Патриархат: истоки и древность

Современная бушменология преимущественно строится на этнографии северных групп– главным образом бушменов !кунг. Но археологами была высказана мысль, что бушменов XX века никак нельзя использовать иллюстрацией для некоего всеобщего образа жизни древних бушменов. На деле современные бушмены - лишь сохранившаяся маленькая группка от большого разнообразия всех бушменских популяций прошлого, затем прошедшая и свой собственный путь. В пользу этого говорит и генетика: северные группы бушменов (куда входят и !кунг), вероятно, разошлись с южными группами аж 25-43 тысячи лет назад [298] и затем мало взаимодействовали. Это подтверждает ту самую радикальную раздробленность бушменских популяций древности, что отразилось и в языках. При этом исследование 2025 года показало, что генетически доисторические бушмены отличались от современных северных групп очень сильно. Учёные прямо пишут, что они отличались примерно, «как современные финны и китайцы» [221]. На основании этого исследователи приходят к выводу, что с глубокой древности бушменские популяции действительно были значительно изолированы друг от друга, но не расстояниями, а именно фрагментацией: то была настоящая мозаика популяций со своими особенностями каждая. Это лишний раз доказывает, почему нельзя использовать современных !кунг в качестве «эталона» обобщённых древних бушменов: !кунг несут и около 11% восточноафриканской примеси и собственную глубокую историю, отличную от других групп бушменов, включая древнейшие популяции.

Конечно, такая картина лишает оптимизма взгляд на доисторическое прошлое, но всё же крайне важно придерживаться всех установленных фактов, а не только данных XX века. Всё описанное подводит к двум мыслям: 1) жизненный уклад современных бушменов не обязательно является древним, 2) а если и древний, то не обязательно был свойственен даже для сколь-нибудь значимой части бушменов древности. Поэтому сейчас можно с уверенностью говорить, что желание некоторых людей видеть в современных «эгалитарных» бушменах некое исконное общество цепляется даже не за соломинку, а за воздух.

Пигмеи центральной Африки – другой народ собирателей, считающихся эгалитарными. Но и они веками взаимодействовали с пришлыми земледельцами-неграми, с которыми позже не только установили обмен добываемой дичи на продукты земледелия, но и стали скрещиваться – в некоторых популяциях пигмеев примесь соседей достигает 50%. В науке давно идёт спор, можно ли считать пигмеев вассалами соседей-земледельцев, или же это просто пример взаимовыгодного сотрудничества. Тот факт, что для негроидных соседей в языках пигмеев сохраняются оскорбительные названия, тоже может о чём-то говорить. В XX веке большинство групп пигмеев уже в значительной степени говорили на суданских языках и языках банту. Большой удар пигмеи получили на рубеже XIX-XX веков при бельгийском господстве, когда их тысячами угоняли на сбор каучука, а детей отправляли в зоопарки Европы. Солдаты колониальных властей не щадили маленький народ, и сколько всего пигмеев было уничтожено за время бельгийского господства, никто не знает.

Если современная этнография описывает разнообразные группы африканских пигмеев относительно миролюбивыми, то в более ранних свидетельствах они представали совсем иначе. Арабский торговец, в 1870-е достигший Заира, упоминал «землю карликов», показавших себя очень воинственными. Его караван был «очень яростно встречен злобными маленькими демонами, которые выскакивали из земли, как грибы, и осыпали путешественников отравленными стрелами, причиняя им бесконечные потери. Только тридцать человек смогли спастись, сохранив жизнь» [169: 21]. Скотоводы Уганды, пришедшие в регион ещё в XV веке, сохранили сказания о том, как века назад пересекали земли карликов, обладавших «большой свирепостью и хитростью» и слывших искусными охотниками на слонов. Эти карлики приходили в особую ярость при упоминании их маленького роста и нападали на любого, кто даже косвенно укажет на это. Отдельно интересно, что аналогичные сказания сохранились и в соседних с Угандой регионах [310: 23].

Народ хадза́ Восточной Африки, который наука «открыла» одним из последних, возможно, избежал ранних контактов с европейцами, но точно веками контактировал с соседними земледельцами и скотоводами, причём с последними (особенно с воинственными масаи) контакты были настолько кровопролитными, что, по данным генетики, в конце XIX века популяция хадза даже прошла через «бутылочное горлышко», то есть значительное сокращение численности. Предания хадза сохранили память о тех событиях: «У нас было очень много людей, и наши владения простирались от Усукумских гор до склонов Ольдеани. И вот однажды к нам явились масаи. Они пришли сверху, с полуночных гор Тсаузаго. Неподалеку от Эяси масаи столкнулись с хадзапи и почти всех их уничтожили» [63: 73]. Во второй половине XX века исследователи описывали культуру хадза как эгалитарную: мужчины и женщины были равны, вождей не было. Но, как будет показано дальше, эта картина была сильно преувеличенной, что антропологи позже начали признавать. Достаточно лишь углубиться в предания самих хадза, чтобы понять, что в былые времена они были заметно другими. В 1930-е рассказы этого народа собрал Людвиг Коль-Ларсен, и из них следовало, что раньше хадза воевали не только с соседними скотоводами, но и друг с другом, причём делали это с энтузиазмом.

«С давних пор отдельные орды хадзапи воюют между собой. Так, орда, что живёт здесь, в Манголе, идёт к орде, живущей в другой стороне, в Лубиро, по приходе на место люди выбирают какого-нибудь мужчину. Он подходит к жителям Лубиро и говорит:

- Мы пришли победить вас!

Кто-нибудь из лубирцев отвечает:

- Ну что ж! Раз вы пришли, мы охотно сразимся с вами».

Предания рассказывают, как хадза убивали женщин друг друга, а также то, что некогда были мужчины, которых народ наделял ролью вождей: «Ты должен быть первым среди нас!» ликовали хадза в преданиях, одаривая нового предводителя перьями страуса. О культурном герое по имени Индайя говорили: «это он был нашим первым вождём». И да, хадза, как и охотники-собиратели по всему миру, враждовали из-за женщин [63: 135].

В русскоязычной науке о хадза писала главным образом Марина Бутовская, и в ранних её статьях народ этот представал именно как эгалитарный. Лишь в более поздних работах учёная признавала: «сегодня следует пересмотреть конвенциальные представления об обществах бродячих охотников-собирателей как об обществах в высшей степени эгалитарных и не проявляющих интереса к богатству» [31], а уже в 2013 году открыто использовала термин «лидеры» применительно к обществу хадза, отмечая, что лидерство в некоторых случаях подчёркивается обладанием несколькими жёнами, а также то, что, вопреки стереотипу, лидеры порой всё же могут принимать решения за всех членов группы или устанавливать определённые правила поведения в рамках своей группы [32: 122].

Южноиндийские собиратели палияр (палиян), славящиеся своим миролюбием и равенством полов, также давно говорят на тамильском языке – языке своих соседей-земледельцев. Археология показывает, что около 3 тысяч лет назад пришлые народы стали теснить палияр из исконных мест в непривычные им горы [297], что почти наверняка означает конфликты в древности. К тому же, как отмечают антропологи, у палияр удивительным образом отсутствовали инициации и деление на половозрастные группы, что является общей чертой почти всех человеческих обществ, и это также можно расценивать как утрату народом своей исконной культуры.

Другой эгалитарный народ Азии - филиппинские аэта (агта), миролюбие которых и равенство полов часто упоминаются. Важным оказалось, что аэта не жили изолированно или независимо от соседских народов, как считалось в науке до 1980-х. Поздние исследования установили, что аэта плотно взаимодействовали с земледельческими народами не просто веками, но и тысячелетиями: более 5 тысяч лет назад Филиппины стали заселять австронезийские народы, что в итоге привело к тому, что современные аэта также говорят на их языках и имеют от 10 до 30% примеси их генов, что указывает на экстремальную плотность контактов. Считается, что уже около 3 тысяч лет назад аэта отошли от своего чисто охотничье-собирательского образа жизни и перешли на симбиотическую связь с новыми соседями, наладив с ними обмен. Мало того, испанские хронисты середины XVIII века описывали, что некоторые аэта даже сами занимались земледелием [207: 216]. Но самое интересное, что жители окрестных городов очень боялись аэта: испанские записи полны упоминаний о том, что аэта не были тихонями, а воевали с горожанами, угрожали им и убивали (с. 202-207). Разные записи гласили: «они, несомненно, убийцы, которые беспокоят всю округу», «бедные жители Касигурана, угнетённые и напуганные этими дикарями или исчадиями ада... [Убийства], это бесконечная история...». Местные филиппинцы так боялись аэта, что даже всегда ходили «с щитами, копьями и стрелами, куда бы они ни пошли». Таким образом, картина умиротворённого народа, описанная в последние полтора века, могла быть очень далёкой от реальности былых столетий.

Малазийские батек (подгруппа семангов) – ещё один ныне эгалитарный народ охотников-собирателей. Веками малайцы охотились на них для продажи в рабство. Это было подробно описано авторами XIX века, в том числе и Миклухо-Маклаем. Женщин и детей брали в плен, а мужчин убивали. Со временем батек подключились к ловле друг друга: они охотились на своих соплеменников, чтобы затем обменять у малайцев на пустяковые товары. Случались набеги и со стороны соседних сиамцев, которые также стремились взять батек в рабство, порой выставляя на ярмарках как развлечение (батек, как и все семанги, были маленького роста, их даже называют пигмеями Юго-Восточной Азии). В 1924 году старый батек вспоминал далёкое нападение сиамцев, гнавших батек перед собой, «как диких животных, и уводивших их детей» [171]. При этом характерно, что раньше батек пользовались луками, но на протяжении XX века по какой-то причине от них отказались - возможно, именно регулярное насилие со стороны соседних народов привело к изменению культуры. Одно из первых упоминаний о порабощённых семангах, среди которых могли быть батек, относится аж к 724 году н.э., когда малайская империя Шривиджая среди прочей дани передала Китайскому двору и «двух рабов-пигмеев», племена которых обитали на юге. Зная, что отлов и угнетение батек происходили на протяжении минимум 1200 лет, можно ли полагать, что они сохранили свою исконную культуру?

Аборигенов Андаманских островов авторы рубежа XIX-XX веков описывали исключительно эгалитарными. Но знакомство этого народа с западной цивилизацией случилось на 100 лет раньше - в 1789 году, когда Британия завладела Индией и протянула руки к ближайшим островам. Столкновения бывали кровопролитными. Если в начале контакта численность народа оценивалась в 3500-5000 человек, то позже их оставалось всего 700. Считается, что андаманцы прожили в изоляции 30 или даже 50 тысяч лет, но это не совсем так. Историкам известны записи разных эпох, свидетельствующие о том, что об андаманцах знали, а значит, контакты случались [96]. При этом репутация аборигенов была не самой лучшей. Ещё во II веке географ Клавдий Птолемей нанёс Андаманы на карты и назвал Островами каннибалов. В этом же контексте аборигенов упоминали позже китайские, арабские и итальянские путешественники. Даже в 1625 году купец Чезаре Федериче говорил о дикарях, поедающих друг друга и всех случайных жертв кораблекрушений. Представляли ли андаманцы действительно такую опасность, или это просто вымыслы, никто уже не скажет, но что андаманцы действительно убивали жертв кораблекрушений, свидетельствовали записи XIX века. До контакта с британцами на андаманцев веками совершали набеги всё те же малайские работорговцы – добирались до островов и захватывали аборигенов для продажи. Первые подробные описания народа оставил Эдвард Гораций Мэн в 1883 году, а основательное же изучение народа антропологом Рэдклифф-Брауном состоялось вовсе в 1906 году. Но и к этому времени, возможно, произошли какие-то изменения культуры аборигенов: если Мэн писал о наличии вождей и при этом указывал, что «женщины не могут быть вождями», то Рэдклифф-Браун 20 лет спустя утверждал, что «дела общины регулируются исключительно старшими мужчинами и женщинами». То же самое оба писали о местных шаманах: первый, что ими могут быть только мужчины, а второй позже, что и женщины тоже, хоть и редко. Сейчас уже нельзя установить, были ли эти расхождения следствием реальных перемен культуры за 20 лет или же лишь неточностями описания одного из авторов, так как других столь подробных и ранних описаний быта андаманцев просто нет. Что характерно, Рэдклифф-Браун хоть и писал о редкости кровавых стычек между самими аборигенами, но всё же признавал, что это было скорее заслугой колониальных властей, а в прошлом таких конфликтов было больше (аборигены приносили домой отрезанные конечности врагов и с восторгом показывали жёнам). Для наглядности Рэдклифф-Браун приводил в пример случай, когда власти повесили андаманца за убийство, после чего среди аборигенов Большого Андамана «не было ни одного случая убийства, что, возможно, отчасти объясняется наказанием, которое теперь грозит им со стороны правительства, но другая причина, вероятно, заключается в разрушении старой социальной организации, которое в этом отношении скорее улучшило их моральные качества, чем наоборот» [279: 49].

Амазонские индейцы пираха, наделавшие шума необычной структурой их языка, привлекают внимание и равноправными отношениями: у них не только нет вождей и мужчины не господствуют над женщинами, но даже и взрослые никак особо не доминируют над детьми. Жизнь пираха выглядит идиллией, где даже малейшее применение физической силы немыслимо. Но выводы о древности такого уклада сомнительны, ведь ещё 300 лет назад пираха сталкивались с португальцами, а историю их возможных конфликтов с другими народами индейцев мы не знаем. Дэниел Эверетт указывает, что, по некоторым языковым данным, пираха могут быть пришлыми в этих местах [111: 48], около 500 лет назад перебравшись из Перу, – одно это уже может говорить о бегстве от испанского завоевания. При этом один из пираха рассказывал: «Отец мне говорил: он видел, как его отец убивал других индейцев. Но сейчас мы так не поступаем. Это плохо» (с. 115). То есть вероятна просто смена всей культурной парадигмы, случившаяся однажды (возможно, и не так давно). Отсутствие у пираха какой-либо религии и даже мифологии также свидетельствует об утрате исконной культуры. Под действием каких обстоятельств это случилось, можно гадать, но противостояние с испанцами, затем с португальцами или с соседними народами в этой роли вполне допустимо. С другой стороны, называть современных пираха мирными и эгалитарными, будет неосторожным. Эверетт пишет, что у них всё же «случаются вспышки агрессии, от умеренных до очень жестоких», и добавляет, что его жена «была свидетельницей, как почти все мужчины в селении по очереди изнасиловали молодую незамужнюю девушку» (с. 98). Интересны и описания Эвереттом мужчин пираха, напившихся допьяна: однажды они, несмотря на долгое знакомство, пытались убить его и всю его семью, и очень много дрались между собой, заливая кровью округу. Один из таких случаев описан так: «Через пару часов я стал слышать смех, а затем вопли и похвальбу, какие они храбрые и сильные; один даже сказал кому-то: «Я тебе надеру задницу». Это были обычные пьяные разговоры, как в любой другой стране мира. Мой отец, ковбой и гуляка, когда напивался, вёл себя практически так же, как индейцы пираха» (с. 84). Когда мужчины напивались, женщины с детьми покидали селение, вероятно, расценивая первых как угрозу. И женщины же потом просили миссионеров препятствовать мужчинам в получении алкоголя от заезжих торговцев.

Интересно, что и упомянутые выше южноиндийские палияр старались избегать алкоголя, так как он делал их буйными. Всё это указывает, что тихое и эгалитарное поведение аборигенов таких обществ обусловлено именно специфическими культурными установками, действие которых под влиянием алкоголя нарушается, высвобождая какие-то глубинные установки. Это подтверждают и филиппинские аэта, в 1970-е получившие доступ к алкоголю: уровень внутригрупповых убийств вырос кратно, так как существовавшая прежде система сглаживания конфликтов путём осуждения или подшучивания просто перестала работать [190]. Разумеется, главным агрессором стали мужчины – именно они в пьяном гневе убивали соседей и даже близких родственников. Как только мужчины доставали выпивку, их жёны сразу же незаметно прятали луки и стрелы, так как на горьком опыте знали, что алкоголь превращает мужчин в убийц.

Как столкновение с могущественным врагом и последующее ему подчинение меняют нравы народа, можно проследить на примере обширной группы южных эскимосов Аляски, с которыми русские мореходы вошли в контакт во второй половине XVIII века. Узнав о богатстве края пушниной, купцы и казаки, да и сама царская казна решили взять промысел под свой контроль, а местное население заставить работать на себя. Десятилетиями эскимосы оказывали яростное сопротивление, а русские мореходы оставляли записи об их буйном нраве, мстительности и жестокости. Сохранилась речь мужчин острова Кадьяк (конягов), несмотря на большие потери, отказавшихся подчиниться русским: «Коняги люди воинственные и сердца у них долгие (злопамятные); а вас мы считаем хуже баб; как мы можем быть согласны с такими людьми и даже покориться им, когда нас боятся все соседи и нам послушны... а потому иметь дружбу с русскими способа нет и надобности не предвидится» [41]. Только в 1784-м благодаря большому военному превосходству русских аборигенов удалось подчинить. На протяжение всего периода ранних контактов с эскимосами моряки и купцы описывали их как крайне воинственный народ, который также промышлял нападениями друг на друга. Но картина изменилась меньше чем за 30 следующих лет. Уже ближе к 1820-м путешественники начали писать о южных эскимосах как о людях очень кроткого нрава: от былой воинственности не осталось и следа. В 1830-е Фердинанд фон Врангель, писал о местных: «Народ сей так запуган, что стоило немалого терпения развязать им языки, чтобы объяснили мне свои нужды», а запись морского офицера уже в 1863 году сообщала: «По характеру они чрезвычайно смирны, покорны и добры; терпеливы в перенесении всяких лишений, некорыстолюбивы; но обидчивы, хотя и стараются это скрывать». Сходный эффект произвело завоевание европейцами континентальной части Северной Америки, когда пару столетий спустя индейцы, прежде слывшие крайне воинственными и жившие за счёт набегов на соседей, стали образцом смирения.

Мифическая связь экономики и равенства

Современные антропологи констатируют: «о том, что социальное равенство не было имманентно присуще древнейшим человеческим сообществам, к концу второго десятилетия XXI в. антропологи, этологи, археологи и этнологи вроде бы договорились» [7]. Но это известно лишь специалистам.

Уже в 1980-90-е в науке закрепилось представление о «сложных» охотниках-собирателях - таких культурах с присваивающей экономикой, которые благодаря обилию какого-либо продукта (чаще всего – морского; но не обязательно) могли создавать крупные оседлые поселения с иерархичным устройством [287; 292]. Популярной иллюстрацией «сложных» охотников-собирателей обычно выступают квакиутли Северной Америки: живя в основном за счёт рыбной ловли, они формировали сложные иерархичные кланы, имели знать, рабов, возводили впечатляющие общественные дома, роскошные тотемные столбы, окаймлённые сложной резьбой, и, конечно, регулярно друг с другом воевали. Важным элементом этой культуры был знаменитый потлач – состязательный пир, на котором вожди демонстративно раздавали богатства или уничтожали их, чтобы показать свое превосходство. Такой же уклад был присущ ещё некоторым группам индейцев Северо-Западного побережья США: тлинкитам, хайда, цимшан и другим. Но эти общества не были единственными «сложными» охотниками-собирателями. Таких культур на самом деле когда-то было много и существовали они по всему миру. Например, айны, или так называемая культура Дзёмон, возникшая в Японии около 15 тысяч лет назад. Они освоили передовую обработку камня и дерева, а также одними из первых на планете открыли керамику - около 12–14 тысяч лет назад. До всякого земледелия. Возможно, керамическая посуда использовалась для сакральных подношений божествам или знати.

К данному моменту исторические и археологические свидетельства обществ «сложных» охотников-собирателей известны на всех континентах (кроме Антарктиды), и для специалистов явление уже не является чем-то удивительным. Антрополог Брайан Хейден в масштабной книге «Власть пиров» попытался составить карту мира с обозначением всех известных сейчас культур «сложных» охотников-собирателей, но всё равно упустил много известных примеров [204]. Аборигены Огненной Земли, в XIX веке описанные чуть ли не как самые «отсталые» охотники-собиратели, по современным данным, столетия назад также были «сложными»: за счёт изобилия морской фауны они жили на побережье оседло, а не кочуя, как их потомки XIX века, а также вели более интенсивную церемониальную деятельность и куда активнее использовали декоративные предметы, что указывает на вероятную социальную сложность [358]. Пищевые отходы были столь обильны, что за годы формировали настоящие курганы – так называемые «кухонные» или «раковинные кучи» - одну из распространённых характеристик «сложных» обществ древности.

Аналогичная социальная сложность когда-то была свойственна и разным народам Австралии, которые тысячелетия назад образовывали очень крупные поселения, создавали курганы, строили многокилометровые запруды для ловли угря и проводили масштабные церемонии, собиравшие до нескольких тысяч человек [156]. Разные семьи обладали исключительным и наследственным правом на определённые участки земли и связанные с ними ресурсы. Были у таких народов и наследственные вожди, имевшие значительную власть. Жили эти аборигены не в хлипких хижинах из ветвей, а в каменных домах, остатки которых до сих пор находят археологи. Некоторые учёные вовсе полагают, что многие аборигенные общества Австралии до колонизации на самом деле были «сложными»: то есть жили плотно и оседло и могли иметь социальную стратификацию [244].

Как уже было вскользь упомянуто, некоторые бушмены в древности также жили оседло, накапливая на побережьях пресловутые раковинные кучи и демонстрируя косвенные признаки социального (и гендерного) неравенства. Поначалу такие археологические стоянки были интерпретированы специалистами как сезонные, куда предки современных бушменов приходили периодически, а не жили там постоянно, но последующие исследования всё же показали именно стабильную оседлость поселений [224]. Таким образом, некогда предельно простой взгляд на охотников-собирателей как непременно кочующих и не имеющих социального расслоения современной наукой отвергнут, и на смену ему пришло представление о мозаичности социального устройства даже у народов, ведущих исключительно присваивающий образ жизни. Социальная сложность (иерархии и др.) возникает там, где складывается оседлость, а возможно это лишь там, где среда способна прокормить большое число людей. Такое возможно не только в прибрежных районах, где много рыбы, моллюсков и прочей морской фауны, но и вдали от берегов, как то было в Гёбекли-Тепе, где 12 тысяч лет назад охотники-собиратели воздвигли знаменитые каменные комплексы, или в американском Поверти-Пойнт более 3 тысячелетий назад. Тот факт, что в палеолите люди часто селились вблизи мест масштабных миграций мамонтов или парнокопытных, также заставляет исследователей допускать, что эти люди могли представлять собой общества «сложных» охотников-собирателей. Наличие порой элитарных украшений (как тысячи бус в захоронениях Сунгиря) или больших жилищ, созданных из костей мамонтов (как в украинском Межириче), одни из которых были явно величественнее, так как включали кости большего числа добытых особей, дополнительно может свидетельствовать в пользу социальной сложности. Но даже анализ данных по «простым» охотникам-собирателям заставил исследователей прийти к выводу, что «"первобытный коммунизм" – не более чем мифологема, созданная учёными: в реальной жизни абсолютного равенства по-видимому в человеческих обществах никогда не существовало» [31].

Идея о том, что равенство и миролюбие связаны с типом экономики (присваивающей или производящей), хоть и популярна, но в действительности не то что никогда не была доказана, но даже наоборот – имеет много опровержений. Южноиндийские тода, у которых в XIX-XX веках было отмечено большое равенство полов и недопустимость физического насилия, являются скотоводами, чей быт крепко связан с соседними земледельцами. Основным занятием в хозяйстве пресловутых ирокезов, так любимых марксистской литературой за высокое положение женщины, было мотыжное земледелие, на чём сам Энгельс не спешил заострять внимание, что стало интересным примером, как при тщательном рассмотрении доказательство гипотезы оказывалось её опровержением: у ирокезов даже был религиозный праздник «трёх сестёр», как они называли кукурузу, бобы и тыкву, а кланы владели правом на землю. При этом в то же самое время в Америке существовали народы полноценных охотников-собирателей, у которых положение женщины была куда более низким, чем у садоводов-ирокезов.