Патриархат: истоки и древность

Из приведённых выше свидетельств видно, что в обществах собирателей не только эксплуатировался труд женщины, но порой существовало и вполне ощутимое презрение к ней как таковое с позиций самой культурной идеологии. И способы выражения этого презрения – слабого или сильного - были очень разнообразны. Наиболее хорошо подобное было изучено у австралийских аборигенов. Австраловед Ольга Артёмова [6] приводит заметки этнографов прошлых лет: «Уважающий себя мужчина, по традиционным понятиям аборигенов, не станет много разговаривать с женщинами. Поэтому некоторые этнографы старались поменьше общаться с женщинами-аборигенками - как из опасения вызвать ревность мужчин-аборигенов, так и из опасения утратить их уважение. Мужчины не будут доверять этнографу в серьёзных делах, если увидят его подолгу говорящим с женщинами» (с. 356). «Макнайт приводит такой эпизод из жизни аборигенов о-ва Морнингтон: “Мужчина (маленького роста и отнюдь не воин, но тем не менее мужчина) пришёл в крайнее негодование, когда одна женщина перешла границы и пыталась сказать своё слово в каком-то общем обсуждении. Он страстно скомандовал: “Держись в стороне от этого. Я - мужчина”. А она ответила с преувеличенной готовностью: “О, я прошу прощения” и отошла в сторону».

Презрение к женщине может выражаться во множестве нюансов, в бытовых мелочах, которые далеко не всегда очевидны. Это может проявляться в питании: в его качестве и в самом процессе. Даже в начале XX века в крестьянских семьях Европы обычным делом было, что «лучшие куски мяса получали лишь мужчины, а женщины довольствовались кусками худшего качества» [49: 50]. Тенденция эта весьма древняя. Исследование костей китайцев 3-4 тысячелетней давности показывает, что женщины питались хуже мужчин, отчего страдали заболеваниями костей, вызванными недостатком железа и витаминов [164]. Несмотря на то, что в хозяйстве той эпохи уже были одомашненные коровы и овцы, в рационе женщин преобладала в основном растительная пища, а мясо употребляли мужчины. Археолог Анн Ожеро, специалист по культуре линейно-ленточной керамики – неолитических земледельцев Центральной Европы, – однозначно утверждает, что около 7000 лет назад питание женщин было хуже [115: глава 7]: мужчины потребляли больше животного белка, тогда как женский рацион состоял в основном из злаков, что проявлялось в более частых случаях кариеса. Аналогичное Ожеро отмечает и для анатолийского Чатал-Хююка: сам факт большей частоты кариеса у женщин указывает на царившее там «пищевое неравенство». Особенно примечательно, что в культуре линейно-ленточной керамики плохое питание было характерно не для всех женщин, а в первую очередь именно для пришлых (определяется анализом стронция) – то есть тех, кто с наибольшей вероятностью были жёнами местных мужчин. Исследователи прямо предположили, что такие женщины могли быть захвачены силой [247].

Масштабное изотопное исследование более 12 000 европейских скелетов возрастом от 10 000 лет до Средневековья показало, что во всех без исключения изученных обществах мужчины всегда имели лучший доступ к животному белку (мясу, рыбе), чем женщины [151]. Этот гендерный разрыв оставался неизменным на протяжении всех эпох. Авторы исследования подчёркивают, что эта разница отражает глубоко укоренённые культурные нормы, табу и практики распределения пищи, которые ставили женщин в заведомо худшее положение вне зависимости от социального строя и типа хозяйства. Но вновь ошибочно полагать, будто такое положение вещей возникло лишь с переходом к земледелию и скотоводству: в действительности у многих народов собирателей обнаруживается сходная тенденция. В данном исследовании даже в самой древней выборке из 13 индивидов ещё доземледельческого периода Европы отмечалась та же диспропорция: животного белка в рационе женщин было меньше.

У эгалитарных охотников-собирателей Южной Индии малапантарам «мужчины, как правило, получают самые отборные куски» [178], аналогичное и у считающихся эгалитарными африканских хадза: «мужчины потребляют рацион более высокого качества, чем женщины» и в целом едят больше мяса [305]. У андаманских аборигенов джарава большую часть добытой дикой свиньи также съедали мужчины, а в случае добычи поросёнка «они одни съедают его, не давая женщинам никакой доли. Практика разделения пищи всеми членами семьи в таких случаях не соблюдается» [304: 36]. У некоторых австралийских аборигенов «женщины, независимо от их возраста или репродуктивного статуса, обычно получали меньшую долю мяса, чем мужчины; и им часто не разрешалось есть животный жир. Порядок приоритета распределения пищи - старики, охотники, дети, собаки и женщины» [299: 158]. У южноамериканских индейцев (например, кубео) женщины также ели после мужчин. У многих охотничьих народов лучшие куски добытой дичи (как правило, это самые жирные куски) считаются мужскими – женщинам их нельзя. У разных групп австралийцев деликатесом считались разные виды дичи, но в любом случае на них претендовали только старшие инициированные мужчины: у одних «особенно вкусным и питательным считалось мясо игуаны, его могли есть только старшие мужчины», у других «особенно ценилось мясо дюгоня, женщинам и молодым мужчинам в традиционных условиях запрещалось его есть» [5: 99]. Исследования захоронений в Южной Австралии, датируемых периодом от 10 000 лет назад до 1840 года н.э., также показывают устойчивые гендерные различия в питании древних аборигенов [260]. Анализ стабильных изотопов костей показал, что мужчины потребляли больше наземной белковой пищи (мясо кенгуру, эму и т.п.), а женщины и дети - больше водных ресурсов (моллюски, водные растения, рыба). Данная структура питания сохранялась тысячелетиями.

Нередко охотники поедали лучшее мясо прямо на месте, а в лагерь несли лишь остатки. Исаак Шапера описывал традиции потребления дичи бушменами !кунг. Всё мясо, добытое стрелой, является табу (soxa), и его нельзя есть до тех пор, пока его не попробует один из статусных мужчин (гей-койб). «Печень, однако, съедается мужчинами сразу же после того, как животное было разделено, и, таким образом, исключается из сферы действия soxa для мужчин, но для женщин это soxa» [280: 99]. При этом для женщин в принципе существует единственная часть туши, которую можно есть, - так называемая часть ное-ди (ǂnoe-di), которую женщины могут разделять и с детьми. Считается, что если женщины съедят какое-либо другое мясо, кроме ное-ди, то впоследствии яд стрелы не потечёт после попадания в животное, а значит, испортит охоту. Описано, как старейшины одной из групп бушменов использовали концепцию soxa, чтобы не делиться едой с женщинами и детьми. Жена старейшины возмутилась и потребовала справедливости. «Первая реакция её мужа - заявить, что мясо является soxa и должно быть съедено им и его сыновьями» [334: 202]. Но женская настойчивость оказалась сильнее ссылок на табу. Давность такой бесчестной практики признал другой старик, поведав: «В прошлом мужчины охотились и возвращались с канной, они ели её отдельно и говорили, что это soxa для женщин и детей. Но они просто хотели съесть побольше» (с. 207). В 1845 году европеец отметил об австралийцах: «Мужчины часто съедали всю пойманную рыбу сами, ничего не оставляя жёнам и детям, а затем к полудню спешили в лагерь, чтобы разделить еду, добытую женщинами» [260]. В 1846 году христианский миссионер писал об одном из народов Южной Австралии: «Мужчина, относясь к ним [жёнам] скорее как к рабыням, нежели в каком-либо ином свете, использует их всячески в своих интересах. Они обязаны добывать ему моллюсков, коренья и съедобные растения» [310: 191]. При этом в случае рождения второго ребёнка практиковался инфантицид, так как «ни одна мать не решится выкормить более двух детей, ибо она полагает, что забота, которую ей пришлось бы им уделять, помешала бы тому, что она считает своим долгом перед мужем, - а именно поискам кореньев и тому подобному» (с. 186). Дальше, в разделе с критическим анализом гипотезы «мужчины-добытчика» («кормильца»), утверждающей, будто брак в древности возник из-за способности мужчин кормить жену и детей, эти откровения также можно будет вспомнить.

Даже у известных своим равноправием хадза есть ритуал, в секретной обстановке которого мужчины поедают самые жирные куски добытого мяса, считающиеся священными, - женщины на ритуал не допускаются под угрозой изнасилования и даже смерти (подробнее об этом будет рассказано позже).

Исследование зубов пигмеев мбути, эфе и ака [328] показало, что мужчины реже женщин страдали кариесом и в целом имели больше сохранных зубов. Это снова объяснялось тем, что мужчины ели больше мяса, тогда как в рационе женщин преобладала растительная пища: фрукты и клубни богаты крахмалом и другими углеводами, которые способствуют развитию кариеса, в то время как белковая и жирная пища (как мясо) таким свойством не обладают. Среди прочего, исследование обнаружило, что лидеры также имеют в целом большее количество сохранных зубов и ещё реже сталкиваются с кариесом, чем рядовые мужчины, что может свидетельствовать о неравномерном распределении мяса даже среди мужчин. Многие исследователи обращали внимание на вздутые животы пигмеев, но лишь Мартин Гузинде заметил, что у мбути эта особенность имеет половые различия: животы женщин вздуты всю жизнь с раннего детства, тогда как у мужчин молодого и среднего возраста вздутие снижается («у женщин живот проявляется весьма отчётливо и иногда бывает настолько объёмным, как будто они находятся на поздней стадии беременности» [192: 69]. Гузинде связал эти различия именно с разницей в питании: мужчины-охотники потребляли больше белковой пищи (с. 71). Иными словами, Гузинде описал классический квашиоркор – белково-калорийную недостаточность питания, ярким симптомом которой и является вздутие живота. Если эти наблюдения верны, то они снова указывают на большее потребление мяса мужчинами мбути. Как хадза и бушмены, пигмеи полагали некоторые части добытой дичи сугубо «мужской», которую есть могли только мужчины: это голова, печень и сердце животного. Описывая ограничения женщин мбути на питание мясом, Мицуо Итикава добавлял: «женщинам в регионе Тетри полностью запрещено есть оленьков и антилоп Бате. Говорят, что если женщины будут есть этих запрещённых животных, то это испортит охоту. Напротив, только женщины и дети могут есть лягушек, пресноводных крабов и улиток. Однако когда они едят этих животных, их не следует готовить в той же кастрюле, в которой готовится еда. Это может испортить охоту» [214].

У хадза даже в случае потребления обычной (не священной) пищи видна иерархия полов. «У них существует практика раздельного приёма пищи - мужчины с мужчинами, женщины с женщинами. В случае нехватки посуды мужчины едят первыми. В отдельных случаях, по желанию мужа трапезничают малой семьёй (муж, жена и дети)» [32]. Женщины отправляют часть добытой ими еды мужьям, сидящим обособленно, в «мужском месте» [242: 233]. У некоторых групп бушменов также отмечено существование особого «мужского места», от которого женщины должны были держаться подальше: мужской костёр !khais - это не просто место для приготовления запретной для женщин пищи, а ключевой ритуально-социальный центр мужской жизни, место для мужских собраний и принятия решений [334: 206]. Полное его название «костёр взрослых мужчин», и он противопоставлялся женским очагам, где готовилась повседневная пища. Во время трапез мужчины также сидели отдельно от женщин (с. 265). В лагере мбути вокруг центрального костра также сидели только инициированные мужчины [317: 70].

Отмеченная практика раздельного приёма пищи мужчин и женщин когда-то, видимо, существовала по всему миру. У тех же пигмеев ака, как и у хадза, считающихся эгалитарными, «мужчины и женщины едят отдельно, и во время общения люди сидят группами по полу» [234: 111]. При этом пример хадза позволяет понять, что оба пола могут есть вместе, но только если этого захочет муж, - значит, не мужчинам запрещено есть с женщинами, а именно женщинам с мужчинами. В этом ключе можно слегка скорректировать наблюдение Сергея Токарева об этой практике. «У многих народов обычай запрещает мужчинам и женщинам совместно принимать пищу. У полинезийцев это связано с их широкой системой табу, носящей сакральный характер; в этой системе запрещение мужчинам обедать вместе с женщинами было одним из самых строгих. Недаром гавайский король-реформатор Камеамеа II, решившийся упразднить старую религию (1819 г.), начал с того, что резко нарушил этот освящённый авторитетом богов запрет - вошёл к своим жёнам и стал вместе с ними есть» [100: 130]. В реальности Камеамеа II был долго подстрекаем собственной матерью и другими статусными женщинами, чтобы решиться на такой шаг: они просили его публично нарушить древнее табу, потому что сами не могли себе такого позволить [257]. В описанном жесте видно, что, как и у хадза, именно мужчина может позволить себе перешагнуть запрет, следовательно, это запрет больше для женщин, а для мужчин же скорее соображение престижного характера, не рекомендовавшее есть в кругу людей более низкого статуса. Игнорируя такое соображение, мужчина демонстрировал снисходительность. Сложно не увидеть, что эта практика совпадает с сакральной сутью мужского дома, бытовавшего у многих народов древности: место собрания мужчин было запретно для женщин, тогда как мужчины без труда могли входить в семейные хижины женщин, но тоже, желательно, на непродолжительное время. Данные практики, вероятно, сопряжены с повсеместными представлениями о женской нечистоте, угрожающей мужчине, о чём подробно будет рассказано во второй части книги. Здесь же стоит отметить, что представления о нечистоте не связаны лишь с менструацией или беременностью, как широко принято думать, - в действительности эти представления связаны с мыслью об общей и глубинной инаковости женщины, которая угрожает мужчине в случае взаимодействия. Исключение женщин из сферы священного у собирателей обусловлено в первую очередь представлениями о «низшей природе» женщины в целом, что и отражено в мифоритуальных комплексах, древность которых будет показана дальше.

Кроме всего упомянутого, более низкий статус женщин в разных обществах собирателей выражен в траурных обычаях и в похоронных обрядах: во многих культурах в случае смерти мужа женщине предписано держать более длительный траур, чем вдовцу, которому траур по поводу смерти жены может быть и вовсе не предписан. Похороны женщины также традиционно обставлены меньшей ритуальной атрибутикой, чем похороны мужчин, что снова обозначает их меньшую значимость. Археологические данные по захоронениям Южной Австралии [260] показывают, что в период 10 000-5000 лет назад уже наблюдалась дифференциация: большинство захоронений - это взрослые мужчины, причём некоторых из них (особенно пожилых) сопровождал и более богатый инвентарь. Позже, в период от 5000 лет назад до 1840 года н.э., картина меняется, и в захоронениях становятся представлены все возрастные и половые группы, а не только мужчины. То есть погребальные практики древних австралийцев будто бы игнорировали женщин, и чем дальше в прошлое – тем сильнее.

В приведённых выше примерах можно заметить один нюанс. Эксплуатация женского труда осуществляется главным образом в браке: сооружение хижины для мужа, таскание дров для приготовления ему еды и т.д. Уже само по себе это наводит на определённые вопросы. Сам брак каким-то образом создаёт условия для индивидуального подчинения отдельной женщины? Или же женское подчинение существует ещё до брака и свойственно всем женщинам как группе в целом, а в браке оно лишь проявляется в полной мере?

Скорее всего - второе.

3. БРАК – СИМПТОМ МУЖСКОГО ГОСПОДСТВА

Человеческий брак на фоне социальных отношений ближайших его родственников шимпанзе и бонобо выглядит загадкой. Самцы и самки последних никаких долгосрочных пар не образуют, а вот люди – да. Если закрыть глаза на откровенно спекулятивные гипотезы (типа гипотезы Лавджоя и ряда других), моногамия нашего вида по сей день не объяснена. Человек, далёкий от антропологии, может удивиться, что наука в итоге так и не решила, как и зачем у людей когда-то возникли такие универсальные явления, как брак, мужские инициации и многое другое, что будоражит исследовательский ум. Учёные однажды просто отказались это обсуждать. Все прекрасно знают, что у охотников-собирателей всего мира царит моногамия с небольшими вкраплениями многожёнства (среди статусных мужчин) [279], но искать причины этого в антропологии больше не принято. Теперь над разгадкой удивительных для приматов парных связей человека чаще ломают голову приматологи нежели антропологи [145]. Ситуация по-настоящему удивительная.

С другой стороны, в антропологии до сих пор нет даже и общепринятого определения брака. В популярных же лекциях часть учёных и вовсе склонна путать брак и сексуальные связи как таковые, что, конечно, далеко от истины и напускает ещё больше тумана. «Дать определение браку как явлению непросто», признавал Алан Барнард в своём классическом учебнике, и приводил примеры с очень странными «браками» у воинской касты наяров в Индии и у правящей династии африканского королевства Ловеду. Хотя Барнард и указывал, что эти единичные примеры сложно назвать собственно браком, всё же подчёркивал, что они размывают границы явления [12: 140]. С этим можно согласиться, если говорить о сложных обществах с производящей экономикой, но если вести речь только об охотниках-собирателях, то там картина разнообразием совсем не балует. Широко известный в антропологии факт, что повсеместно базовой ячейкой общества у собирателей была нуклеарная семья из мужа, жены и детей, к концу XX века просто повис в воздухе без объяснений, хотя всегда и был первым в списке потенциальных человеческих «универсалий» [303]. Фантазии о «групповом браке» были отвергнуты наукой ещё в первой половине того же века, а едва появившиеся в начале 2000-х утверждения, будто среди некоторых собирателей Южной Америки распространён феномен «разделённого отцовства», когда отцами ребёнка признавались сразу несколько мужчин, а сексуальная ревность будто бы отсутствовала, были оперативно опровергнуты [287]. Редкие попытки оспорить положение вещей и провозгласить существование в древности (или даже у современных охотников-собирателей) какие-либо иные формы брака непременно натыкаются на отрезвляющую критику [288]. Таким образом, представление о моногамной нуклеарной семье как универсальной для охотников-собирателей и даже многих примитивных садоводов в науке остаётся незыблемым - просто большинство учёных перестали задаваться вопросом о том, когда и почему возникла именно такая форма семьи и брака. И хоть настоящая книга и посвящена главным образом загадке возникновения мужского господства, дальше будет показано, что в действительности эта тема плотно связана и с темой брака – это две стороны одной медали: невозможно рассказать об одном, не упомянув о другом.

В связи с этим важно отметить, что в данной книге речь идёт о браке в первую очередь у охотников-собирателей: раз их способ существования был первейшим для человека, то корни многих социальных явлений надо искать именно в их культурах. В иных и более сложных обществах концепция брака могла меняться (хотя и там эти случаи редки), но исходная его форма, по главной мысли этой книги, была именно такой, какой она описана на примере собирателей: брак в предыстории Homo возник именно таким. Поэтому, для ясности, в данной книге под браком подразумевается одна простая схема, характерная, как это будет показано дальше, для охотников-собирателей по всему свету: признанная группой принадлежность конкретной женщины (а иногда даже и нескольких) конкретному мужчине. Под принадлежностью подразумевается подотчётность и подконтрольность действий женщины её мужу, что автоматически накладывает на неё ряд ограничений, а мужа - наделяет рядом прав. Спектр таких ограничений и прав может варьировать от общества к обществу, но они в любом случае присутствуют: наиболее универсальными, пожалуй, остаются право мужа наказывать жену и её любовника за связь и, видимо, обязанность жены кормить мужа (но подробнее об этом – в финальной главе). Во всех собирательских популяциях при незначительных колебаниях признаков главный каркас брака всегда узнаваем.

Интересный вектор дискуссии о мужском господстве задал Клод Леви-Строс, в своей фундаментальной работе «Элементарные структуры родства» (1949) указавший, что брак повсеместно – это обмен женщинами. Во всех культурах мужчины каким-то образом получили право распоряжаться женщинами, передавая их друг другу в качестве жён, хозяек, матерей или рабынь. Если брать конкретно общества собирателей, то решение о замужестве девушки в значительной доле случаев принимали её отец, дядя или брат (а иногда даже и сыновья). Так у бушменов, пигмеев, австралийцев и у многих других народов, включая примитивных садоводов Новой Гвинеи и Южной Америки. Причём широко распространённой оказалась компенсация за невесту: жених должен был либо дать взамен невесты свою сестру или племянницу, либо вручить за неё какие-то дары (выкуп невесты – brideprice, bridewealth), либо же отработать перед её родителями (brideservice), в течение какого-то срока добывая для них дичь. Так что столь хорошо знакомое всем «У вас товар, у нас – купец» - это древнейшая традиция, а не что-то, возникшее лишь в обществе с производящей экономикой. Приобретение жены никогда не было безвозмездным, за неё нужно было что-то отдать.

У пигмеев Конго был обычай обмена сёстрами: мужчина, изъявивший желание жениться, должен был обещать брату невесты свою собственную сестру в качестве жены. Колин Тёрнбулл, проживший среди пигмеев некоторое время, описывал ярость пигмея, когда его сестра, вопреки традиции, отказалась выходить замуж за брата его будущей жены. Брат прилюдно избил сестру, почти даже убил. «Когда он закончил с Ямбабо, она представляла собой жалкое зрелище, поцарапанная и истекающая кровью, с заплывшим глазом. И всё же она отказалась выйти замуж» [317: 207]. Интересно, что смотревшие на это соплеменники одобряли поведение брата, а один даже сказал, что «возможно, ему следовало бить её сильнее, потому что некоторым девушкам нравится, когда их бьют». Этот маленький эпизод говорит о закреплённом в культуре механизме обмена сёстрами между мужчинами, причём обмен этот не сильно считался с волей женщины. Такая же картина характерна и для других регионов мира. У новогвинейских народов также, «вступая в брак, мужчины чаще всего обмениваются сёстрами. Когда молодой человек женится на девушке, то от него ждут, что он выдаст свою сестру за брата своей жены. Если он почему-либо не может этого сделать, ему приходится платить за невесту большой выкуп. Девушек всегда выдают замуж братья», писал этнограф [34]. Ну и конечно, для новогвинейских невест, как и для невест всего мира, характерно нежелание выходить замуж, сопровождаемое слезами и даже попытками бегства (почти всегда неудачными, потому что родня всё равно возвращает её мужу). Поэтому же у южноамериканских индейцев тукано «сестёр символизируют фекалии, потому что они должны быть потеряны, чтобы система работала» [215].

Но не всегда за женщину нужно было что-то давать, существовал и безвозмездный способ заключения брака: похищение невесты. Он тоже был распространён когда-то по всему миру - и у собирателей в первую очередь. Причём часто похищение было самым настоящим – против воли невесты и без сговора с её роднёй. Вообще, может показаться странным и даже курьёзным, но в этнографии давно установлено, что вооружённые стычки между разными группами собирателей по всей планете происходили главным образом из-за женщин. Не из-за еды, воды или других ресурсов, а именно из-за женщин: мужчины одной группы совершали набеги на другие группы, убивали всех мужчин и детей, а женщин уводили с собой, чтобы сделать своими жёнами. В последней главе книги причины такого положения вещей будут рассмотрены подробнее.

Обозначив, что брак – это всегда обмен женщинами, Леви-Строс не стал углубляться в объяснение этого феномена, но за него это сделали исследователи феминистского лагеря. Они отметили, что в мире нет ни одной культуры, где бы женщины властвовали над мужчинами и обменивались ими. Обмену всегда подлежат женщины. И обмениваются ими мужчины. «Если женщины - дары, то мужчины - партнёры по обмену», писала антрополог Гейл Рубин, анализируя труд Леви-Строса [91]. То есть это не мужское господство рождается и проявляется в браке, а сам брак стал результатом уже сложившегося мужского господства, пользуясь которым, мужчины обменивались родными женщинами и так заключали между собой союзы. Если конкретный мужчина господствует над конкретной женщиной лишь в браке, то этому должно было предшествовать господство всех мужчин над всеми женщинами как группой в общекультурном плане. Но как это сложилось?