Патриархат: истоки и древность

У хадза даже в случае потребления обычной (не священной) пищи видна иерархия полов. «У них существует практика раздельного приёма пищи - мужчины с мужчинами, женщины с женщинами. В случае нехватки посуды мужчины едят первыми. В отдельных случаях, по желанию мужа трапезничают малой семьёй (муж, жена и дети)» [31]. Женщины отправляют часть добытой ими еды мужьям, сидящим обособленно, в «мужском месте» [223: 233]. У некоторых групп бушменов также отмечено существование особого «мужского места», от которого женщины должны были держаться подальше: мужской костёр !khais - это не просто место для приготовления запретной для женщин пищи, а ключевой ритуально-социальный центр мужской жизни, место для мужских собраний и принятия решений [309: 206]. Полное его название «костёр взрослых мужчин», и он противопоставлялся женским очагам, где готовилась повседневная пища. Во время трапез мужчины также сидели отдельно от женщин (с. 265). В лагере мбути вокруг центрального костра также сидели только инициированные мужчины [294: 70].

Отмеченная практика раздельного приёма пищи мужчин и женщин когда-то, видимо, существовала по всему миру. У тех же пигмеев ака, как и у хадза, считающихся эгалитарными, «мужчины и женщины едят отдельно, и во время общения люди сидят группами по полу» [217: 111]. При этом пример хадза позволяет понять, что оба пола могут есть вместе, но только если этого захочет муж, - значит, не мужчинам запрещено есть с женщинами, а именно женщинам с мужчинами. В этом ключе можно слегка скорректировать наблюдение Сергея Токарева об этой практике. «У многих народов обычай запрещает мужчинам и женщинам совместно принимать пищу. У полинезийцев это связано с их широкой системой табу, носящей сакральный характер; в этой системе запрещение мужчинам обедать вместе с женщинами было одним из самых строгих. Недаром гавайский король-реформатор Камеамеа II, решившийся упразднить старую религию (1819 г.), начал с того, что резко нарушил этот освящённый авторитетом богов запрет - вошёл к своим жёнам и стал вместе с ними есть» [99: 130]. В реальности Камеамеа II был долго подстрекаем собственной матерью и другими статусными женщинами, чтобы решиться на такой шаг: они просили его публично нарушить древнее табу, потому что сами не могли себе такого позволить [237]. В описанном жесте видно, что, как и у хадза, именно мужчина может позволить себе перешагнуть запрет, следовательно, это запрет больше для женщин, а для мужчин же скорее соображение престижного характера, не рекомендовавшее есть в кругу людей более низкого статуса. Игнорируя такое соображение, мужчина демонстрировал снисходительность. Сложно не увидеть, что эта практика совпадает с сакральной сутью мужского дома, бытовавшего у многих народов древности: место собрания мужчин было запретно для женщин, тогда как мужчины без труда могли входить в семейные хижины женщин, но тоже, желательно, на непродолжительное время. Данные практики, вероятно, сопряжены с повсеместными представлениями о женской нечистоте, угрожающей мужчине, о чём подробно будет рассказано во второй части книги. Здесь же стоит отметить, что представления о нечистоте не связаны лишь с менструацией или беременностью, как широко принято думать, - в действительности эти представления связаны с мыслью об общей и глубинной инаковости женщины, которая угрожает мужчине в случае взаимодействия. Исключение женщин из сферы священного у собирателей обусловлено в первую очередь представлениями о «низшей природе» женщины в целом, что и отражено в мифоритуальных комплексах, древность которых будет показана дальше.

Кроме всего упомянутого, более низкий статус женщин в разных обществах собирателей выражен в траурных обычаях и в похоронных обрядах: во многих культурах в случае смерти мужа женщине предписано держать более длительный траур, чем вдовцу, которому траур по поводу смерти жены может быть и вовсе не предписан. Похороны женщины также традиционно обставлены меньшей ритуальной атрибутикой, чем похороны мужчин, что снова обозначает их меньшую значимость. Археологические данные по захоронениям Южной Австралии [240] показывают, что в период 10 000-5000 лет назад уже наблюдалась дифференциация: большинство захоронений - это взрослые мужчины, причём некоторых из них (особенно пожилых) сопровождал и более богатый инвентарь. Позже, в период от 5000 лет назад до 1840 года н.э., картина меняется, и в захоронениях становятся представлены все возрастные и половые группы, а не только мужчины. То есть погребальные практики древних австралийцев будто бы игнорировали женщин, и чем дальше в прошлое – тем сильнее.

В приведённых выше примерах можно заметить один нюанс. Эксплуатация женского труда осуществляется главным образом в браке: сооружение хижины для мужа, таскание дров для приготовления ему еды и т.д. Уже само по себе это наводит на определённые вопросы. Сам брак каким-то образом создаёт условия для индивидуального подчинения отдельной женщины? Или же женское подчинение существует ещё до брака и свойственно всем женщинам как группе в целом, а в браке оно лишь проявляется в полной мере?

Скорее всего - второе.

3. БРАК – СИМПТОМ МУЖСКОГО ГОСПОДСТВА

Человеческий брак на фоне неупорядоченных половых отношений ближайших его родственников шимпанзе и бонобо выглядит загадкой. Самцы и самки последних никаких долгосрочных пар не образуют, а вот люди – да. Если закрыть глаза на откровенно спекулятивные гипотезы (типа гипотезы Лавджоя и ряда других), моногамия нашего вида по сей день не объяснена.

Человек, далёкий от антропологии, может удивиться, что наука в итоге так и не определилась с тем, как и зачем у людей когда-то возникли такие широко распространённые социальные явления, как брак, мужские инициации и многое другое, что будоражит исследовательский ум. Учёные однажды просто отказались это обсуждать. Все прекрасно знают, что у охотников-собирателей всего мира царит моногамия с небольшими вкраплениями многожёнства (среди статусных мужчин) [257], но искать причины этого в антропологии больше не принято. Теперь над разгадкой удивительных для приматов парных связей человека чаще ломают голову приматологи нежели антропологи [143]. О ситуации хорошо сказал Дэвид Грэбер: «Во многих отношениях антропология кажется дисциплиной, напуганной своим собственным потенциалом… Это единственная дисциплина, способная делать обобщения о человечестве в целом, поскольку является единственной дисциплиной, принимающей во внимание всё человечество и знакомой со всеми аномальными случаями. (Вы утверждаете, что все общества практикуют брак? Хм, это зависит от того, что вы понимаете под «браком». Например, среди найяр...)… В результате антропологи больше вообще не делают широких теоретических выводов - они передали эту работу европейским философам» [40: 82]. Ситуация действительно парадоксальная. Говорить о всеобщности чего-либо – на удивление сложное дело, поскольку всегда найдётся кто-то, способный привести редкое исключение (на что и указывает Грэбер, упоминая кастовую общину индийских найяров, практиковавших редкую форму гостевого брака, при которой муж не жил с женой, а лишь эпизодически её навещал). Так бы и человеческий вид никогда не назвать двуногим, потому что история наверняка знает какого-нибудь трёхногого индуса из Махараштры.

В связи с этим важно отметить, что в данной книге речь идёт о браке в первую очередь у охотников-собирателей: раз их способ существования был первейшим для человека, то корни многих социальных явлений надо искать именно в их культуре. В иных и более сложных обществах концепция брака могла неоднократно меняться, но исходная его форма, по главной мысли этой книги, была именно такой, какой она описана на примере собирателей. Брак возник именно таким. Поэтому грэберовский пример с найярами очень актуален.

После описанного выше неудивительно, что в антропологии до сих пор нет и общепринятого определения брака [277]. В популярных же лекциях часть учёных и вовсе склонна путать брак и сексуальные связи как таковые, что, конечно, далеко от истины и напускает ещё больше тумана. Поэтому, для ясности, в данной книге под браком подразумевается одна простая схема, характерная, как это будет показано дальше, для охотников-собирателей по всему свету: признанная группой принадлежность конкретной женщины (а иногда даже и нескольких) конкретному мужчине. Под принадлежностью подразумевается подотчётность и подконтрольность действий женщины её мужу, что автоматически накладывает на неё ряд ограничений, а мужа - наделяет рядом прав. Спектр таких ограничений и прав может варьировать от общества к обществу, но они в любом случае присутствуют: наиболее универсальными, пожалуй, остаются право мужа наказывать жену и её любовника за связь и, видимо, обязанность жены кормить мужа (но подробнее об этом – в финальной главе).

Широко известный в антропологии факт, что повсеместно базовой ячейкой общества была нуклеарная семья из мужа, жены и детей, к концу XX века просто повис в воздухе без объяснений, хотя всегда и был первым в списке потенциальных человеческих «универсалий» [282]. Фантазии о «групповом браке» были отвергнуты наукой ещё в первой половине того же века, а едва появившиеся в начале 2000-х утверждения, будто среди некоторых народов распространён феномен «разделённого отцовства», когда отцом ребёнка признавались сразу несколько мужчин, а сексуальная ревность отсутствовала, были оперативно опровергнуты [265]. Редкие попытки оспорить положение вещей и провозгласить существование в древности (или даже у современных охотников-собирателей) какие-либо иные формы семьи и брака непременно натыкаются на отрезвляющую критику [266]. Таким образом, представление о моногамной нуклеарной семье как универсальной для охотников-собирателей и примитивных садоводов в науке остаётся незыблемым - просто большинство учёных перестали задаваться вопросом о том, когда и почему возникла именно такая форма семьи и брака. И хоть настоящая книга и посвящена главным образом загадке возникновения мужского господства, дальше будет показано, что в действительности эта тема плотно связана и с темой брака – это две стороны одной медали: невозможно рассказать об одном, не упомянув о другом.

Среди наиболее обыденных объяснений брака можно назвать мнение, будто причина кроется в разделении труда, повышающем эффективность добычи пропитания. К этой мысли порой прибегают даже учёные, но реальность куда сложнее и при тщательном изучении откровенно противоречит этой идее, что в дальнейших разделах книги будет раскрыто подробнее.

Интересный вектор дискуссии о мужском господстве задал Клод Леви-Строс, в своей фундаментальной работе «Элементарные структуры родства» (1949) указавший, что брак повсеместно – это обмен женщинами. Во всех культурах мужчины каким-то образом получили право распоряжаться женщинами, передавая их друг другу в качестве жён, хозяек, матерей или рабынь. Если брать конкретно общества собирателей, то решение о замужестве девушки в значительной доле случаев принимали её отец, дядя или брат. Так у бушменов, пигмеев, австралийцев и у многих других. Причём широко распространённой оказалась компенсация за невесту: жених должен был либо дать взамен невесты свою сестру или племянницу, либо вручить за неё какие-то дары (выкуп невесты – brideprice, bridewealth), либо же отработать перед её родителями (brideservice) в течение какого-то срока (у земледельцев это работа на их земле, у собирателей – добыча для них дичи в течение нескольких месяцев или даже лет). Так что столь хорошо знакомое всем «У вас товар, у нас – купец» - это древнейшая традиция, а не что-то, возникшее лишь в обществе с производящей экономикой. Приобретение жены никогда не было безвозмездным, за неё нужно было что-то отдать.

У пигмеев Конго был обычай обмена сёстрами: мужчина, изъявивший желание жениться, должен был обещать брату невесты свою собственную сестру в качестве жены. Колин Тёрнбулл, проживший среди пигмеев некоторое время, описывал ярость пигмея, когда его сестра, вопреки традиции, отказалась выходить замуж за брата его будущей жены. Брат прилюдно избил сестру, почти даже убил. «Когда он закончил с Ямбабо, она представляла собой жалкое зрелище, поцарапанная и истекающая кровью, с заплывшим глазом. И всё же она отказалась выйти замуж» [294: 207]. Интересно, что смотревшие на это соплеменники одобряли поведение брата, а один даже сказал, что «возможно, ему следовало бить её сильнее, потому что некоторым девушкам нравится, когда их бьют». Этот маленький эпизод говорит о закреплённом в культуре механизме обмена сёстрами между мужчинами. Такая же картина характерна и для других регионов мира. У новогвинейских народов также, «вступая в брак, мужчины чаще всего обмениваются сёстрами. Когда молодой человек женится на девушке, то от него ждут, что он выдаст свою сестру за брата своей жены. Если он почему-либо не может этого сделать, ему приходится платить за невесту большой выкуп. Девушек всегда выдают замуж братья», писал этнограф [33]. Ну и конечно, для новогвинейских невест, как и для невест всего мира, характерно нежелание выходить замуж, сопровождаемое слезами и даже попытками бегства (почти всегда неудачными, потому что родня всё равно возвращает её мужу). Поэтому же у южноамериканских индейцев тукано «сестёр символизируют фекалии, потому что они должны быть потеряны, чтобы система работала» [199].

Но не всегда за женщину нужно было что-то давать, существовал и безвозмездный способ заключения брака: похищение невесты. Он тоже был распространён когда-то по всему миру - и у собирателей в первую очередь. Причём часто похищение было самым настоящим – против воли невесты и без сговора с её роднёй. Вообще, может показаться странным и даже курьёзным, но в этнографии давно установлено, что вооружённые стычки между разными группами собирателей по всей планете происходили главным образом из-за женщин. Не из-за еды, воды или других ресурсов, а именно из-за женщин: мужчины одной группы совершали набеги на другие группы, убивали всех мужчин и детей, а женщин уводили с собой, чтобы сделать своими жёнами. В последней главе книги причины такого положения вещей будут рассмотрены подробнее.

Обозначив, что брак – это всегда обмен женщинами, Леви-Строс не стал углубляться в объяснение этого феномена, но за него это сделали исследователи феминистского лагеря. Они отметили, что в мире нет ни одной культуры, где бы женщины властвовали над мужчинами и обменивались ими. Обмену всегда подлежат женщины. И обмениваются ими мужчины. «Если женщины - дары, то мужчины - партнёры по обмену», писала антрополог Гейл Рубин, анализируя труд Леви-Строса [90]. То есть это не мужское господство рождается и проявляется в браке, а сам брак стал результатом уже сложившегося мужского господства, пользуясь которым, мужчины обменивались родными женщинами и так заключали между собой союзы. Если конкретный мужчина господствует над конкретной женщиной лишь в браке, то этому должно было предшествовать господство всех мужчин над всеми женщинами как группой в общекультурном плане. Но как это сложилось?

Известно, что у ближайших к человеку приматов шимпанзе самки обычно покидают группу, в которой родились, и в поисках спариваний уходят в другие группы. Самцы этот процесс не контролируют. Человек же когда-то поставил эти женские перемещения между группами под мужской контроль. Несмотря на пестроту данных по приматам и вопреки популярному мнению, у обезьян нет чёткого господства самцов над самками: жизнь самцов и самок сильно похожа на существование двух параллельных групп, отдельные представители которых лишь периодически пересекаются. Отличительной особенностью группы самцов является борьба за статус, для чего устраиваются сложные политические игры, заключаются самые настоящие союзы, причём самки в этом процессе играют важную роль, потому что без их поддержки стать альфа-самцом затруднительно. Поэтому особи, претендующие на роль вожака, стараются заслужить расположение самок. Кроме этого, приматологам известны случаи, когда альфа-самец терял благосклонность самок, и тогда они агрессивно загоняли того на дерево, демонстрируя силу своей солидарности. Попытки господствовать над самками наблюдаются у многих видов обезьян, но в целом в отряде приматов отсутствует однозначная закономерность доминирования мужского пола над женским, и в группах складываются разнообразные варианты отношений. В связи с этим приматологи указывают на необходимость пересмотра предположения о «естественности» мужского доминирования [218] - властные отношения приматов не предопределены биологией. Особенно показателен в этом плане пример бонобо, у которых обычно даже самки доминируют над самцами: как показывают последние данные, это достигается тем, что самки образуют коалиции, направленные на урезонивание наиболее агрессивных самцов [285]. Соответственно, необходимость прибегать к объяснениям мужского господства из сферы биологии отсутствует.

Антропологи отметили ещё один аспект брачных отношений. Для типичной схемы характерно то, что мужчина обретает не только жену, но и союзников в лице её отца, дяди и братьев. То есть брак выступал способом налаживания политических союзов между мужчинами. Хотя это и важный момент, но вряд ли он был главным мотивом обзавестись женой, скорее просто существенным бонусом, ведь в случае реального похищения невесты (без сговора с родственниками), такой муж не только не обретал союзников, а даже наживал врагов.

Антрополог Менелаос Апостолоу [113] собрал данные по 190 обществам собирателей, чтобы понять широту распространения договорных браков – то есть когда брачного партнёра выбирают родители или другие близкие родственники, - и выявил, что такая организация брака является ведущей в 87% этих обществ. Причём в большинстве случаев решающий голос принадлежал именно мужчинам. Другие исследования отмечают, что в традиционных обществах женщины, не имевшие отцов, обычно рожали первенца позже, чем женщины, имевшие отцов. Это предполагает, что «отцы могут играть ключевую роль в организации браков для женщин» [262] или, проще говоря, отцы вынуждали дочерей выходить замуж поскорее.

Кроме очевидного, Апостолоу обратил внимание, что такая организация браков свидетельствует об отсутствии полового отбора в том виде, как его преподносят спекулятивные гипотезы социобиологов и эволюционных психологов, так как муж и жена здесь не выбирают друг друга прямо за какие-либо качества. Апостолоу отдельно подчеркнул: «Интересен тот факт, что такие черты, как физическая привлекательность, не учитываются родителями при оценке потенциальных родственников», что ещё раз говорит о большой умозрительности гипотез о роли генов в выборе партнёра. Впрочем, и без того нельзя было сказать, что биологизация брака, то есть взгляд на поиск партнёра как на способ решения каких-то биологических вопросов (секс, размножение, гены), является магистральным в антропологии: какая-то часть специалистов действительно считает этот фактор важным, но всё же значительную поддержку получает взгляд, что брак больше решает какие-то политические вопросы, выступает механизмом создания союзов между мужчинами; в крайнем случае кто-то считает, что брак решает хозяйственные вопросы, обусловленные половым разделением труда (хотя этот взгляд уже устарел). Этнография слишком богата данными, не укладывающимися в биологический подход к браку. Некоторые индейцы Северных равнин (манданы, хидатса, арапахо и др.) делились своими жёнами с сильными и статусными мужчинами, так как верили, что через сексуальную связь с женщиной могут перенимать силу друг друга; у многих других народов вовсе существовали праздники, во время которых дозволялся внебрачный секс с любым партнёром (в советской литературе – оргиастические праздники) – так было и у австралийцев, и у амазонских пираха. Порой встречаются сведения, как в том или ином обществе мужчина может отказаться от жены или обзавестись второй, если первая не может родить, но нюанс в том, что даже в этом случае работает интерпретация брака как механизма по созданию политических союзов между мужчинами. Дело в том, что имеющий детей мужчина является обладателем дочери, которую в будущем можно отдать другому мужчине в обмен на его поддержку, или обладателем сына, который сам однажды получит чью-то дочь и, следовательно, также вовлечёт отца в ширящуюся сеть политических связей. Широкая родственная сеть действительно важна для многих собирателей. «Назвать аборигена «сиротой», «безродным» - значило оскорбить его самым тяжким образом», пишет Ольга Артёмова об австралийцах [6: 317]. «Считалось, что у каждого человека в определённом возрасте должен быть некоторый минимум «собственных» родственников, чтобы он мог жить сравнительно благополучно». Кроме прочих трактовок такого положения, возможна и та, в которой большая родственная сеть выглядит реальной силой, устрашающим механизмом, повышающим статус человека. Конфликт с таким автоматически означал бы последующий риск отмщения со стороны его братьев, отца, дяди и других мужчин, с которыми абориген мог заключить союзы путём брака на их дочерях или выдавая за них своих собственных. В кулуарах одной конференции такая трактовка была охарактеризована фразой «У него брат боксёр», хорошо понятной каждому. Между прочим, такая трактовка заодно означает, что создание института брака в древности происходило в условиях высококонфликтного общества. Высказывалась и мысль, что ближайшие родственные человеку обезьяны потому патрилокальны – то есть самцы остаются в группе, где родились, а самки свободно уходят в другие группы, - потому что самцы разных групп весьма агрессивны друг к другу, и в случае перехода им грозит смерть. Это снова может говорить о древней конфликтности предков человека. Рассуждая о том, миролюбивые бонобо или агрессивные шимпанзе лучше отражают суть древнейших предков человека, теоретики человеческого насилия и иерархий Ричард Рэнгем и Кристофер Бём сходятся во мнении, что именно шимпанзе: последний общий предок всех трёх видов, скорее всего, был столь же агрессивным [92; 133].

Учёные использовали данные Апостолоу в сочетании с данными по митохондриальной ДНК многих собирателей, чтобы выявить древность практики договорных браков [304]: поскольку они оказались характерны для собирателей всех континентов, то практика эта зародилась либо до выхода первых сапиенсов из Африки, либо же сразу после этого – авторы дают осторожную датировку «не позднее 50 тысяч лет назад». При этом в исследовании возникает неопределённость относительно древнейшей африканской популяции сапиенсов, предковых для всего позднего человечества - были ли у них договорные браки или же браки по ухаживанию и личной симпатии, так как в выборке собирателей Африки отмечены обе формы брака. Авторы всё же взяли смелость заключить, что для древнейших людей (ещё до выхода из Африки) всё же были характерны именно договорные браки, а браки же по личной симпатии возникли у некоторых популяций позже – только несколько тысячелетий назад. Кроме этого, пигмеи мбути в исследовании были отнесены к обществам с браком по личной симпатии, что сомнительно, учитывая и приведённый выше пример принуждения к браку пигмейки её братом (который вряд ли был единичным). Известно, что пигмейские женщины часто переходили жить в соседние деревни земледельцев-негров и рожали детей в смешанных браках. В XX веке в негритянских деревнях пигмеек становилось всё больше, а у самих пигмеев их становилось всё меньше. Но как так сложилось? Дело в том, что соседи-негры просто скупали у пигмеев их женщин. Но кто же продавал неграм юных пигмеек, если не отцы, дяди или братья? Действительно, пигмейские отцы порой становились должниками деревенских негров и взамен обязались отдать им свою дочь – даже ещё нерождённую: «судьба девушки определяется заранее - ещё до её рождения или в раннем детстве», говорят антропологи [290]. Генетика показывает, что скрещивание пигмеев с соседями началось около 1000 лет назад, и при этом имело одну особенность: «оно происходило односторонним образом», пишет генетик Кинтана-Мурси. «Мужчины-земледельцы скрещивались с женщинами-пигмеями, но вот обратный случай – большая редкость!» [58]. Такой дисбаланс дополнительно свидетельствует в пользу продажи женщин мужчинами, в связи с чем пигмеев нельзя отнести к обществам с браком по личной симпатии.

Мемуары пигмейки бака по имени Пёли прямо рассказывают о выдаче замуж против воли в крайне юном возрасте. Женщина вспоминала: «Моя грудь сформировалась не тогда, когда я играла во дворе, а когда я уже была в супружеской постели... Я была ребёнком и ещё мочилась в постель!» [134: 41-46]. Однажды отце просто велел ей идти к мужу: «Теперь ты пойдёшь спать в супружеский дом. Теперь ты будешь спать у своего мужа. Я, твой отец, сказал». Но маленькая Пёли не могла двинуться с места. Тогда отец закричал: «Не приходи ко мне, а то я тебя побью!». За получение девочки в жёны муж отрабатывал перед её отцом, добывая для него дичь и мёд, а также одаривая некоторыми вещами. Антрополог Кевин Даффи за красивый нож выменял пигмейскую девушку у её отца, и на время пребывания в лагере та стала его «женой» [160: 103]. Похожее было и с антропологом Ханцем-Иоахимом Хайнцем, который в 1960-х несколько сезонов прожил с бушменами !ко. В присутствии своей скромной дочери отец объяснил, что готов дать её антропологу, пока тот гостит. Причём это было решением отца – мать девочки в это время собирала в буше еду [191: 34]. Во время этого разговора дочь неподвижно сидела рядом с отцом и молчала. Хайнц беззастенчиво отметил: «Она была слишком напугана». Гостю организовали отдельную хижину и оставили девочку с ним. Когда он пытался уложить её спать рядом с собой, она всё так же из страха ему подчинилась. Позже вернулась и мать девочки и она явно была против решения мужа. Но другие бушмены смогли её убедить. После Хайнц подробно и откровенно описал свою первую брачную ночь. Когда он попытался повернуть девочку, чтобы поцеловать, «она яростно сопротивлялась. Её губы были крепко сжаты». Затем он пишет ключевую фразу: «Теперь я отбросил мягкие уговоры и силой перевернул её на спину». Он отмечает, что она лежала неподвижно, «но яростно отворачивала голову, когда я пытался её поцеловать», после чего он всё же взял её силой. Она не издала ни звука (с. 43). И всё это с согласия родителей, но в первую очередь - с разрешения отца, как и следует из концепции «обмена женщинами». Мама девочки была недовольна. На следующий день Хайнцу объяснили, что он должен как-то одарить родителей девочки, что он и сделал. Впоследствии юная бушменка на несколько лет стала женой антрополога, но однажды прямо сказала ему, что в самом начале испытывала к нему только страх. «Только её страх, а в какой-то степени и приказ спать со мной помешали ей возразить», прямо писал Хайнц (с. 38). «Мне просто сказали спать с тобой», уточняла бушменка (с. 39).