спинами своих солдат! — рявкнул Сальваторе, нахмурив грозно брови. — Мы едем в Миано!

Дарио остался лежать на узкой, неудобной больничной койке.

Она ушла, щёлкнув дверью, как норовистая кобыла, и оставила после себя цветочный аромат, который в этот момент его раздражал.

За двадцать восемь лет он перевидал женщин всех мастей — актрис с их отточенной грацией, танцовщиц с огнём в глазах, аристократок с ледяной безупречностью, проституток с усталой, горькой правдой во взгляде. Они пахли по-разному: дорогими духами, пряным потом, крепким виски, — но ни одна из них не пахла наивностью и морем, этой чистой, солёной свежестью, в которой нет ни расчёта, ни притворства. Дарио усмехнулся и поморщился от боли.

— Строптивая, — пробормотал он в пустоту. — Наивная идиотка.

Он не испытывал благодарности, лишь холодное, циничное уважение. Благодарность — чувство слабых. Она спасла ему жизнь, значит, такова судьба. Он давно выжег сентиментальность дотла, оставив только лицемерие и расчёт.

«Если бы она знала, кто я, — подумал он, прикрывая глаза, — оставила бы умирать на пляже. Но, видимо, до сих пор верит, что мир можно спасти».

Он вспомнил её большие глаза, голубые, как небо над Неаполем в ясную погоду.

«Интересно, — подумал он, — кто она? Судя по платью, горничная или официантка».

Он знал это потому, что сам вырос в грязи и нищете и видел, как мир перемалывает таких, как она. И он не хотел быть тем, кто запустит эту мясорубку.

— Я сделаю тебе одолжение, детка, — прошептал он, глядя в белый потолок. — Я исчезну из твоей жизни.

Этим утром он специально притворился, что ничего не помнит. Когда врач спросил его имя, он сделал вид, что силится вспомнить, но не может. Медсестра записала в карту «Монтана» — это было удобно и безопасно. Пока он лежал здесь, под чужим именем, никто не знал, что Дарио Риччи жив. Ни его враги. Ни его капо. Никто.

Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон, где не было ни запаха цветов, ни голубых глаз, ни глупой, бессмысленной надежды.

В это же время в ресторане «Ла Скала дель Соле» на виа Рома ужинал Сальваторе Мерлини — холёный, статный мужчина с модной стрижкой тёмных волос. В полумраке ресторана на его мизинце вспыхивал перстень с изображением льва с открытой пастью. Он словно замер в вечном рыке, с молчаливым предупреждением: здесь правят сила и воля, и мои законы. Пятнадцать лет Мерлини был капо ди тутти капи Альянса, союза семей каморры.

Он сидел за столиком у окна, откуда открывался вид на залив. Закат уже догорал, и небо над Неаполем полыхало алым и золотым, как кровь, смешанная с мёдом. Сальваторе любил это место, он смотрел на бескрайнее море, на рыбацкие лодки, покачивающиеся на волнах, на любопытных туристов, чьи карманы обчищали борсайоло, и наслаждался атмосферой города.

Напротив него сидел его консильери — Винченцо, или просто Ченцо, как называли его в узком кругу. Толстый, лысеющий, с вечно вспотевшим лбом, он жевал пиццу с такой жадностью, будто не ел неделю. Сыр тянулся длинными нитями, масло капало на подбородок, но Ченцо не обращал внимания. Он вытирал пальцы салфеткой, поднимал бокал с виски и прихлёбывал маленькими глотками.

— Все мы смертны, — произнёс Капо с долей сожаления. — Даже лучшие из нас.

Он поднёс бокал к губам и отпил красное вино, но не ощутил удовольствия, только горечь невосполнимой потери.

— Печальная новость, Сальве, — кивнул Ченцо, отхлебнув виски. — Дарио был хорошим псом. Верным. Жаль, что так вышло.

Сальваторе поморщился. Ему не нравилось слово «был». Оно звучало окончательно, как приговор.

— Тело пока не нашли, — с горестной тяжестью в голосе произнёс он, уставившись в пустоту, где, казалось, растворились все надежды. — Возможно, сукин сын выжил и сейчас где-нибудь зализывает раны.

— Сальве, ты сам знаешь, в нашем мире чудес не бывает, — Ченцо покачал головой, и его двойной подбородок качнулся, как студень. — Упокой его душу.

Он поднял бокал с виски и медленно отпил, глядя на капо поверх стекла. Глаза у Ченцо были масляными, как у старой, хитрой крысы.

— Возьми на его место Дино, — посоветовал он, непринуждённо махнув рукой. — По мне, так он надёжный солдат. Не такой умный и изворотливый, как Дарио, зато верный и исполнительный.

Сальваторе метнул в него злой взгляд и оскалился, словно разъярённый зверь.

— Дино? — переспросил он, приподняв брови. — Тот, который прошлый раз перепутал адрес и сжёг не ту лавку? Ты называешь его надёжным?

Ченцо беспомощно пожал плечами.

— Все ошибаются! — Он выразительно развёл руками.

— Я пока подумаю, — отрезал Капо, сжимая тонкие губы. — У Дарио есть особый дар — выживать при любых обстоятельствах. Его мне никто не заменит!

Ченцо хотел возразить, но в этот момент дверь ресторана распахнулась, и внутрь вбежал запыхавшийся Космо. Его лицо было белым, как мел, и он тяжело дышал, оглядываясь по сторонам.

— Капо, — выдохнул он, склоняя голову. — В Миано возникли проблемы.

Сальваторе окинул его нечитаемым взглядом, и его лицо потемнело, как небо перед грозой.

— Говори, — процедил он, понижая голос, с лёгкой прищуренной внимательностью вгляделся в капореджиме.

— Люди из клана Личчарди подожгли три наши точки, магазины, пиццерию «Роза дель Венто» и устроили погром на улицах. Мы вступили в бой, двух из них положили, остальные успели уйти. Там сейчас пожар, приехала полиция, жители в панике, — Космо протараторил на одном дыхании, не поднимая взгляда.

Сальваторе сжал кулак, и вены на его руках вздулись, как реки на старой карте.

— Кто сеет ветер, пожнёт бурю, — произнёс он жёстким тоном. — Посчитайте ущерб, и мы предъявим им счёт!

— Люди возмущены, Капо. Они говорят, что мы не можем их защитить, и спрашивают, за что они нам платят пиццо? — Космо произнёс это виновато, будто каждое слово царапало ему горло.

— Передай каждому недовольному: Миано принадлежит Альянсу, и мы решаем, кого и когда защищать. А если это их не устраивает, пусть проваливают! — Сальваторе бросил фразу, процедив её с едкой интонацией.

Космо коротко кивнул, подтверждая, что принял сказанное без возражений, и отступив на пару шагов, удалился.

Ченцо отставил бокал, и его лицо, обычно бесстрастное, стало серьёзным.

— Мусорщики открыто нарушают соглашение, Сальве, — сказал он тихо. — Им нужен Секондильяно, Миано и Меркато, они не хотят делить с нами Неаполь!

— Стронцо! Двадцать лет этот подонок Личчарди клюёт мою печень. — Сальваторе скривился, словно каждый звук отдавался в челюсти острой болью.

— Сальве, нам пора указать, где его место, иначе мы рискуем потерять влияние над городом, — сказал Ченцо, придвигаясь к столу. — Я могу договориться о встрече.

Капо взял бокал и посмотрел на своё угрюмое отражение в стекле.

— Времена изменились, Ченцо. В семидесятые мы занимались контрабандой сигарет, контрафактом и вымогательством, в восьмидесятые — строительством, алкоголем и борделями, сейчас к этому списку добавились политика и туризм. — Он выговорил фразу с усталой обречённостью. — Но кокос приносит самый большой доход, а где его толкают?

— На улицах, — произнёс Ченцо и вытер рот салфеткой. — Значит, нам не избежать войны!

— Теперь я не сомневаюсь, что Личчарди убили Дарио. Он контролировал эти районы, его боялись и уважали. — Сальваторе с горькой интонацией обронил эти слова, неподвижно глядя на бескрайнее море.

— Да, его боялись, — подтвердил Ченцо, жуя. — Но, с другой стороны, может, и к лучшему, что его нет. Люди прислушивались к нему.

— Он выполнял мои приказы, не забывай! — резко перебил Сальваторе, повысив голос.

— Всё так, Сальве, но власть — очень хрупкая вещь, особенно в нашем мире, — подчеркнул Ченцо, наклоняясь ближе. — Молодые львы опасны.

— Опасны, если их не дрессировать, — хмыкнул Сальваторе, посмотрев на собеседника. — Или ты мне что-то хочешь сказать, а, Ченцо?

— Моё дело — вовремя тебя предупредить и дать нужный совет, — заявил консильери спокойным голосом, поднимая ладони вверх.

— Мы ответим Личчарди, — капо поднялся из-за стола, одёрнул пиджак и направился к выходу.

— Сальве, — окликнул его консильери. — Удача любит сильных!

Сальваторе кивнул и вышел на улицу, посмотрев на звёзды, которые уже зажглись над заливом.

— Капо, — произнёс Лино, открыв перед ним дверь автомобиля. — На улицах неспокойно, нам лучше вернуться в особняк.

— Капо Альянса никогда не будет прятаться за спинами своих солдат! — рявкнул Сальваторе, нахмурив грозно брови. — Мы едем в Миано!

Глава 4. Возвращение.

Ровно двадцать один день Дарио пролежал в больнице под чужим именем, считал швы на своём теле, слушал, как за окном воет сирена, и ждал, когда раны затянутся достаточно, чтобы он мог сжать кулаки.

Утром он связался с Анджело. В детстве они жили по соседству в Испанском квартале, вместе научились воровать кошельки у зазевавшихся туристов, потом мотали срок на острове Низида и вступили в каморру. Он был единственным человеком, на кого Дарио мог положиться.

Он ушёл из госпиталя в полночь, бесшумно, как тень. Облокотившись на машину, Анджело таращился на него, словно на приведение.

— Я тебя уже отпел, — произнёс Анджело, крепко обнимая друга.

— Ты поторопился, — буркнул Дарио, хлопнув его по плечу. — Одежду привёз?

— На заднем сиденье, — кивнул Анджело, открывая дверь. — Я рад, что ты жив, брат.

— Какие новости? — спросил Дарио, скидывая больничную пижаму.

— Как только ты пропал, клан Личчарди устроил погромы в Миано и Секондильяно. Мы потеряли Вэнни и малыша Джони. Меня отправили развозить пиццу.

— Не знаешь почему? — спросил Дарио с издёвкой и криво усмехнулся.

— Я солдат, Дарио, а не подручный капо, — разозлился Анджело. Двигатель взревел, и автомобиль рванул вперёд.

Огни ночного Неаполя мелькали за окном, рассыпаясь в темноте пёстрыми бликами. Старенький фиат остановился у высоких ворот, за которыми скрывался особняк, вокруг которого цвели олеандры и гортензии.

Удивлённая охрана расступилась перед Дарио, как море перед Моисеем. Он вошёл в холл, где горел тусклый свет. Прошёл по длинному коридору, мимо картин и гобеленов с изображениями прекрасных нимф, и остановился у приоткрытой двери из тёмного дуба. Толкнув её, он уверенно шагнул внутрь.

В высоком кресле сидел Сальваторе, в белой рубашке с закатанными рукавами до локтей, и пил виски. У массивного стола из красного дерева стоял Дино, непринуждённо засунув руки в карманы бежевых брюк. Он заметно побледнел, увидев на пороге неожиданно воскресшего Риччи. Сальваторе смотрел на него молча, сканируя внимательным взглядом, и явно ожидал разумных объяснений.

Медленно приблизившись к капо, без лишних движений, Дарио поднял рубашку, обнажая багровые рубцы на своём теле. Девять шрамов, словно зловещие отметки, говорили куда красноречивее пустых слов.

Сальваторе смотрел на шрамы, и его лицо оставалось неподвижным, словно маска, но в глазах мелькнула тень гнева и ярости.

— Кто? — спросил он коротко, не отрывая взгляда, будто считал шрамы.

Опустив рубашку, Дарио посмотрел на капо.

— Ублюдки Личчарди, — ответил он уверенным тоном и перевёл взгляд на Дино. — Их было трое, и только ты знал, что я поеду в Рионе. — Он надвигался на него. — Ты предал нас, Дино. — В его руке блеснул нож, и он молниеносно приставил его к горлу предателя.

— Нет! — Дино вытаращил глаза так, будто перед ним разверзлась бездна. — Нет, Дарио, ты ошибаешься! Я ничего не говорил! Клянусь! Клянусь своей матерью!

— Ты предатель, — сказал Дарио, прижав лезвие. — Ты продал свою семью, свинья.

Холодея от страха перед неминуемым концом, Дино резко выкрутился и рванул в сторону. Он попытался добежать до двери, но Дарио был быстрее. Он перехватил его, прижал к стене, и лезвие вошло в горло Дино — медленно, почти нежно, как любовник, который целует в последний раз. Кровь хлынула фонтаном, забрызгала бежевую стену и ковёр.

Дино захрипел. Его глаза расширились, и в них застыл вечный ужас. Он сполз по стене, оставляя на ней кровавый след, и рухнул на пол, как мешок с дерьмом.

Дарио вытер нож о его рубашку и спрятал в ножны на щиколотке.

Капо смотрел с отвращением и ненавистью на истекающее кровью тело, застывшее в неестественной позе. Он поднял бокал, который отставил, и плеснул в него виски из графина, стоящего на столе.

— Мне он никогда не нравился, — хмыкнул он, кивнув на труп. — Меня всегда настораживают засранцы, привыкшие угождать и пресмыкаться.

Он поднял бокал и посмотрел с гордостью на Дарио.

— С возвращением, мальчик мой. Выпьешь со мной?

Дарио взял бокал, который протянул ему капо. Виски пахло дымом и дубом. Он поднёс его к губам и выпил залпом. Жидкость обожгла горло, разлилась теплом по груди.

— Где ты был всё это время, чёрт тебя возьми! Я весь Неаполь перевернул! Почему не сообщил? — спросил Сальваторе, наливая себе ещё. — У нас на улицах бардак! Мы потеряли несколько кварталов, точки, солдат. — Он повысил голос. — Личчарди завалил кокосом город, и его толкают даже торчки!

Дарио поставил пустой бокал на стол. Его глаза, тёмные, как вода в заливе, встретились с глазами капо.

— Я займусь этим, — сказал он и взглянул на лужу крови, растекающуюся на полу. — И найду тех, кто превратил меня в кусок мяса на пляже Сан-Монтано.

— Мало кто выживает после такого, — согласился капо, облокотившись на стол. — Кровь за кровь, Дарио, мера за меру. Я не заказывал реквием по тебе, ждал твоего возвращения. Святой Януарий меня услышал и вернул в семью.

— Аминь, — произнёс Дарио, прикрыв глаза. — С твоего позволения, я поеду домой.

— Тебе нужно отдохнуть, как и мне. Впереди нас ждёт война. — Сальваторе усмехнулся, но в этом не было ни капли тепла — только холодная ирония над тем, как всё обернулось.

— Я пришлю парней прибраться, — сказал Дарио, переступив через мёртвое тело так, будто это был не человек, а тень, случайно упавшая поперёк порога, лишённая веса и смысла.

Он прикрыл за собой дверь, и щелчок замка прозвучал в тишине громче выстрела, окончательно отрезая прошлое от того, что ждало впереди.

В коридоре тени от бра извивались на стенах, корчились и плясали, словно призраки тех, кто когда-то верил, что сумеет вырваться из этой паутины. Их отпускали. Посмертно.

Он вышел на улицу. Машина стояла у ворот, двигатель тихо урчал, и дым от сигареты Анджело таял в ночном воздухе.

— Ну что? — спросил Анджело, когда Дарио сел на пассажирское сиденье. — Дино?

— Мёртв, — коротко ответил Дарио, щёлкнув зажигалкой. — Мерда! Он сидел с нами за одним столом и смеялся в лицо. — Он хлопнул ладонями по коленям.

Анджело склонил голову в коротком, почти ритуальном кивке, признавая вес услышанного.

— Куда едем? — спросил он, со скрежетом включив первую передачу.

— Домой, — ответил Дарио, затягиваясь сигариллой. — Хочу помыться и выспаться.

Он высунул руку в открытое окно, и тёплый ветер ласково защекотал кожу, пробежавшись по пальцам едва уловимой дрожью, словно хотел рассказать что-то тайное, известное только ему.

Утром Дарио заехал в Испанский квартал и будто провалился сквозь годы назад, в собственное детство. Картина не изменилась ни на йоту: те же облупившиеся трущобы, кое-где зияли пустые проёмы, затянутые картоном или тряпьём.

У обочины толклись мальчишки — юркие, с бегающими глазами, в которых читалась привычная настороженность и готовность в любую секунду сорваться с места. Они скользили по переулкам, как тени, высматривая, где можно что-то урвать: кошелёк из небрежно распахнутой сумки, часы с зазевавшегося прохожего. В их движениях была та самая хищная ловкость, которая рождается не от жестокости, а от голода и необходимости выживать.