Корона Неаполя. Капо ди тутти капи

Софи Грассо

Корона Неаполя. Капо ди тутти капи.

ГЛАВА 1. Мы в дерьме.

Жёлтые дома, выцветшие под солнцем, прижимались друг к другу, словно старые приятели, а на их несуразных железных балкончиках сушилось бельё — пёстрыми флагами развеваясь на ветру, будто подавая городу тихие, повседневные сигналы о том, что всё идёт своим чередом.

Толпы туристов, заворожённые этой живой, шумной красотой, бродили по улицам, жадно впитывая контрасты — нищету рядом с роскошью, изящество лепнины с облупившейся штукатуркой. Они восхищались тем, что местным давно приелось, а порой и раздражало, будто они смотрели на любимый, но надоевший спектакль.

Горожане смиренно придерживались неписаного правила: «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не говорю». Все знали — улицами правила мафия, и её тень ложилась на каждый район, поделённый между кланами. Каморра диктовала условия, не повышая голоса, но жестоко карала тех, кто ей не подчинялся.

Высокий, широкоплечий мужчина лет тридцати, одетый в чёрный классический костюм, уверенно шагал по тротуару, мимо надписи на стене «Мы в дерьме». Чёрные буквы, выведенные краской, смотрели на него с какой-то усталой, всепоглощающей правдой.

Свернув в арку, измалёванную граффити, он перешагнул лужу, услышав сзади громкий хлопок. Неожиданный удар обрушился на затылок, тёмная волна накрыла сознание, и мир погас, будто кто-то резко дёрнул рубильник.

Очнулся он от жёсткого удара по рёбрам на заднем сиденье машины. Его руки были связаны, голова гудела, а в глазах рябило и расплывались очертания.

— Очухался, засранец! — Амато, здоровый, как бык, с лицом, исполосованным шрамами, размахнулся и ударил в скулу. Голова мужчины откинулась назад. — Молись, гнида, твой час пробил!

— Нахрена мы с ним возимся! Надо было прикончить в подворотне! — возмутился Маттео и врезал точно в центр грудины, вышибая воздух из лёгких. Мужчина согнулся пополам, жадно хватая ртом воздух. — Я смотрю, ты впечатлён, Дарио. — Он ухмыльнулся и саданул его в бок.

— Мерда! — Дарио пытался отдышаться, но воздух входил в лёгкие с хрипом. — Жалкие псы!

— Ублюдок! — прорычал Маттео, и его кулак нашёл уязвимую точку под рёбрами.

Машина рассекала фарами узкую извилистую дорогу и, взвизгнув тормозами, резко замерла у песочного пляжа, который освещала круглая луна.

— Приехали, — ухмыльнулся Амато, открывая дверь. — Пора заканчивать с этим уродом!

Они тащили его по песку, как мешок с мукой, оставляя за собой длинную борозду, которую тут же слизывала вода. Его ноги волочились, ботинки чертили две параллельные линии, и в них забивался песок — мелкий, колючий, как битое стекло. Дарио пытался подняться, но не мог — руки были связаны за спиной, и каждое движение отдавалось глухой болью в плечах.

— Развлечёмся напоследок. — Амато оскалился и нанёс хлёсткий удар кулаком в живот. Дарио согнулся пополам, и его стошнило на собственные ботинки. Маттео, подхватив инициативу, ударил его по лицу, разбив губу. Дарио упал на колени и не мог вздохнуть, ощущая жгучую боль.

— Ха! Слабак! — Амато прыгал вокруг него, словно боксёр на ринге. — Куда делась твоя спесь, высокомерный ублюдок? — Он развернулся и ударил его ногой в живот.

Боль вспыхнула раскалённой иглой, и Дарио невольно согнулся, утыкаясь лицом в мокрый песок.

Маттео со всей силы ударил его ногой по рёбрам. Мир перевернулся, рассыпался на миллион осколков, но Дарио стоял на коленях, как молящийся.

— Вы боитесь меня. — Дарио поднял голову, и в его глазах полыхнуло презрение. — Я чувствую ваш страх. Он воняет мочой, как у загнанных крыс!

— Кусок дерьма! — Маттео побагровел от ярости. Он подошёл к Дарио, схватил его за волосы, запрокинул голову, обнажая горло.

— Ты чёртов мертвец, Риччи, — сказал он и вытащил нож, который блеснул в лунном свете.

Удар пришёлся в бок. Острый, ледяной — и адская боль пронзила его, и крик вырвался из горла и разнёсся над равнодушной водой.

Маттео медленно вытащил нож из его тела, лезвие скользнуло по рёбрам, оставляя за собой огненный след.

— Раз, — произнёс он с азартом убийцы. — Я хочу, чтобы ты слышал, сколько отметин я оставлю в подарок, чтобы даже в аду ты помнил моё имя.

Второй удар — в плечо. Нож вошёл под ключицу, провернулся, и Дарио почувствовал, как рвутся мышцы, как что-то хрустит внутри, как мир становится красным маревом.

Третий удар — в бедро. Дарио упал, не выдержав, и его голова ударилась о мокрый, холодный песок. Он слышал свой собственный хрип, похожий на дыхание умирающей собаки.

— Семь, — послышался голос где-то клубящейся над ним тьмы.

Амато подошёл, оттолкнул Маттео и склонился над истекающим кровью телом.

— Посмотри на меня, свинья, — приказал он жёстким тоном, обдавая кислым дыханием.

Дарио посмотрел. Сквозь кровь, пелену, тьму, которая уже начала затягивать края сознания. Он посмотрел и улыбнулся. Криво. Сломанно. Вызывающе.

— Я… запомню… тебя, — выдохнул он из последних сил. — И… убью.

— В следующей жизни, ублюдок! — Амато рассмеялся и безжалостно вонзил нож в живот. Восьмой. Девятый?

Дарио потерял сознание, утонув во тьме — тёплой, мягкой, словно материнское одеяло.

Амато встал, вытер нож о брюки Дарио, срезал верёвки и пнул его ногой, подталкивая к воде, и волны стали качать его тело, словно в колыбели.

— Увидимся в аду, засранец! — сказал он и отстранился, испытывая удовлетворение от проделанной работы. Присев на корточки, он тщательно вымыл руки и обтёр их о трикотажные штаны.

— Плохому или хорошему всегда наступает конец, — Маттео взглянул на бездыханное тело и сплюнул на землю. — Пошли, пора получить свои бабки за контракт.

— Целую неделю провозились с этим ублюдком. — Амато поморщился, шагая по вязкому песку. — Каццо! В нашем списке остался ещё Козимо.

— Этим уродом мы займёмся завтра, — возразил Маттео, отмахиваясь рукой. — Поехали лучше по девочкам, мне надо снять стресс.

— Я бы выпил холодного пива! — заявил Амато, поднимаясь на холм по извилистой тропинке. — В баре где танцует та грудастая блондинка, как там её?

— Оливия! — Маттео похабно ухмыльнулся. — У неё и жопа ничего! Я бы ей вдул пару раз!

Море не приняло Дарио, выбросив на мокрый песок, и волны, ленивые, пенистые, накатывали на его ноги. Он чувствовал их, но не мог пошевелиться или простонать. Жизнь покидала его, вытекая из девяти ран — ножевых, глубоких, рваных — и смешивалась с водой, с песком, с утренним туманом, который поднимался над заливом.

Он приоткрыл глаза, чтобы взглянуть на просыпающееся небо. Оно было серым, как старая простыня, как лицо его матери перед смертью, как тарелка, в которой не было еды. Чайки метались над головой — пронзительные, голодные, их голоса вгрызались в утреннюю тишину. Дарио знал: они ждут и чуют его кровь. Они сядут на него, как только глаза остекленеют.

Он попытался пошевелиться и вдохнуть, но в горле булькнуло, и он закашлялся, кровь брызнула изо рта — тёплая, солёная, как море.

Он лежал один. На пляже, где прошлым летом целовал какую-то танцовщицу из «Театро Сан-Карло». Где в сентябре пил виски с людьми, которые преклоняли перед ним головы из страха.

Он закрыл глаза и провалился в темноту, где почему-то пахло домом и хлебом, с хрустящей коркой, с тёплым мякишем, который таял во рту, если жевать медленно, и отдавал солью и дрожжами. Дарио чувствовал этот запах, и сердце его сжалось — не от боли, от чего-то другого, давно ушедшего.

«Мама, — подумал он с тоской. — Я не хочу умирать!»

Перед глазами поплыли картинки прошлого.

Мама стояла у плиты — худая, с тёмными кругами под глазами, в платке, который вечно сползал на лоб. Её руки, красные от воды и щёлочи, месили тесто.

— Дарио, — сказала она, не оборачиваясь, — кроме теста у нас больше ничего нет, я испеку фокачча, и мы попьём вместе чай.

Ему было всего пять, и он бежал по узкой тропинке, острые камешки впивались в босые ступни, оставляя на коже тонкие, едва заметные царапины.

Впереди высился высокий забор с ржавой сеткой. Он пролез под ней, как голодный щенок, который, презрев страх перед кнутом, всё равно тянется к чужой миске. В тот миг в нём не было ни гордости, ни достоинства — только первобытный, жгучий голод и отчаянная надежда на хоть кроху тепла.

Яблоки лежали на земле — жёлтые, с бурыми пятнами, местами червивые, будто сама природа ставила на них клеймо непригодности. Но для него они были сладкими. Он хватал их жадно, торопливо, пока руки и подол рубашки могли удержать добычу, и каждый плод казался ему маленьким чудом, вырванным у равнодушного мира.

А потом он бежал назад — к матери, к дому, к теплу, которое было не столько в стенах и печке, сколько в её усталых, но всё ещё нежных руках. И в этом бегстве, в стуке маленьких босых ног по твёрдой земле, в пальцах, сжимавших яблоки, была вся его короткая, но уже такая тяжёлая жизнь.

Она стояла у двери, когда он вбежал. Яблоки высыпались на стол, покатились и ударились друг о друга.

— Мама, смотри! — сказал он восторженно. — Я принёс! Мы будем есть фокачча с яблоками!

Она посмотрела на яблоки, потом перевела удивлённый взгляд на него.

— Сынок, — сказала она и погладила его по голове. — Ты украл яблоки у сеньора Джавани?

— Но мы же есть хотим! — крикнул он с отчаянием. — Ты сказала, что в доме ничего нет! А у него они просто валяются в саду!

Она покачала головой и заплакала. Он смотрел на её слёзы и не понимал. Всё, чего он хотел, — чтобы в доме был хлеб и они больше никогда не голодали.

— Я больше не буду, — сказал он, обнимая её с отчаянием. — Мама, я больше никогда не украду.

Она прижала его к себе, и он чувствовал её тепло, быстрое биение сердца и безграничную любовь.

— Хорошо, — прошептала она, смахивая слезу. — Хорошо, сынок.

И вдруг всё исчезло, оставив только густую, тёмную, как нефть, ярость.

«Я не сдохну здесь, я выживу, — подумал он. — Я найду их, даже если придётся вернуться из ада».

Тьма накрыла его, мягкая, как материнская рука, забирая боль и тревоги.

Глава 2. Пляж.

Баколи ещё не проснулся, а солнце только начинало золотить крыши домов на холме. По извилистой дорожке бежала девушка, её розовые шорты вспыхивали ярким пятном среди густой зелени.

Ванесса Боттичелли любила это время и неслась вперёд навстречу солнцу. Её старые кроссовки мягко глотали неровности вытоптанной тропинки, отстукивая привычный ритм.

Она улыбнулась, глядя на бирюзовую гладь залива, на ленивые волны, которые накатывали на песок, впитывая энергию нового дня. Ноги несли её вдоль пляжа Сан-Монтано, туда, где каменная тропинка упиралась в скалы.

Её взгляд скользнул по береговой линии и зацепился за тёмное пятно там, где песок сливался с водой. Она решила, что это мусор. Какая-то бесформенная куча тряпья, выброшенная капризными волнами, — может, старый мешок или дохлая рыба.

Не сбавляя темп, Ванесса с любопытством рассматривала странный предмет, застывший на берегу. И когда она приблизилась настолько, что смогла различить очертания, сердце её пропустило удар, а потом рванулось в груди, как пойманная птица.

Это был человек. Его поза кричала о чём-то страшном, а волны лениво лизали края его одежды, будто пытались стереть эту картину из реальности. На секунду ей показалось, что время остановилось: даже чайки, до этого пронзительно кричавшие над головой, вдруг смолкли, и в этой звенящей тишине она услышала собственный прерывистый вдох.

Ванесса остановилась, тяжело дыша, и с опаской смотрела на тёмный силуэт, распластанный на мокром песке.

«Нет, — подумала она. — Нет, это не то, что я думаю. Это просто… просто кто-то спит. Пьяный. Бездомный. Может, заблудившийся турист».

Она торопливо спустилась по каменистой дорожке и чуть не упала, ухватившись за куст. Она подошла ближе и увидела кровь, которая разлилась по песку, словно сама тьма решила обрести форму и осесть у кромки воды. Её было так много, что берег утратил свой золотой цвет, потемнел, будто впитал в себя само отчаяние. Лужа ползла, жадная и неторопливая. Каждая волна, касаясь её, на миг растворяла мрак в нежной розовой дымке, словно море пыталось смыть грех, превратить трагедию в акварельный сон.

Мужчина лежал на спине, костюм свисал рваными лоскутами, будто не только ткань, но и сама его судьба была изорвана в клочья. Белая рубашка стала алой, словно хотела вобрать в себя всю боль этого берега, весь горький шёпот прибоя.

Лицо его было бледным, как мрамор забытого надгробия, — холодным, отстранённым, будто он уже переступил порог этого мира и теперь смотрел на него из какой-то иной, безмолвной дали. Следы ударов ложились на черты его лица резкими багровыми тенями, превращая в страшную маску окончательности, за которой не слышно ни вздоха, ни мольбы.

Ванесса застыла, и время вокруг неё тоже остановилось, рассыпавшись на острые, звенящие осколки мгновений. Она не могла оторвать взгляда: это было как смотреть в бездну, которая вдруг ответила ей тишиной. Кровь была везде, словно пыталась удержать ускользающий свет на песке, въедаясь в него, становясь частью этой земли.

Она испуганно оглянулась по сторонам. Никого. Пляж пуст, только в кафе на холме горел тусклый свет.

Она посмотрела на мужчину и робко шагнула к нему, заметив, как его пальцы дрогнули. Ванесса опустилась на колени рядом с ним и протянула руку к его лицу, ощутив едва заметное дыхание.

— Эй, — прошептала она дрожащим голосом. — Эй, вы меня слышите?

Он не ответил, и только багряная кровь продолжала течь из его ран.

Она вскочила и побежала к кафе. Триста метров по песку, по камням, по траве. Она бежала быстрее, чем когда-либо в жизни. В лёгких горело, ноги гудели, но она не останавливалась, потому что знала — каждая секунда может спасти жизнь человека.

Кафе «Альба» находилось на вершине холма, и его хозяин, старик Беппе, уже открывал ставни, когда Ванесса влетела внутрь.

— Синьорина! — воскликнул он, удивлённо тараща на неё глаза. — Что случилось? Вы белая как…

— Телефон, — выдохнула она. — Срочно, Беппе, там человек на берегу, он ранен!

Он показал на старый аппарат у стойки. Ванесса схватила трубку, пальцы дрожали, и она с трудом набрала номер — 118, «Скорая помощь».

— Пляж Сан-Монтано, — проговорила она, когда на том конце ответили. — Человек. Раненый. Много крови. Пожалуйста, приезжайте скорее.

Услышав в ответ подтверждение, она положила трубку и взволнованно посмотрела на Беппе.

— Помогите мне, пожалуйста, — сказала она настойчиво. — Он там. Один. Я не могу оставить его в беде.

— Мамма миа! — воскликнул Беппе, всплеснув руками. — С таких новостей день начинается! — Он схватил куртку, и они побежали к человеку, которого мир уже похоронил.

Мужчина лежал в той же позе, но всё ещё был жив. Ванесса опустилась на колени и прикоснулась к его холодной ладони. Она смотрела на его лицо, и в этот момент он показался ей ребёнком, потерянным и одиноким.

— Дыши, помощь уже близко, — прошептала она, склоняясь над ним. — Дыши, слышишь? Не умирай, чёрт тебя возьми!

Беппе стоял рядом и молчал. Он видел многое за свои шестьдесят лет, но такое — впервые.

Машина скорой помощи приехала через двадцать минут, разрывая тревожной сиреной безмятежное утро. Врачи выскочили из машины, осмотрели раненого мужчину, погрузили в реанимобиль, попутно расспрашивая о происшествии.

— В какую больницу вы его повезёте? — спросила Ванесса у сосредоточенных медиков.

— В госпиталь Федерико, — буркнул врач, подключая кислородную маску.

— Я навещу его завтра? — уточнила Ванесса, обеспокоенно наблюдая за манипуляциями.

— Если выживет! — Врач захлопнул дверь перед её носом, и скорая умчалась.

— Ты для него сделала всё, что могла. — Беппе одобрительно кивнул. — В такое жестокое время живём, Ванесса, ничего не поделаешь. — Он беспомощно развёл руками.

— Спасибо за помощь, Беппе, надеюсь, что ему помогут. — Она тяжело вздохнула. — Мне к девяти на работу, ещё увидимся. — Она лучезарно улыбнулась и побежала вдоль пляжа.

Баколи просыпался, уютно устроившись на склонах мыса Мизено. Двухэтажные белые дома с терракотовой черепицей выстроились вдоль узких улиц, утопающих в серебре оливковых деревьев. Мимо них шла Ванесса, приветствуя знакомых, встречающихся по дороге.

Она толкнула дверь в прачечную, где гудели стиральные машины, словно напевая монотонный мотив начинающегося рабочего дня. Зайдя в раздевалку, Ванесса стянула с себя бирюзовое платье, накинула синий халат и, завязав волосы в высокий хвост, направилась в бельевую комнату.

— Присоединяйся, подруга. «Регина» и «Ботания» позаботились, чтобы мы с тобой не скучали. — Мими указала на огромные белые мешки с грязным бельём.

— Сезон начался, — присвистнула Ванесса, включаясь в процесс, и развязала мешок. — Вот уж Бриджида порадуется.

— Она сказала, что будет к обеду, и нам с тобой лучше все эти кучи перестирать. Она на термальные источники поехала, там большой заказ. — Мими вытащила партию чистого белья и заложила следующую.

— Тогда я запускаю каландр. — Ванесса включила кнопку и ловко пропустила первую простыню, которая автоматически сложилась в выглаженный прямоугольник.

К обеду в прачечной воздух сгустился от зноя, а пар обволакивал всё вокруг, витая под потолком и оседая на стенах. Ванесса вытирала полотенцем пот, тонкими струйками стекавший по вискам и шее, склоняясь над каландром, словно пыталась разгладить резиновую бесконечность этого дня, который никак не желал сжиматься в привычные рамки.

Они закончили лишь тогда, когда солнце, утомлённое долгим путём по небу, медленно погружалось в морскую гладь, окрашивая горизонт в тёплые, прощальные тона. Приняв прохладный спасительный душ и надев платье, Ванесса наконец выдохнула, освобождаясь от плена рутины.

— Мне кажется, что пиццу и бокал Кьянти мы с тобой сегодня точно заслужили. — Мими подкрасила губы бледно-розовой помадой. — У меня желудок сводит только от одной мысли о еде.

— Мне надо купить сыр, черри, перец и вонголе. — Ванесса повернулась к ней, расчёсывая длинные чёрные волосы. — Но от кусочка пиццы я не откажусь.

— Значит, сначала заглянем на рынок и в лавку к Перрелла, а потом к «Маме Розе». Надеюсь, что прожорливые туристы оставили для нас столик. — Она улыбнулась и подхватила белую дерматиновую сумочку с известным логотипом.

— Ты опять очередную подделку купила в Неаполе? — фыркнула Ванесса, разглядывая белое недоразумение.

— Она ничем не отличается от настоящей, и вовсе это не подделка, а реплика, понятно? — съязвила Мими, показав язык. — Зачем тратить целое состояние на то, что можно купить за копейки?

— Я тоже не понимаю. — усмехнулась Ванесса. — Наверное, богачам деньги некуда девать.

— Тогда пусть поделятся с нами, мы же не против. — Мими расхохоталась, захлопнув входную дверь. — Меня даже уговаривать не надо.

— Не вижу желающих! — хихикнула Ванесса, шагая по узкой улице. — Шансов встретить миллионера в Баколи — один к бесконечности.

— Такие рыбки даже в Неаполь редко заплывают, — подтвердила Мими, поправляя подол платья. — Как я выгляжу?

— Ты опять будешь строить глазки Аллесандро? — удивилась Ванесса, показывая жестом: класс.

— Он не самый завидный жених Кампании, но чертовски красивый мерзавец, — заявила Мими, широко улыбаясь. — И где мне оттачивать навыки флирта? В прачечной?

— Умм, так ты тренируешься? — съязвила Ванесса, выразительно жестикулируя руками. — Тогда у тебя уже неплохо получается.

— Я стараюсь! — Мими открыла дверь в лавку и расплылась в улыбке. — Добрый вечер! — произнесла она с придыханием и захлопала длинными ресницами. — У вас есть пекорино романо?

За эти три дня, пока Дарио без сознания лежал в больнице, Неаполь не рухнул — он продолжал жить, будто и не заметил пропажи одного из своих сыновей. Жизнь текла, как бурная, своенравная река, зажатая между тесными улочками, мчалась, пенилась, разбивалась о пороги ступеней и края тротуаров.

Монументальное серое здание госпиталя, угрюмое и неприступное, высилось среди изящных построек прошлых столетий, словно холодное бельмо на глазу у старого, но всё ещё прекрасного города. Высокие кипарисы, стройные и молчаливые, обступали здание, словно стражи, призванные не столько оберегать, сколько подчёркивать его отчуждённость.

Поднявшись по широким каменным ступеням, Ванесса взялась за тяжёлую дверь — та поддалась не сразу, будто не хотела впускать её в свой сдержанный, стерильный мир. Она шагнула в просторный холл, где воздух был пропитан запахом лекарств и тихой, напряжённой тишиной. На секунду она замешкалась, пропуская вперёд мужчину на костылях; его неторопливые, выверенные движения отозвались в её груди странным, щемящим сочувствием, и ей вдруг показалось, что время в этом месте течёт иначе — медленнее, тяжелее, будто каждое мгновение здесь взвешивают на невидимых весах.

Торопливо, почти бегом, она поднялась на третий этаж и вошла в коридор хирургического отделения — длинный, светлый, но отчего-то казавшийся бесконечным. За стойкой сидела уже знакомая медсестра и сосредоточенно заполняла журнал.

— Здравствуйте. — Ванесса замерла перед ней, ожидая ответа.

— Твой Монтана сегодня пришёл в себя, — с улыбкой ответила медсестра.

— Почему Монтана? — удивилась Ванесса, сжимая в ладонях ремешок сумки.

— Он ничего не помнит, — медсестра пожала плечами. — Его привезли с пляжа Монтана, мы его так записали. Хочешь его навестить?

— Если можно, — замялась Ванесса, слегка покраснев.

— Седьмая палата, слева, только халат и шапочку надень. — Она кивнула на вешалку.

— Спасибо, — пролепетала Ванесса, натягивая белую шапку на голову, и зашагала по коридору, на ходу застёгивая халат.

В палате стояла звенящая тишина, воздух был пропитан горьковатым запахом антисептиков, который очерчивал невидимую границу между жизнью и краем пропасти. Несколько кроватей стояли в ряд, словно безмолвные свидетели чужих судеб, но взгляд Ванессы сразу нашёл ту, что у окна. Там, под тонкой больничной простынёй, лежал мужчина, которого она спасла. Он спал, его лицо, покрытое синяками и кровоподтёками, казалось маской боли, а бинты, туго обвивавшие тело, прятали под собой следы человеческой жестокости.

Ванесса аккуратно опустилась на стул рядом с кроватью, стараясь не нарушить эту хрупкую тишину, не потревожить его сон ни скрипом дерева, ни даже слишком глубоким вздохом. В душе она искренне радовалась, что он наконец пришёл в сознание и скоро поправится.

Неожиданно он открыл глаза и посмотрел на неё неприветливо и холодно.

— Ты меня нашла? — прохрипел мужчина, впиваясь изучающим взглядом.

— Да, — ответила Ванесса. — Я бегала по пляжу. Увидела вас. Вы были без сознания. Я вызвала скорую.

Дарио разглядывал её красивое лицо и искал подвох в её голубых глазах, жажду наживы или корысть, но, кроме наивности и доброты, ничего не находил.

— Больше не приходи сюда! — произнёс он грубым тоном и отвернулся.

Ванесса растерялась. Она ожидала благодарности или хотя бы «спасибо», но он всем своим видом показывал, что разговор закончен.

— Я хотела убедиться, что вы живы, — сказала она, встав со стула. — Но вы ведёте себя как псих. — И направилась к двери, выкрикнув: — Чао, Монтана! — Она вышла и тихо закрыла за собой дверь.

— Что-то ты быстро. — Медсестра усмехнулась, столкнувшись с ней в коридоре.

— Больной психом оказался, — усмехнулась Ванесса, торопливо снимая халат и шапочку. — Надеюсь, вы его вылечите!

Она без сожаления покинула отделение, снимая с себя всю ответственность, и беззаботно спустилась по лестнице, размахивая красной сумкой.

ГЛАВА 3. ТЕНЬ НАД ЗАЛИВОМ

Дарио остался лежать на узкой, неудобной больничной койке.