Патриархат: истоки и древность

Известно, что у ближайших к человеку приматов шимпанзе самки обычно покидают группу, в которой родились, и в поисках спариваний уходят в другие группы. Самцы этот процесс не контролируют. Человек же когда-то поставил эти женские перемещения между группами под мужской контроль. Несмотря на пестроту данных по приматам и вопреки популярному мнению, у обезьян нет чёткого господства самцов над самками: жизнь самцов и самок сильно похожа на существование двух параллельных групп, отдельные представители которых лишь периодически пересекаются. Отличительной особенностью группы самцов является борьба за статус, для чего устраиваются сложные политические игры, заключаются самые настоящие союзы, причём самки в этом процессе играют важную роль, потому что без их поддержки стать альфа-самцом затруднительно. Поэтому особи, претендующие на роль вожака, стараются заслужить расположение самок. Кроме этого, приматологам известны случаи, когда альфа-самец терял благосклонность самок, и тогда они агрессивно загоняли того на дерево, демонстрируя силу своей солидарности. Попытки господствовать над самками наблюдаются у многих видов обезьян, но в целом в отряде приматов отсутствует однозначная закономерность доминирования мужского пола над женским, и в группах складываются разнообразные варианты отношений. В связи с этим приматологи указывают на необходимость пересмотра предположения о «естественности» мужского доминирования [236] - властные отношения приматов не предопределены биологией. Особенно показателен в этом плане пример бонобо, у которых обычно даже самки доминируют над самцами: как показывают последние данные, это достигается тем, что самки образуют коалиции, направленные на урезонивание наиболее агрессивных самцов [307]. Соответственно, необходимость прибегать к объяснениям мужского господства из сферы биологии отсутствует.

Антропологи отметили ещё один аспект брачных отношений. Для типичной схемы характерно то, что мужчина обретает не только жену, но и союзников в лице её отца, дяди и братьев. То есть брак выступал способом налаживания политических союзов между мужчинами. Хотя это и важный момент, но вряд ли он был главным мотивом обзавестись женой, скорее просто существенным бонусом, ведь в случае реального похищения невесты (без сговора с родственниками), такой муж не только не обретал союзников, а даже наживал врагов.

Антрополог Менелаос Апостолоу [114] собрал данные по 190 обществам собирателей, чтобы понять широту распространения договорных браков – то есть когда брачного партнёра выбирают родители или другие близкие родственники, - и выявил, что такая организация брака является ведущей в 87% этих обществ. Причём в большинстве случаев решающий голос принадлежал именно мужчинам. Другие исследования отмечают, что в традиционных обществах женщины, не имевшие отцов, обычно рожали первенца позже, чем женщины, имевшие отцов. Это предполагает, что «отцы могут играть ключевую роль в организации браков для женщин» [284] или, проще говоря, отцы вынуждали дочерей выходить замуж поскорее.

Кроме очевидного, Апостолоу обратил внимание, что такая организация браков свидетельствует об отсутствии полового отбора в том виде, как его преподносят спекулятивные гипотезы социобиологов и эволюционных психологов, так как муж и жена здесь не выбирают друг друга прямо за какие-либо качества. Апостолоу отдельно подчеркнул: «Интересен тот факт, что такие черты, как физическая привлекательность, не учитываются родителями при оценке потенциальных родственников», что ещё раз говорит о большой умозрительности гипотез о роли генов в выборе партнёра. Впрочем, и без того нельзя было сказать, что биологизация брака, то есть взгляд на поиск партнёра как на способ решения каких-то биологических вопросов (секс, размножение, гены), является магистральным в антропологии: какая-то часть специалистов действительно считает этот фактор важным, но всё же значительную поддержку получает взгляд, что брак больше решает какие-то политические вопросы, выступает механизмом создания союзов между мужчинами; в крайнем случае кто-то считает, что брак решает хозяйственные вопросы, обусловленные половым разделением труда (хотя этот взгляд уже устарел). Этнография слишком богата данными, не укладывающимися в биологический подход к браку. Некоторые индейцы Северных равнин (манданы, хидатса, арапахо и др.) делились своими жёнами с сильными и статусными мужчинами, так как верили, что через сексуальную связь с женщиной могут перенимать силу друг друга; у многих других народов вовсе существовали праздники, во время которых дозволялся внебрачный секс с любым партнёром (в советской литературе – оргиастические праздники) – так было и у австралийцев, и у амазонских пираха. Порой встречаются сведения, как в том или ином обществе мужчина может отказаться от жены или обзавестись второй, если первая не может родить, но нюанс в том, что даже в этом случае работает интерпретация брака как механизма по созданию политических союзов между мужчинами. Дело в том, что имеющий детей мужчина является обладателем дочери, которую в будущем можно отдать другому мужчине в обмен на его поддержку, или обладателем сына, который сам однажды получит чью-то дочь и, следовательно, также вовлечёт отца в ширящуюся сеть политических связей. Широкая родственная сеть действительно важна для многих собирателей. «Назвать аборигена «сиротой», «безродным» - значило оскорбить его самым тяжким образом», пишет Ольга Артёмова об австралийцах [6: 317]. «Считалось, что у каждого человека в определённом возрасте должен быть некоторый минимум «собственных» родственников, чтобы он мог жить сравнительно благополучно». Кроме прочих трактовок такого положения, возможна и та, в которой большая родственная сеть выглядит реальной силой, устрашающим механизмом, повышающим статус человека. Конфликт с таким автоматически означал бы последующий риск отмщения со стороны его братьев, отца, дяди и других мужчин, с которыми абориген мог заключить союзы путём брака на их дочерях или выдавая за них своих собственных. В кулуарах одной конференции такая трактовка была охарактеризована фразой «У него брат боксёр», хорошо понятной каждому. Между прочим, такая трактовка заодно означает, что создание института брака в древности происходило в условиях высококонфликтного общества. Высказывалась и мысль, что ближайшие родственные человеку обезьяны потому патрилокальны – то есть самцы остаются в группе, где родились, а самки свободно уходят в другие группы, - потому что самцы разных групп весьма агрессивны друг к другу, и в случае перехода им грозит смерть. Это снова может говорить о древней конфликтности предков человека. Рассуждая о том, миролюбивые бонобо или агрессивные шимпанзе лучше отражают суть древнейших предков человека, теоретики человеческого насилия и иерархий Ричард Рэнгем и Кристофер Бём сходятся во мнении, что именно шимпанзе: последний общий предок всех трёх видов, скорее всего, был столь же агрессивным [93; 135].

Учёные использовали данные Апостолоу в сочетании с данными по митохондриальной ДНК многих собирателей, чтобы выявить древность практики договорных браков [329]: поскольку они оказались характерны для собирателей всех континентов, то практика эта зародилась либо до выхода первых сапиенсов из Африки, либо же сразу после этого – авторы дают осторожную датировку «не позднее 50 тысяч лет назад». При этом в исследовании возникает неопределённость относительно древнейшей африканской популяции сапиенсов, предковых для всего позднего человечества - были ли у них договорные браки или же браки по ухаживанию и личной симпатии, так как в выборке собирателей Африки отмечены обе формы брака. Авторы всё же взяли смелость заключить, что для древнейших людей (ещё до выхода из Африки) всё же были характерны именно договорные браки, а браки же по личной симпатии возникли у некоторых популяций позже – только несколько тысячелетий назад. Кроме этого, пигмеи мбути в исследовании были отнесены к обществам с браком по личной симпатии, что сомнительно, учитывая и приведённый выше пример принуждения к браку пигмейки её братом (который вряд ли был единичным). Известно, что пигмейские женщины часто переходили жить в соседние деревни земледельцев-негров и рожали детей в смешанных браках. В XX веке в негритянских деревнях пигмеек становилось всё больше, а у самих пигмеев их становилось всё меньше. Но как так сложилось? Дело в том, что соседи-негры просто скупали у пигмеев их женщин. Но кто же продавал неграм юных пигмеек, если не отцы, дяди или братья? Действительно, пигмейские отцы порой становились должниками деревенских негров и взамен обязались отдать им свою дочь – даже ещё нерождённую: «судьба девушки определяется заранее - ещё до её рождения или в раннем детстве», говорят антропологи [312]. Генетика показывает, что скрещивание пигмеев с соседями началось около 1000 лет назад, и при этом имело одну особенность: «оно происходило односторонним образом», пишет генетик Кинтана-Мурси. «Мужчины-земледельцы скрещивались с женщинами-пигмеями, но вот обратный случай – большая редкость!» [59]. Такой дисбаланс дополнительно свидетельствует в пользу продажи женщин мужчинами, в связи с чем пигмеев нельзя отнести к обществам с браком по личной симпатии.

Мемуары пигмейки бака по имени Пёли прямо рассказывают о выдаче замуж против воли в крайне юном возрасте. Женщина вспоминала: «Моя грудь сформировалась не тогда, когда я играла во дворе, а когда я уже была в супружеской постели... Я была ребёнком и ещё мочилась в постель!» [136: 41-46]. Однажды отец просто велел ей идти к мужу: «Теперь ты пойдёшь спать в супружеский дом. Теперь ты будешь спать у своего мужа. Я, твой отец, сказал». Но маленькая Пёли не могла двинуться с места. Тогда отец закричал: «Не приходи ко мне, а то я тебя побью!». За получение девочки в жёны муж отрабатывал перед её отцом, добывая для него дичь и мёд, а также одаривая некоторыми вещами. Антрополог Кевин Даффи за красивый нож выменял пигмейскую девушку у её отца, и на время пребывания в лагере та стала его «женой» [166: 103]. Похожее было и с антропологом Ханцем-Иоахимом Хайнцем, который в 1960-х несколько сезонов прожил с бушменами !ко. В присутствии своей скромной дочери отец объяснил, что готов дать её антропологу, пока тот гостит. Причём это было решением отца – мать девочки в это время собирала в буше еду [207: 34]. Во время этого разговора дочь неподвижно сидела рядом с отцом и молчала. Хайнц беззастенчиво отметил: «Она была слишком напугана». Гостю организовали отдельную хижину и оставили девочку с ним. Когда он пытался уложить её спать рядом с собой, она всё так же из страха ему подчинилась. Позже вернулась и мать девочки и она явно была против решения мужа. Но другие бушмены смогли её убедить. После Хайнц подробно и откровенно описал свою первую брачную ночь. Когда он попытался повернуть девочку, чтобы поцеловать, «она яростно сопротивлялась. Её губы были крепко сжаты». Затем он пишет ключевую фразу: «Теперь я отбросил мягкие уговоры и силой перевернул её на спину». Он отмечает, что она лежала неподвижно, «но яростно отворачивала голову, когда я пытался её поцеловать», после чего он всё же взял её силой. Она не издала ни звука (с. 43). И всё это с согласия родителей, но в первую очередь - с разрешения отца, что согласуется с концепцией «обмена женщинами». Мама девочки была недовольна. На следующий день Хайнцу объяснили, что он должен как-то одарить родителей девочки, что он и сделал. Впоследствии юная бушменка на несколько лет стала женой антрополога, но однажды прямо сказала ему, что в самом начале испытывала к нему только страх. «Только её страх, а в какой-то степени и приказ спать со мной помешали ей возразить», прямо писал Хайнц (с. 38). «Мне просто сказали спать с тобой», уточняла бушменка (с. 39).

За бушменами !кунг в литературе прочно закрепился статус «эгалитарных», включающий и высокое положение женщины, но, как уже было сказано, всё не так просто. Раньше среди !кунг девочек выдавали замуж, не считаясь с их мнением, в 10 и даже в 8 лет, но в 1960-70-е практика изменилась, и минимальный возраст невесты вырос до 14 лет [232: 88] – то есть в прошлом участь девочек была менее завидна, чем описывали антропологи второй половины XX века. Лорна Маршалл также писала, что у !кунг «многие девочки выходят замуж до начала первой менструации. Н!аи, на свадьбе которой мы присутствовали в 1952 году, начала менструировать лишь в 1959 году» [246: 200]. Но в действительности сухие антропологические отчёты не слишком помогают прочувствовать тонкости брачных практик бушменов и куда лучше с этим справляются подробные биографии. В знаменитом жизнеописании пожилой бушменки Нисы, изданной в 1981 году [291], много внимания уделено брачным практикам, бытовавшим среди !кунг в 1930-1940-е годы. Сама Ниса, родившаяся где-то в начале 1920-х, с принудительным замужеством впервые столкнулась в возрасте примерно 10-12 лет (бушмены не ведут счёт годам, поэтому всё ориентировочно). Когда родители привели первого мужа, Ниса плакала и убегала в хижину матери, но её возвращали к мужу. Все её браки (их было не менее трёх) заключались без особого её согласия. Особенно показателен третий брак, которого Ниса также не желала. В ночь свадьбы девочка сбежала в буш, предпочтя риск быть растерзанной гиенами брачному ложу. Её нашли, вернули силой и снова уложили в хижину мужа, а отец добавил, что если она снова убежит, он её ударит. Ниса задавалась вопросом: «Зачем люди отдали меня этому мужчине?». Когда и на следующий день девочка выразила нежелание оставаться с мужем, уже её старший брат пригрозил избиением, если она продолжит так себя вести. «Я всё ещё отказывалась и просто сидела. Мой старший брат схватил прут с ближайшего дерева и начал приближаться ко мне. Я встала. Мне было страшно. Я пошла за ним туда, где сидели остальные», вспоминала этот эпизод детства уже пожилая Ниса (с. 140). Тем не менее, она и потом неоднократно убегала от нового мужа, ночуя под открытым небом в буше. Когда её поймали в очередной раз, она закричала: «Если вы сейчас возьмёте меня и приведёте обратно в деревню, я возьму отравленную стрелу и убью себя. Я не хочу замуж!». На что старший брат ответил: «Если ты говоришь, что воткнёшь в себя отравленную стрелу, тогда я буду бить тебя, пока ты не поймёшь, что такое отравленная стрела» (с. 142). Нису вновь и вновь возвращали. Позднее, когда третий муж впервые вступил с Нисой в половую связь, она пожаловалась родителям на боль, на что те отреагировали гневно, давая понять, что жена не должна отказывать мужу. Размышляя об этом, Ниса подчёркивала, что родители «не кричали на него, они кричали только на меня, и мне было стыдно» (с. 144). На следующий день муж снова пытался вступить с Нисой в связь. Она отчаянно сопротивлялась, но тот всё равно её изнасиловал (с. 145). Впоследствии муж сильно ревновал Нису и даже запрещал ходить на сборы с другими женщинами, опасаясь, что там могут оказаться и мужчины. Позже муж избивал Нису, а когда она всё-таки забеременела от любовника, то угрожал вспороть ей живот. Однако самым трагическим эпизодом в книге является история дочери Нисы - Най. Выданная замуж в возрасте примерно 15 лет, Най после первой менструации отказалась вступать в половую связь с мужем, так как обычай запрещал это. Тогда мужчина попытался взять жену силой, но случайно сломал ей шею. Девочка умерла через несколько дней (с. 279).

Схожую картину рисует интервью с другой бушменкой, родившейся примерно в середине 1940-х. Она вспоминает, как около 11 лет родители выдали её замуж против воли. «Ты не представляешь, как я боялась того мужчины... Они привели его в брачный дом, который наши матери построили для нас. Я подумала: "Что люди со мной сделали? Моё сердце этого не хочет"» [327: 14]. Девочка боялась своего мужа и, в точности как Ниса, долгое время избегала интимной близости с ним. О физическом насилии в свой адрес она не сообщала, но показательным был эпизод её посещения миссионерской проповеди, где речь шла о том, как Иисус просил воды у незнакомой женщины у колодца. Бушменка удивилась тому, как женщина могла общаться с совершенно незнакомым мужчиной и добавила: «Это было бы очень плохо. Её муж наказал бы её за то, что она осталась наедине с таким мужчиной» (с. 48), что, вероятно, указывает, на существование представлений о доминировании мужа.

Все эти эпизоды - от детских браков до насилия и даже убийств - показывают, что у бушменов !кунг женщины, несмотря на всю романтизацию некоторых антропологов, хоть и находились в более выгодном положении, чем у тех же аборигенов Австралии, но всё же стабильно испытывали на себе прессинг со стороны мужчин (как родных, так и мужей). История Нисы свидетельствует, что насилие над женщинами или угроза его применения были повседневной реальностью даже в этом «гармоничном» обществе.

С рассказами бушменских женщин созвучны некоторые эпизоды из быта андаманских аборигенов, которых также принято относить к обществам с условным равенством полов. Эдвард Гораций Мэн, один из первых исследователей аборигенов, писал, что «родители имеют право обручать своих детей в младенчестве, и хотя впоследствии, в детстве, их могут разлучить, контракт должен быть выполнен вскоре после достижения ими брачного возраста» [240: 68]. То есть речь идёт о пресловутых договорных браках, где воли самих молодожёнов не спрашивали. Рэдклифф-Браун уточнял, что «в настоящее время такие обручения не очень распространены» [270: 73], видимо, подразумевая, что в доколониальные времена они практиковались чаще. Этот факт подтверждали и более поздние авторы, заодно подчёркивавшие, что против таких браков предсказуемо выступали именно девочки, за которыми признавалось право убежать от жениха. «Иногда церемонию устраивают родители, даже не посоветовавшись с девушкой. Когда это происходит и девушка не хочет, чтобы он был её мужем, вместо того чтобы отказать ему, она прячется в джунглях» [124: 72]. Интересную запись в начале XX века оставил британский надсмотрщик, ставший свидетелем брачной церемонии андаманских онге, в которой жених вёл за собой девушку, крепко держа её за руку. Британец велел отпустить «пленённую невесту», после чего она «убежала в джунгли так быстро, как только могла, и ему пришлось оставить её» (там же). Несмотря на подобные эпизоды, в целом же среди онге согласие женщины предпочиталось «другим соображениям». К сожалению, не существует никаких глубинных интервью, подобных тем, что давали Ниса и Пёли, женщин андаманцев или хадза – это могло бы сильно скорректировать популярные представления о равенстве полов у этих народов.

Сорорат и левират – формы брака, обычно ассоциирующиеся в основном с народами земледельцев и скотоводов, но в действительности обе формы встречаются и у охотников-собирателей. У пигмеев ака в случае смерти жены или её бесплодия муж, прежде отработавший за невесту, ожидает от её родителей получения компенсации в виде их младшей дочери (то есть сорорат); в том же случае, если умирал муж, жена переходила его брату (то есть левират) [117: 92]. Сорорат и левират упоминаются у андаманских аборигенов [124: 54] и у селькнамов Огненной Земли, где «муж имел привилегию пойти к своему тестю и потребовать в качестве второй жены ещё одну из дочерей старика» [137: 360]. В условиях бытования таких практик сложно говорить о равенстве полов и организации браков по личной симпатии.

Выдача замуж против воли описана почти во всех обществах, и это о чём-то говорит. Брачные обряды самых разных обществ содержат символику насильственного завладения женщиной или даже добывания её в качестве дичи. Почему у собирателей всего мира именно мужчины испытывают такое сильное рвение ко вступлению в брак, что готовы заключать его даже против воли будущей жены и с применением насилия? Что за смыслы видел мужчина-охотник в браке, что соглашался ради него на многое: выкупить невесту, отработать за неё перед родителями и даже вступить в кровавый конфликт с другой группой, а порой и применить физическую силу к самой женщине? Ради чего всё это? В антропологии это всегда оставалось большой загадкой, но в финале книги будет предложен ответ.

Конечно, практика договорных браков касалась не только невест, но и женихов, но нюанс в том, что если этнографы когда и фиксировали сопротивление брачному выбору родни, то оно почти всегда было со стороны невесты: жених относился к своей участи куда спокойнее. Ему будто было без разницы, кто станет его женой. Антропологи подробно описывали, что главные преимущества от брака получают именно мужчины, тогда как положение женщины ухудшается, свобода её значительно ограничивается, а бытовых обязанностей прибавляется. В разрозненном виде такое положение вещей подчёркивали многие, но в 1981 году Джейн Коллиер и Мишель Розальдо взялись внимательно изучить роль брака в жизни мужчин и женщин у африканских !кунг, австралийских мурнгин и филиппинских илонготов. Авторы пришли к выводу, что брак был ориентирован именно на мужчину, так как это его статус резко повышался после женитьбы, а вот статус замужней женщины менялся в меньшей степени. Поэтому логично, что в то время, когда молодые мужчины нуждались в жёнах, молодые женщины не считали себя нуждающимися в мужьях, и поэтому брак почти всегда сводился к тому, что мужчина старался задобрить родственников конкретной невесты.

Коллиер и Розальдо писали: «Брак знаменует собой критический переход в жизненном пути мужчины. Из странника и нарушителя спокойствия он превращается в уравновешенного и ответственного взрослого человека. Как только у него появится жена, которая будет поддерживать огонь и строить себе жилище, он получит место в лагере… Кроме того, брак позволяет мужчине стать эффективным социальным действующим лицом. Он может играть роль хозяина и приглашать других разделить очаг, еду, а в некоторых случаях и сексуальные услуги, оказываемые его женой. Он может высказывать своё мнение и рассчитывать, что его услышат на общественных собраниях. И как мужчина, чьи основные потребности обеспечены, он может посвятить своё время построению сетей обмена, которые повышают социальное влияние и престиж» [152].

Об этом же писали исследователи южноамериканских индейцев тукано: «Все тукано признают, что, вступая в брак, женщина идёт на бóльшие жертвы, чем мужчина» [216]. Досконально изучив браки африканских хадза, Николас Блёртон-Джонс пришёл к тому же выводу: брак оказывался выгоднее для мужчин, чем для женщин [133: 310]. Такой же была участь жены у бушменов. В предыдущем разделе жизнь женщины в браке была описана весьма подробно. Но как сложился столь фундаментальный институт, без которого общество немыслимо и плата за который для женщин так высока, для антропологии до сих пор загадка.

Здесь нужно высказать ещё одну мысль, которую исследователи «эгалитарных» охотников-собирателей, как правило, не озвучивают: практика многожёнства, которая в ограниченных масштабах присутствует в большинстве таких обществ, имеет чёткие черты мужского господства. Дело вот в чём. Исследование обществ, где практикуется полигиния, однозначно показывает, что эта практика всегда осуществляется как против воли женщин, так и в ущерб их интересам. Первые жёны почти всегда противятся появлению новых жён, а когда те по воле мужа всё же появляются, то начинают конфликтовать с ними [217]. Общий вывод исследования подобных браков по всему миру: полигиния - не гармоничная система, а постоянный источник напряжения для женщин, даже если внешне они к ней адаптируются. В полигинных браках конфликты между жёнами универсальны. И так не только в обществах земледельцев и скотоводов, но даже и у охотников-собирателей: этнография полна описаниями жён, недовольных решением мужа заполучить ещё одну. К примеру, у хадза: как только женщина узнавала, что у мужа в другом лагере была ещё одна «жена», она тут же разрывала с ним отношения. «В одном драматичном случае жена даже подожгла хижину, и та быстро сгорела», пишет Блёртон-Джонс и добавляет чёткое: «Женщины хадза категорически против того, чтобы делить мужей… Исключения были редки» [133: 288]. Аналогичное и у бушменов !кунг: «Против желания мужчин взять вторую жену выступает подавляющее большинство их первых жён… Причиной возражений жён является чистая и простая сексуальная ревность, и в большинстве случаев планы мужей отменяются» [232: 91]. Полигиния присутствует и у такого эгалитарного народа, как аэта. Если жена долго не могла родить, мужчина имел право взять вторую жену. Известен как минимум один такой случай, и очень показательно, что этот редкий случай полигинии аэта сопровождался и крайне редким же случаем, когда женщина стала убийцей: первая жена из ревности убила вторую [187]. Это яркое свидетельство того, что полигиния является маркером подчинённого положения женщины, так как осуществляется против её воли и лишь по воле мужа. Таким образом, факт того, что институт брака сам по себе является симптомом мужского господства получает частное подтверждение от института многожёнства: любое многожёнство начинается с первой жены – то есть с моногамии, с брака как такового, - где мужчина уже ощущает власть над волей жены. В финале книги этот тезис будет доказан наиболее подробно.