Патриархат: истоки и древность

Павел Соболев

Патриархат: истоки и древность

ВВЕДЕНИЕ

Когда речь заходит о мужском господстве, люди делятся на три лагеря. В первом считают господство это столь древним, что истоки его надо искать в седом палеолите: в основном такие гипотезы опираются на древнюю охоту, которая сделала мужчину кормильцем, а женщину зависимой от него. Во втором лагере мужское господство считают довольно недавним явлением, связанным с переходом к производящей экономике где-то в неолите, то есть около 10 тысяч лет назад. В третьем же лагере никакого мужского господства просто не видят.

Исторически сложилось так, что на постсоветском пространстве господствует идея второго лагеря – что патриархат (краткий синоним мужского господства) зародился с переходом к земледелию и скотоводству, когда впервые в истории возникла частная собственность, подчинившая себе жизни людей, но в первую очередь - женщин. Популярность именно этой концепции связана с советским прошлым, когда марксистские идеи были положены в основу всего миропонимания, включая и взгляд на древнюю историю человека. Главным документом, формулировавшим причину мужского господства в производящей экономике, была работа Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства». По известным причинам эта идея в советской науке более полувека была безальтернативна, и потому неудивительно, что многомиллионное население стран бывшего СССР до сих пор знает её не только как самую убедительную, но и в принципе как единственную.

На Западе картина сложилась иная, куда разнообразнее. Гипотеза о рождении мужского господства только с переходом к производящей экономике здесь тоже была популярна, но при этом не была единственной и даже доминирующей, а потому научных дискуссий по теме было в избытке. Особенно они оживились в 1960-е, на волне феминистского движения, буквально ворвавшегося и в антропологию. Предложение сместить исследовательскую оптику и попытаться смотреть на историю не просто как на историю общества, но как на отдельные историю мужчин и историю женщин, принесла свои плоды. Феминистские антропологи ввели в науку новые факты из жизни современных собирателей - в первую очередь благодаря новому взгляду на уже хорошо известные явления. Это позволило увидеть дисбаланс власти между полами даже у народов с присваивающей экономикой, то есть с той самой, которая была у людей ещё в палеолите, что добавило аргументов сторонникам лагеря верящих в древность патриархата. Во всех обществах было отмечено, что женский труд занимает куда больше времени, чем мужской – женщины строили хижины, таскали воду, собирали хворост, готовили еду, делали одежду, смотрели за детьми и вдобавок ко всему занимались собирательством. В то же время мужчины в основном только охотились. Свободного времени у женщины было мало, тогда как мужчины охотились далеко не каждый день и легко могли себе позволить играть в игры или заниматься священными ритуалами, для чего много времени тратили на изготовление секретных масок и музыкальных инструментов. При этом, несмотря на то, что женщина производила основную часть необходимых для жизни работ, она ещё и повсеместно была вытеснена из сферы сакрального, за которую отвечали мужчины: когда они устраивали священнодействие, женщины в лучшем случае могли быть только зрителями, но чаще под запретом было и это, а если же женщины пытались дознаться секретов священных ритуалов, для них существовала реальная угроза убийства. Всё это никак не позволяло говорить о равенстве полов даже у собирателей.

С другой стороны, одновременно с усилением в антропологии феминистских идей в 1960-е научный мир открывал всё больше обществ собирателей, где о мужском господстве говорить было трудно, а вот о равенстве полов - вполне. Так обстояло с африканскими народами бушменов, хадза и пигмеев, а также с азиатскими палияр, аэта, батек и ещё позже – с южноамериканскими пираха. Это добавляло аргументов лагерю верящих в древнее равенство полов. Но находились авторы, полагающие, что быт названных народов никак нельзя считать древним: в разное время все они взаимодействовали со сложными обществами земледельцев, скотоводов или с европейскими колонизаторами, причём зачастую это были кровопролитные столкновения, порой приводившие к вытеснению этих народов с исконных территорий и даже к существенному сокращению их популяций. В таких условиях, если они длились века, сохранение старого уклада представляется маловероятным, и непременно менялись образ жизни, мифы, ритуалы и социальная организация в целом. Этот аргумент имел смысл, и примерно в то же время мировая антропология начала отказываться от термина «первобытные народы» применительно к современным охотникам-собирателям. Они никак уже не были «первобытными» или «древними» - это были новые народы.

В итоге во второй половине XX века на Западе было издано большое число работ по теме мужского господства, большинство из которых на постсоветском пространстве неизвестны до сих пор. Советская наука не спешила (да и просто не могла себе позволить) принять все вскрытые там факты во внутреннее пользование, а потому убеждение, что первопричиной мужского господства являлся переход к земледелию и скотоводству, по сей день царит на постсоветском пространстве и характерно не только для обывателя, но даже и для части научного мира. Популярные издания, журнальные статьи и интернет-форумы по-прежнему полны ссылок на работы Энгельса, Юрия Семёнова, Герды Лернер, Элеаноры Ликок и других авторов, утверждавших, будто мужское господство сложилось или сразу с переходом к земледелию и скотоводству или даже чуть позже - ко времени становления первых государств. И всё это притом, что науке давно известно, что никакого равенства полов не было даже у охотников-собирателей, описанных в XX веке, - просто первоначальные их описания были ошибочными, что и ввело в заблуждение не одно поколение исследователей. Тот же миф о древнем матриархате (главенстве женщин) наукой давно отвергнут, но это не мешает ему и сейчас здравствовать в представлениях широкого круга людей. Российские этнографы хоть и знали все тонкости вопроса, просто не удосужились доступно объяснить, что в советской науке было правдой, а что - нет. В 2000 году даже корифей советской этнографии Абрам Першиц, признал матриархат выдуманным периодом доисторического прошлого [49], но мало кто читает «Вестник Российской Академии Наук». А потому матриархат и другие мифы по-прежнему живы и овладевают умами новых поколений.

На Западе убеждённость в ключевой роли производящей экономики в развитии полового неравенства также свойственна главным образом марксистам и анархистам, но и в их рядах случаются прозрения. Яркий тому пример – недавняя замечательная работа французского антрополога-марксиста Кристофа Дарманже под названием «Первобытный коммунизм уже не тот» [163], в которой он сделал впечатляющую подборку фактов этнографии, показывающих, что мужское господство было характерно и почти для всех охотников-собирателей, а значит, Маркс, Энгельс и все последующие марксисты ошибались. Но подобные самообличения, как бы глубоки они ни были, почти наверняка обречены на забвение в море работ в привычной парадигме. Мифы живут долго.

Данная книга, «Патриархат: истоки и древность», призвана предоставить последние данные науки и основные гипотезы о происхождении мужского господства русскоязычному читателю. Какие бы схемы становления патриархата ни предлагали разные авторы, а культуры охотников-собирателей в них либо просто игнорируются, либо упоминаются лишь вскользь с непременным утверждением об их эгалитарности – то есть условного равенства полов. Это радикальная ошибка. Как будет показано дальше, одного лишь изучения культур охотников-собирателей всех континентов достаточно, чтобы показать глубочайшую древность мужского господства. Углублённое ознакомление с их повседневными практиками, а главное – с религиозными воззрениями - однозначно показывает второстепенную и подчинённую роль женщины. Также будет показано, что гендер как противопоставление мужского и женского начал, вопреки утверждениям некоторых исследователей, столь же древен, как и само человечество, и являлся, возможно, главнейшим способом восприятия мира. При этом в книге будут предложены новые взгляды на отдельные феномены культуры, а также новая гипотеза о древнейших истоках мужского господства, прежде никогда не высказывавшаяся.

ЧАСТЬ 1. Факты

В этом разделе будут представлены данные, хорошо известные большинству антропологов, но среди широкой аудитории должного распространения не получившие. В трёх следующих главах сжато описаны некоторые аспекты культур охотников-собирателей, включая их эгалитаризм и реальное положение женщин. Показано, какие загадки в антропологии ещё остаются, и какие гипотезы на их счёт имеются. Всё описанное станет фундаментом для выдвижения новой большой гипотезы, которая представлена во второй части книги - На подступах к новой гипотезе, - ради которой книга и была задумана.

1. УСМИРЁННЫЕ ОБЩЕСТВА

Популярный взгляд, будто охотники-собиратели, описанные в разных частях света, являют собой живой образец нашего «доисторического прошлого», в антропологии давно отвергнут. В действительности почти все эти народы имели длительную историю контактов как с европейскими колонизаторами, так и с вооружёнными силами других соседних обществ: бушмены столетиями воевали с пришлыми скотоводами-земледельцами банту, а потом и с европейцами; хадза воевали с масаи и с датога; африканские пигмеи натерпелись от бельгийских колонизаторов, а в ещё более раннем прошлом, возможно, и от других соседей; азиатские андаманцы и батек веками терпели набеги малайцев, отлавливавших их для продажи в рабство, а индийские палияр когда-то были вытеснены нагрянувшими скотоводами в горы. Можно ли, зная всё это, утверждать, что дошедшие до наших дней культуры названных народов веками оставались неизменными? Можно ли утверждать, что эти народы всегда были такими эгалитарными и кроткими, как их описывали этнографы XX века? Вероятно, это будет сложно.

«Усмирение» или «интимидация» (т.е. устрашение) – этими терминами в антропологии описывают итоги воздействия какой-либо могущественной силы на аборигенные народы. Для многих ныне известных миролюбием собирателей сохранились описания, как их внутренние враждебные стычки прекращались только с приходом колониальных европейский администраций. Насилие, как известно, является монополией государства, но для монополизации ему приходилось сделать некоторые шаги. У бушменов !кунг в зонах активного взаимодействия со скотоводами и колониальными властями число внутригрупповых убийств оказывалось ниже, чем в более изолированных районах, где бушмены были предоставлены сами себе [55: 35]. Это приводило учёных к мысли, что условное миролюбие бушменов второй половины XX века стало результатом относительно недавнего периода «покоя», установленного колониальной администрацией после 1935 года: этому предшествовали многие десятилетия кровавых контактов. Исследователи парагвайских охотников-собирателей аче подчёркивают, что уровень насильственных смертей у этого народа был очень высок – выше, чем у бушменов !кунг или даже у легендарных «свирепых» яномамо. Учёные предполагают, что это различие может быть обусловлено тем, что выборка аче - единственная из трёх, которая описывает группу до плотного контакта с внешним миром. Попросту говоря, в отличие от !кунг и яномамо аче не успели испытать достаточного вмешательства «государственного уровня, которое регулировало бы уровень насилия внутри общества» [213: 165]. В этом плане интересны аборигены Австралии, папуасы некоторых районов Новой Гвинеи и аборигены Огненной Земли: именно они были теми редкими народами, кому посчастливилось столкнуться с преобладающей силой (в лице европейцев) одними из последних. При этом, совпадение или нет, но именно эти народы славились межгрупповой воинственностью, а также ярким мужским господством над женщинами. Это может наталкивать на определённые мысли.

Анализ социальных отношений австралийского народа марту показывает, что контакт с западной цивилизацией (в лице христианских миссий и фермеров на фронтире) увеличил автономию женщин и даже привёл к возможности расторжения брака по их воле, что ещё в недавнем прошлом было просто немыслимо [326]. Аналогичное и с аборигенами Огненной Земли: если путешественники 1830-1880-х годов подробно описывали, как мужчины захватывали жён путём набегов на соседние группы, и браки по личной симпатии были исключением, то уже в 1920-х исследователи писали о совершенно ином тренде: «И юноша, и девушка имели полную свободу выйти замуж за избранника своего сердца» [196]. Здесь же можно упомянуть о тайных мужских ритуалах, в которых мужчины наряжались в духов и терроризировали женщин, порой даже убивая их (о чём подробно будет рассказано в соответствующей части книги): на рубеже XIX-XX веков такие ритуалы были описаны у охотников-собирателей по всей планете, но уже к середине XX века от них не осталось и следа – как и практики воинственных набегов с захватом женщин, в ходе контакта с западной цивилизацией эти жестокие ритуалы повсюду испарились.

Трудно сказать, судьба какого ныне эгалитарного народа сложилась наиболее трагично, но бушменов в XVIII-XIX веках могло быть уничтожено до 200-300 тысяч человек, и расправы над ними со стороны белых поселенцев были обычным делом даже в начале XX века. Бушменов отстреливали для продажи их скелетов американским музеям, но чаще всего – за их угрозу скотоводческим фермам. На бушменов устраивали облавы с собаками, сжигали заросли вместе со спрятавшимися людьми, травили и без того редкие в пустыне источники воды, что обрекало бушменов на смерть. Сейчас сложно представить, что в XVIII-XIX веках в противостоянии колонистам бушмены формировали крупные воинственные группы численностью до тысячи человек. «Их возглавлял, порой безжалостно, военный вождь, проводивший партизанские рейды… Иногда они были на лошадях и вооружены не только охотничьими луками, но и огнестрельным оружием, отнятым у поселенцев» [192: 149].

Но и до столкновения с европейцами бушмены враждовали с народами скотоводов и земледельцев, пришедшими в эти края 1,5-2 тысячи лет назад. Было ли при этом бушменам дело до сохранения своих древних укладов? К середине XX века осталось лишь около 10% от всей популяции. Народ был почти уничтожен и загнан в угол, следовательно, полагать, что на протяжении всей своей истории, тысячелетиями, он жил именно так, как зафиксировали этнографы XX века, кажется неаккуратным предположением. Не могли ли длительные кровопролитные столкновения с пришельцами разрушить давнюю культуру бушменов, сохранив от неё лишь осколки?

Для антропологов не секрет, что на протяжении всего XIX и даже в начале XX века, разные путешественники описывали бушменов высоко воинственным и кровожадным народом – даже по отношению друг к другу. «Смертельная вражда и убийства - повседневное явление между различными племенами» бушменов, на рубеже веков писал австриец и добавлял, что представители одной группы убивали любого представителя другой, «между ними постоянно происходят пограничные стычки», что порой «вело к уничтожению целых групп». Но у поздних авторов это неизменно вызывало вопросы, так как плохо вязалось с образом бушмена, описанном с 1950-х годов: бушмены тогда воспринимались как в целом мирные, избегавшие насилия и даже имевшие относительное равенство полов. Но у более ранних авторов был неумолимо иной взгляд.

В далёком 1916 году свидетелем умопомрачительной межгрупповой резни у бушменов !кунг стал немецкий колонист. По его словам, в ссоре из-за добытой дичи один бушмен убил другого, после чего на рассвете лагерь обидчика был атакован отрядом вооружённой родни и друзей погибшего. С яростными криками нападавшие стрелами, копьями и дубинками без разбора убивали мужчин, женщин и детей. Одна женщина с младенцем почти спаслась, но стрела вонзилась ей в бок, и та бросила ребёнка; преследователи со «звериным воем» разбили ему череп, а затем убили и мать. В конце нападавшие сожгли все хижины и оставили тела жертв на съедение гиенам. Это описание никак не вязалось с образом «безобидных людей», активно популяризированным с конца 1950 годов, и среди антропологов развязалась дискуссия, насколько реальным мог быть приведённый инцидент: одна часть исследователей принимала его за подтверждение агрессивного поведения !кунг в прошлом, а другая с различными оговорками ставила под сомнение [193]. Между тем интересно, что ещё в начале 1850-х легендарный миссионер Давид Ливингстон встретил старого бушмена, в приватной беседе признавшегося, как в былые годы (то есть ещё ближе к началу XIX века) участвовал в набеге на группу «мятежных бушменов», среди которых убил пятерых: «Двое, - сказал он, загибая пальцы, - были женщинами, один мужчиной, а двое другие - молодняком». При этом старик, очевидно, ничуть не сожалел о случившимся и даже бравировал: «я был очень ловким малым» [243: 159].

Некоторые антропологи пытались объяснить эти старые описания кровожадности бушменов тем, что то было лишь временным их «очерствлением» под действием насилия со стороны соседних племён скотоводов и европейских колонизаторов. Между тем другой путешественник всего через пару лет после Ливингстона отметил, что «среди бушменов женщина слишком часто становится злейшей причиной войны» [115: 143]. То есть речь о том, что в середине XIX для бушменов были характерны стычки из-за женщин и, вероятно, имели место межгрупповые набеги с целью захвата жён – практика, характерная для охотников-собирателей по всему миру до прихода любых колонизаторов (как увидим дальше, даже в 1950-х бушмены помнили, что прежде брали жён силой).

Поэтому, когда сторонники «мирного» взгляда на культуру бушменов пишут, что к середине XX века после прекращения всех потрясений те будто бы «вернулись» к эгалитарным и мирным формам жизни, важно понимать, что никаких оснований для уверенности в этом нет. С таким же успехом бушмены могли не «вернуться» к этому состоянию, а оказаться в нём впервые. Нюанс в том, что просто не существует описания бушменов до колонизации, в состоянии «исходного покоя» - описания начались именно при колонизации, а значит, сразу в условиях, когда на бушменов была объявлена фактическая охота. Соответственно, просто не было периода, кроме как с середины XX века, когда бы бушмены жили без стычек с внешним миром. И именно это даёт основание сторонникам «воинственного» взгляда на культуру бушменов утверждать, что как раз потрясения минувших столетий «усмирили» их, изменили их пыл и традиции. Но и это не бесповоротно. Когда уже в 1960-е исследователь пытался узнать, почему в выяснении отношений друг с другом бушмены используют те же отравленные стрелы, что и на охоте, а не стрелы без яда (чтобы снизить риск убийства), один из бушменов дал простой ответ: «Мы стреляем отравленными стрелами, потому что у нас горячие сердца, и нам очень хочется кого-нибудь убить» [238: 125].

Скептики исконного миролюбия бушменов высказали ряд любопытных соображений в пользу обратного [217]. К примеру, языковое разнообразие бушменов – крайне высокое, и группы, разделённые буквально несколькими десятками километров нередко не понимают языка друг друга. Лингвисты действительно признают, что даже языки северных и южных бушменов трудно уверенно объединить в одну семью, настолько они различны [97: 475]. И это может косвенно свидетельствовать, что с давних времён для бушменов была характерна крайняя групповая территориальность, вероятно, сопровождавшаяся враждой. Ведь аналогичная картина известна по Австралии и Новой Гвинее, аборигены которых славились своей воинственностью. В обоих регионах на в целом небольшие популяции приходилось невероятное множество языков: в Австралии на момент контакта существовало до 300 языков, а Новая Гвинея так и вовсе рекордсмен – из примерно 7000 языков всего мира только на этот остров приходилось до 1000; порой папуасы соседних деревень говорили на совершенно разных языках. И да, они были воинственны друг к другу. У бушменов XX века было записано до 30 языков, а некогда их, вероятно, было и больше (как и самих бушменов) – и скептиками исконного миролюбия бушменов это расценивается как плохой знак для оптимистов. В пользу этого говорит и то, что самоназвание одной из групп бушменов !кунг «дзу/хоанси» означает «хорошие люди». При этом остальных !кунг за пределами своего района они называли «дзу/доле» - то есть «плохие» или «чужие» люди [55: 18]. Здесь уместно задуматься над фактом, что в действительности самоназвания многих собирателей планеты зачастую означали «настоящие люди», «хорошие» и т.п. - не означало ли это, что своих соседей они таковыми не считали?

Как ещё разрешить спор о том, являлись ли бушмены XX века наглядным свидетельством их образа жизни и в древности, до какой-либо колонизации или экспансии скотоводческих народов? Конечно же, единственным источником сведений о доисторических бушменах оказываются археология и палеоантропология. И обе науки не оставляют надежд для оптимистов. Исследование древних останков Южной Африки выявило явные следы насилия и убийств [258]. Около 2200 лет назад два наконечника стрел застряли в позвоночнике женщины. Согласно реконструкции, она лежала ничком на земле, когда кто-то пустил стрелы ей в спину. Раны не зажили, значит, за ними последовала смерть. Описаны также останки женщины и девочки 13–16 лет со сквозными и резаными повреждениями черепов; в другом месте скелет женщины, вероятно, сражённой стрелой в шею. Известны останки со вдавленными переломами черепа, нанесённые тупым или заострённым предметом. В некоторых случаях жертвы выжили (переломы зажили), в других - погибли. В то время как этнография бушменов XX века описывала в основном насилие между мужчинами, у древних находок следы насилия характерны как для мужчин, так и для женщин и даже для детей – то есть картина не совпадает с современной. На основании этого палеопатологи заключают, что межличностное насилие у древних бушменов было регулярным явлением, а их образ как «безобидного народа» неточен.

Археология показывает, что картина жизненного уклада современных бушменов в действительности не была характерной для большей части Южной Африки последних тысячелетий. Находки не выявляют всеобщего однообразия, а наоборот – богатое разнообразие укладов древних бушменов. Среди специалистов уже устоялся взгляд, что некоторые группы бушменов в доисторические времена жили вполне оседло, без каких-либо регулярных миграций, характерных для бушменов XX века. То, что отдельные древние популяции десятилетиями жили на одном месте, подтверждается большими скоплениями многометровых раковинных куч на побережьях и изотопным анализом костей. Примерно 4-3 тысячи лет назад благодаря обилию морских пищевых ресурсов для прибрежных районов была характерна высокая плотность бушменских поселений. Анализ питания по костным останкам говорит не только об оседлости, но и снова о высокой территориальности доисторических бушменов: соседние группы (разделённые всего 14 километрами) могли почти не взаимодействовать друг с другом и иметь крайне различные рационы, даже если между ними не было значимых природных барьеров [293]. Это может говорить о враждебности соседних популяций, учитывая, что обе группы размещались неподалёку от грандиозного лежбища морских котиков, но которые присутствовали в рационе только одной группы, вероятно, монополизировавшей доступ к лежбищу.

Современным бушменам часто приписывают выраженное равенство полов (хотя этот тезис в последние десятилетия активно оспаривается, о чём ещё будет рассказано), но палеоантропология показывает, что не всё так просто. Изотопный анализ костей доисторических бушменов показал, что пока в одних группах мужчины и женщины питались одинаково, в других группах разница была существенной - женщины питались куда хуже [294]. Мужчины там получали больше белка морских животных, а женщины - больше «непрестижной» растительной пищи. Это сильно сказывалось и на состоянии зубов, у женщин изношенных сильнее и чаще страдавших от кариеса. Всё это ставит под сомнение распространённое представление о том, что охотники-собиратели всегда делились пищей поровну.

Но кроме плохого питания в той же популяции женщины чаще становились и жертвами убийств: женских и детских останков со следами насильственной смерти здесь обнаружено больше, чем мужских. В связи с этим учёные делают вывод о вероятном «установлении неэгалитарных социальных структур» в регионе той поры [273]. Отсюда и предположение, что относительное социальное равенство полов, зафиксированное у бушменов в историческое время, может быть сравнительно недавним явлением, а не исконным их свойством. Примечательно, что ситуация с неравенством в питании этой популяции изменилась лишь около 2 тысяч лет назад, когда в регионе появились первые признаки скотоводства, только тогда рацион мужчин и женщин сблизился: в сторону женского, то есть плохого - с преобладанием растительной пищи. И это снова выдвигает на передний план гипотезу исторического «усмирения» бушменов.