Патриархат: истоки и древность

Схожую картину рисует интервью с другой бушменкой, родившейся примерно в середине 1940-х. Она вспоминает, как около 11 лет родители выдали её замуж против воли. «Ты не представляешь, как я боялась того мужчины... Они привели его в брачный дом, который наши матери построили для нас. Я подумала: "Что люди со мной сделали? Моё сердце этого не хочет"» [339: 14]. Девочка боялась своего мужа и, в точности как Ниса, долгое время избегала интимной близости с ним. О физическом насилии в свой адрес она не сообщала, но показательным был эпизод её посещения миссионерской проповеди, где речь шла о том, как Иисус просил воды у незнакомой женщины у колодца. Бушменка удивилась тому, как женщина могла общаться с совершенно незнакомым мужчиной и добавила: «Это было бы очень плохо. Её муж наказал бы её за то, что она осталась наедине с таким мужчиной» (с. 48), что, вероятно, указывает, на существование представлений о доминировании мужа.

Все эти эпизоды - от детских браков до насилия и даже убийств - показывают, что у бушменов !кунг женщины, несмотря на всю романтизацию некоторых антропологов, хоть и находились в более выгодном положении, чем у тех же аборигенов Австралии, но всё же стабильно испытывали на себе прессинг со стороны мужчин (как родных, так и мужей). История Нисы свидетельствует, что насилие над женщинами или угроза его применения были повседневной реальностью даже в этом «гармоничном» обществе.

С рассказами бушменских женщин созвучны некоторые эпизоды из быта андаманских аборигенов, которых также принято относить к обществам с условным равенством полов. Эдвард Гораций Мэн, один из первых исследователей аборигенов, писал, что «родители имеют право обручать своих детей в младенчестве, и хотя впоследствии, в детстве, их могут разлучить, контракт должен быть выполнен вскоре после достижения ими брачного возраста» [247: 68]. То есть речь идёт о пресловутых договорных браках, где воли самих молодожёнов не спрашивали. Рэдклифф-Браун уточнял, что «в настоящее время такие обручения не очень распространены» [279: 73], видимо, подразумевая, что в доколониальные времена они практиковались чаще. Этот факт подтверждали и более поздние авторы, заодно подчёркивавшие, что против таких браков предсказуемо выступали именно девочки, за которыми признавалось право убежать от жениха. «Иногда церемонию устраивают родители, даже не посоветовавшись с девушкой. Когда это происходит и девушка не хочет, чтобы он был её мужем, вместо того чтобы отказать ему, она прячется в джунглях» [126: 72]. Интересную запись в начале XX века оставил британский надсмотрщик, ставший свидетелем брачной церемонии андаманских онге, в которой жених вёл за собой девушку, крепко держа её за руку. Британец велел отпустить «пленённую невесту», после чего она «убежала в джунгли так быстро, как только могла, и ему пришлось оставить её» (там же). Несмотря на подобные эпизоды, в целом же среди онге согласие женщины предпочиталось «другим соображениям». К сожалению, не существует никаких глубинных интервью, подобных тем, что давали Ниса и Пёли, женщин андаманцев или хадза – это могло бы сильно скорректировать популярные представления о равенстве полов у этих народов.

Сорорат и левират – формы брака, обычно ассоциирующиеся в основном с народами земледельцев и скотоводов, но в действительности обе формы встречаются и у охотников-собирателей. У пигмеев ака в случае смерти жены или её бесплодия муж, прежде отработавший за невесту, ожидает от её родителей получения компенсации в виде их младшей дочери (то есть сорорат); в том же случае, если умирал муж, жена переходила его брату (то есть левират) [119: 92]. Сорорат и левират упоминаются у андаманских аборигенов [126: 54] и у селькнамов Огненной Земли, где «муж имел привилегию пойти к своему тестю и потребовать в качестве второй жены ещё одну из дочерей старика» [139: 360]. В условиях бытования таких практик сложно говорить о равенстве полов и организации браков по личной симпатии.

Выдача замуж против воли описана почти во всех обществах, и это о чём-то говорит. Брачные обряды самых разных обществ содержат символику насильственного завладения женщиной или даже добывания её в качестве дичи. Почему у собирателей всего мира именно мужчины испытывают такое сильное рвение ко вступлению в брак, что готовы заключать его даже против воли будущей жены и с применением насилия? Что за смыслы видел мужчина-охотник в браке, что соглашался ради него на многое: выкупить невесту, отработать за неё перед родителями и даже вступить в кровавый конфликт с другой группой, а порой и применить физическую силу к самой женщине? Ради чего всё это? В антропологии это всегда оставалось большой загадкой, но в финале книги будет предложен ответ.

Конечно, практика договорных браков касалась не только невест, но и женихов, но нюанс в том, что если этнографы когда и фиксировали сопротивление брачному выбору родни, то оно почти всегда было со стороны невесты: жених относился к своей участи куда спокойнее. Ему будто было без разницы, кто станет его женой. Антропологи подробно описывали, что главные преимущества от брака получают именно мужчины, тогда как положение женщины ухудшается, свобода её значительно ограничивается, а бытовых обязанностей прибавляется. В разрозненном виде такое положение вещей подчёркивали многие, но в 1981 году Джейн Коллиер и Мишель Розальдо взялись внимательно изучить роль брака в жизни мужчин и женщин у африканских !кунг, австралийских мурнгин и филиппинских илонготов. Авторы пришли к выводу, что брак был ориентирован именно на мужчину, так как это его статус резко повышался после женитьбы, а вот статус замужней женщины менялся в меньшей степени. Поэтому логично, что в то время, когда молодые мужчины нуждались в жёнах, молодые женщины не считали себя нуждающимися в мужьях, и поэтому брак почти всегда сводился к тому, что мужчина старался задобрить родственников конкретной невесты.

Коллиер и Розальдо писали: «Брак знаменует собой критический переход в жизненном пути мужчины. Из странника и нарушителя спокойствия он превращается в уравновешенного и ответственного взрослого человека. Как только у него появится жена, которая будет поддерживать огонь и строить себе жилище, он получит место в лагере… Кроме того, брак позволяет мужчине стать эффективным социальным действующим лицом. Он может играть роль хозяина и приглашать других разделить очаг, еду, а в некоторых случаях и сексуальные услуги, оказываемые его женой. Он может высказывать своё мнение и рассчитывать, что его услышат на общественных собраниях. И как мужчина, чьи основные потребности обеспечены, он может посвятить своё время построению сетей обмена, которые повышают социальное влияние и престиж» [154].

Об этом же писали исследователи южноамериканских индейцев тукано: «Все тукано признают, что, вступая в брак, женщина идёт на бóльшие жертвы, чем мужчина» [220]. Досконально изучив браки африканских хадза, Николас Блёртон-Джонс пришёл к тому же выводу: брак оказывался выгоднее для мужчин, чем для женщин [135: 310]. Такой же была участь жены у бушменов. В предыдущем разделе жизнь женщины в браке была описана весьма подробно. Но как сложился столь фундаментальный институт, без которого общество немыслимо и плата за который для женщин так высока, для антропологии до сих пор загадка.

Здесь нужно высказать ещё одну мысль, которую исследователи «эгалитарных» охотников-собирателей, как правило, не озвучивают: практика многожёнства, которая в ограниченных масштабах присутствует в большинстве таких обществ, имеет чёткие черты мужского господства. Дело вот в чём. Исследование обществ, где практикуется полигиния, однозначно показывает, что эта практика всегда осуществляется как против воли женщин, так и в ущерб их интересам. Первые жёны почти всегда противятся появлению новых жён, а когда те по воле мужа всё же появляются, то начинают конфликтовать с ними [222]. Общий вывод исследования подобных браков по всему миру: полигиния - не гармоничная система, а постоянный источник напряжения для женщин, даже если внешне они к ней адаптируются. В полигинных браках конфликты между жёнами универсальны. И так не только в обществах земледельцев и скотоводов, но даже и у охотников-собирателей: этнография полна описаниями жён, недовольных решением мужа заполучить ещё одну. К примеру, у хадза: как только женщина узнавала, что у мужа в другом лагере была ещё одна «жена», она тут же разрывала с ним отношения. «В одном драматичном случае жена даже подожгла хижину, и та быстро сгорела», пишет Блёртон-Джонс и добавляет чёткое: «Женщины хадза категорически против того, чтобы делить мужей… Исключения были редки» [135: 288]. Аналогичное и у бушменов !кунг: «Против желания мужчин взять вторую жену выступает подавляющее большинство их первых жён… Причиной возражений жён является чистая и простая сексуальная ревность, и в большинстве случаев планы мужей отменяются» [238: 91]. Полигиния присутствует и у такого эгалитарного народа, как аэта. Если жена долго не могла родить, мужчина имел право взять вторую жену. Известен как минимум один такой случай, и очень показательно, что этот редкий случай полигинии аэта сопровождался и крайне редким же случаем, когда женщина стала убийцей: первая жена из ревности убила вторую [190]. Это яркое свидетельство того, что полигиния является маркером подчинённого положения женщины, так как осуществляется против её воли и лишь по воле мужа. Таким образом, факт того, что институт брака сам по себе является симптомом мужского господства получает частное подтверждение от института многожёнства: любое многожёнство начинается с первой жены – то есть с моногамии, с брака как такового, - где мужчина уже ощущает власть над волей жены. В финале книги этот тезис будет доказан наиболее подробно.

Насилие в браке

К концу XIX века так сложилось, что культура австралийских аборигенов была изучена куда лучше, чем культуры собирателей других континентов, и этнографам было отлично известно, что мир австралийцев – это мир сурового патриархата. Мужья жёстко доминировали над жёнами, культурой было закреплено право мужа избивать жену за любую провинность, а за некоторые даже убить. Женщина была в значительной мере исключена из религиозной сферы, за все важные ритуалы отвечали мужчины, все мифы и предания также хранили они. Патриархальная культура австралийцев недвусмысленно намекала, что о равенстве полов в древности думать совсем не обязательно.

Причём в истории австраловедения был один нюанс: если самые первые исследователи конца XIX века однозначно свидетельствовали о суровом патриархате австралийцев, то десятилетия спустя, в 1930–1970-е, некоторые авторы уже пытались оспорить эту точку зрения, ссылаясь на известные им многочисленные исключения (подробнее см. [5: 72-83]). Несмотря на существенную временную дистанцию между исследованиями, дискуссия осталась в подвешенном состоянии. Поддержка самым ранним свидетельствам пришла позже. Только в 1990-е, изучив в музеях по всей Австралии множество аборигенных скелетов, датируемых преимущественно доколониальным периодом, палеопатолог Стивен Уэбб пришёл к выводу: сотни и тысячи лет назад женщины значительно чаще мужчин получали серьёзные черепно-мозговые травмы [344: 203]. Если у мужчин частота повреждений черепа в зависимости от региона колебалась от 6,5% до 26%, то у женщин этот показатель варьировал в пределах 20–33%. Особенно поразительны цифры с южного побережья: следы тяжёлых ударов несли аж 43% женских черепов, тогда как у мужчин этот показатель едва превышал 19% (с. 206). При этом характер травм у женщин указывал на удары сзади и справа - в отличие от мужчин, чьи повреждения чаще локализовались спереди и слева, что типично для прямых столкновений лицом к лицу. Вероятно, нападения на женщин часто происходили, когда те убегали. Учёный интерпретировал эти данные как свидетельство систематической агрессии, направленной именно против женщин, будь то домашнее, ритуальное или военное насилие. «Женщины являются главными жертвами агрессии практически повсеместно», заключал об австралийцах Уэбб (с. 207). Если учесть, что в исследовании речь шла именно о травмах черепа, то можно предположить, что даже приведённые пугающие масштабы насилия против женщин занижены, так как нерассмотренными оказываются, к примеру, колющие удары копьём в мягкие ткани или просто удары кулаком.

Почти 20 лет спустя Колин Пардо [266] собрал ещё больше данных по скелетам со всей Австралии и вывел средний континентальный показатель вдавленных переломов черепа: более трети всех женщин (36,1%) имели такие травмы - следы сокрушительных ударов дубинками или бумерангами, тогда как среди мужчин этот показатель составлял лишь 21,6%. Причём женщины вдвое чаще подвергались многократным атакам, получая по несколько ударов по голове. Анализ находок по всему континенту хорошо показывает масштаб этой жестокости: лишь в 4 районах из 22 следы насилия на мужских черепах встречались чаще, чем на женских, ещё в 1 показатели между полами были равны, а в остальных 17 (то есть в большинстве районов Австралии) доминировали именно женские травмы. В некоторых районах травмы черепа имелись у 60 и даже 71% женских останков. Важно, что Пардо организовал выборку так, чтобы избежать включения жертв вражеских набегов: исследовались скелеты только из упорядоченных захоронений: после вражеских набегов, как известно из этнографии, жертв никто не хоронил, а тела либо просто бросали беспорядочно, либо сжигали или даже расчленяли. Иначе говоря, выборка главным образом демонстрирует плоды именно внутригруппового или даже конкретно домашнего насилия.