Там, где спят сны

Snezhok

Там, где спят сны

Глава 1. Звонок не в тот день

У каждого человека есть что-то, без чего он не может уснуть. Кому-то необходима абсолютная тишина, кому-то - мерное тиканье часов, а кому-то достаточно оставить включённым телевизор, чтобы голоса незнакомых людей всю ночь убеждали его в том, что мир по-прежнему существует и за пределами собственной головы.

Мне, например, требовалось, чтобы на кухне была закрыта форточка, телефон стоял на зарядке, а все двери в квартире были заперты. Не потому, что я боялась воров. Просто однажды в детстве бабушка сказала, что незапертая дверь - это приглашение, а приглашения, как известно, имеют свойство принимать самые неподходящие гости.

Тогда я решила, что она говорит о людях.

Теперь, когда мне исполнилось двадцать семь, я уже не была в этом так уверена.

Но обо всём по порядку.

В тот вторник я опаздывала на работу, пролила кофе на единственную чистую рубашку и умудрилась отправить начальнику исправленный вариант рукописи, в котором главный герой умирал дважды. Первый раз - согласно сюжету, второй - из-за моей невнимательности, когда я случайно продублировала целую главу.

Если бы за каждую исправленную ошибку мне платили отдельно, я бы давно купила дом у моря. Если бы за каждую допущенную ошибку штрафовали, пришлось бы продать даже море.

— Алиса, ты сегодня решила окончательно избавиться от репутации ответственного сотрудника? - спросила Марина, когда я наконец появилась в редакции.

Она стояла возле моего стола с кружкой чая и выражением лица человека, которому ещё не сообщили о конце света исключительно из уважения к его рабочему графику.

— Нет, я решила, что репутация ответственного сотрудника мешает моему творческому развитию.

— Прекрасно. Тогда творчески развивайся в сторону принтера. Там лежит ещё одна рукопись.

Я посмотрела на стопку бумаг.

— Что это?

— Роман о женщине, которая разговаривает с умершими.

— Звучит многообещающе.

— Она делает это исключительно по вторникам.

— Значит, у неё есть работа и личная жизнь.

Марина фыркнула и ушла к себе, оставив меня наедине с рукописью, остывшим кофе и смутным ощущением, что вторник уже успел прожить за меня полноценную жизнь.

Я работала редактором в небольшом издательстве почти четыре года. За это время мне довелось прочитать столько историй о несчастной любви, древних проклятиях, семейных тайнах и внезапно обнаружившихся наследствах, что я начала подозревать: обычные люди ведут себя настолько скучно исключительно из вредности.

В книгах всё было гораздо проще. Если героиня слышала странный голос из подвала, она непременно спускалась проверить, кто там. Если незнакомец предлагал ей отправиться в заброшенный замок, она соглашалась. Если на пороге появлялась коробка без обратного адреса, она открывала её, даже если внутри что-то шевелилось.

В реальной жизни я не открывала даже подозрительные сообщения от курьерских служб.

К обеду я успела прочитать сорок страниц, найти семь логических ошибок и убедиться, что автор совершенно не разбирается в устройстве человеческого организма. Его героиня потеряла сознание от волнения, очнулась через минуту и тут же пробежала пять километров. В другой главе она не спала трое суток, но выглядела так, будто только что вернулась из отпуска.

Я внесла очередное замечание на полях и потянулась за телефоном.

В этот момент экран загорелся.

Бабушка Агата.

Я нахмурилась.

Мы созванивались по воскресеньям. Не потому, что между нами существовало какое-то торжественное соглашение, скреплённое кровью и печатью, а потому, что так было удобнее. Я звонила ей после завтрака, она рассказывала, что приготовила на обед, жаловалась на соседей, интересовалась моей работой и непременно спрашивала, не забыла ли я надеть шарф.

Даже в июле.

Иногда мне казалось, что бабушка подозревает меня в хроническом неумении одеваться по погоде. Впрочем, учитывая, сколько раз в детстве я возвращалась домой с мокрыми ногами, порванными колготками и ветками в волосах, её подозрения имели под собой основания.

Сегодня был вторник.

Я ответила на звонок.

— Ба, ты что-то забыла рассказать в воскресенье?

В трубке послышался шорох, затем тихий, незнакомый голос:

— Алло? Это внучка Агаты?

Я выпрямилась.

— Да. А кто это?

— Меня зовут Тамара Ивановна. Я соседка вашей бабушки. Простите, что звоню с её телефона…

Она замолчала, словно подбирала слова.

Внутри у меня что-то неприятно сжалось.

— Что случилось?

— Агате стало плохо. Она упала во дворе, мы вызвали скорую. Её увезли в больницу.

На несколько секунд весь мир вокруг меня словно отодвинулся. Я видела Марину за соседним столом, слышала, как кто-то смеётся возле принтера, ощущала запах кофе и бумаги, но всё это внезапно стало ненастоящим.

— Она в сознании? - спросила я.

— Нет, милая. Когда её забирали, она не приходила в себя. Я поехала с ней, но меня попросили. Врачи сказали, что вам нужно приехать, как только сможете.

Я крепче сжала телефон.

— В какой больнице она?

Тамара Ивановна назвала адрес.

Я повторила его про себя, потом записала на обороте распечатанной рукописи. Рука почему-то дрожала, и цифры получились кривыми.

— Я сейчас приеду, - сказала я. - Вы можете остаться в доме до моего приезда?

— Конечно, дорогая. Я никуда не уйду.

— Спасибо.

Я отключилась и несколько секунд смотрела на экран.

Бабушка не могла просто так упасть посреди двора.

Эта мысль была нелепой, почти детской. Разумеется, люди падали. Люди болели, теряли сознание, попадали в больницы. Даже самые сильные, упрямые и невероятно живучие люди однажды сталкивались с тем, что их собственное тело переставало им подчиняться.

Но бабушка Агата всегда казалась мне исключением.

Она могла весь день работать в саду, вечером сварить какое-нибудь странное варенье, а ночью отправиться в сарай за травами, потому что внезапно вспомнила о растении, которое требовалось собрать именно под определённой луной.

Когда я была маленькой, мне казалось, что бабушка вообще не спит. Я могла проснуться среди ночи, выйти за водой и увидеть свет в её комнате. Иногда она сидела за столом, раскладывала сушёные листья по банкам или что-то записывала в толстую тетрадь с потемневшими страницами.

Если я спрашивала, что она делает, бабушка отвечала:

— Занимаюсь своими делами, Алисочка. А тебе пора в кровать.

На вопрос, почему её гости приходят так поздно и зачем некоторые из них приносят странные свёртки, она говорила одно и то же:

— Это просто знакомые, милая.

Я верила ей.

Вернее, мне было удобнее верить. В детстве вообще многое кажется совершенно нормальным, пока однажды не вырастешь и не обнаружишь, что взрослые не всегда знают ответы. Иногда они просто умеют говорить уверенным голосом.

Я поднялась из-за стола так резко, что стул ударился о стену.

Марина выглянула из кабинета.

— Ты куда?

— Мне нужно уехать. Бабушка в больнице.

Её лицо сразу изменилось.

— Господи. Что с ней?

— Пока не знаю. Она потеряла сознание.

— Алиса, конечно, езжай. С работой разберёмся. Напиши, если что-нибудь понадобится.

Я благодарно кивнула и начала собирать вещи.

Телефон, кошелёк, зарядка, ключи. Я открыла календарь, отменила все встречи на ближайшие дни и написала начальнику короткое сообщение, чтобы он не узнал о моём исчезновении из очередного письма с пометкой «срочно».

Потом позвонила матери.

Она ответила не сразу.

— Алис? Что-то случилось?

На заднем плане играла музыка, слышались голоса. Я представила её квартиру, аккуратную гостиную, мужа, которого я видела последний раз несколько месяцев назад, и жизнь, в которой для меня давно осталось гораздо меньше места, чем раньше.

Мы не ссорились. По крайней мере, не так, чтобы можно было указать на конкретный день и сказать: вот тогда всё изменилось.

После смерти папы, мама долго не могла прийти в себя. Мне было всего три года, и я почти ничего не помнила о нём. Только отдельные картинки, которые со временем могли оказаться не воспоминаниями, а историями, услышанными от других людей.

Потом у мамы появился новый муж, новый дом, новые привычки. А я осталась у бабушки.

Сначала это объясняли временными обстоятельствами. Потом школа, университет, работа. Жизнь постепенно распределила нас по разным адресам, и мы научились общаться короткими сообщениями по праздникам и редкими звонками, во время которых обе старались не задавать слишком личных вопросов.

— Мама, бабушка в больнице. Её забрала скорая.

Музыка на заднем плане продолжала играть, но мама уже отошла куда-то в сторону.

— Что? Как это случилось?

— Она упала во дворе. Потеряла сознание. Я еду к ней.

— Боже мой… Алиса, я сейчас посмотрю билеты. Я постараюсь приехать.

Я закрыла глаза.

Мне хотелось услышать, что она немедленно собирается в дорогу, что мы будем рядом с бабушкой вместе, что всё обязательно наладится. Но я слишком хорошо знала, как звучат обещания, за которыми ещё не принято ни одного решения.

— Хорошо, - сказала я. - Я сообщу, что скажут врачи.

— Ты сама как? Ты не одна?

— Мам, я справлюсь.

Эти слова я произнесла автоматически. Наверное, за последние годы они стали моим любимым способом завершать разговоры, в которых никто не знал, что сказать дальше.

Мы попрощались.

Я убрала телефон в карман и посмотрела в окно. За стеклом медленно ползли машины, люди спешили по своим делам, кто-то покупал кофе, кто-то ругался с водителем такси. Мир продолжал существовать с поразительной наглостью, словно ничего не произошло.

Мне захотелось остановить его хотя бы на минуту.

Но мир, как выяснилось, не особенно интересовался моими желаниями.

Дорога до бабушкиного дома занимала несколько часов.

Я купила билет на ближайший поезд, по пути забежала домой за одеждой и документами, а потом почти бегом добралась до вокзала. Всё происходило как-то механически: купить, оплатить, проверить, успеть. Я отвечала на сообщения, звонила в больницу, пыталась выяснить, что именно произошло.

Врач говорил спокойно, профессионально и осторожно. Бабушка находилась в коме. Её состояние было стабильным, но прогнозы делать рано. Нужно было ждать.

Ждать.

Слово, которое ничего не обещало, но отнимало возможность делать хоть что-нибудь полезное.

Я сидела у окна вагона и смотрела, как за стеклом сменяются дома, поля и редкие станции. На коленях лежала сумка, рядом стоял стакан воды, к которому я так и не притронулась.

Я вспомнила бабушкины руки.

Они всегда были тёплыми, даже зимой. Пальцы - тонкие, сильные, с маленькими шрамами от садовых инструментов. Когда я была ребёнком, бабушка гладила меня по голове и рассказывала сказки, которых не знала ни одна книга. В них леса умели менять дорогу, реки хранили чужие секреты, а некоторые двери открывались только перед теми, кто действительно нуждался в помощи.

Я любила эти истории.

Особенно одну, про старый дом, в котором спали сны.

Бабушка рассказывала её редко и каждый раз немного по-разному. Я помнила, что в том доме была дверь, которую нельзя было открывать без разрешения хозяйки. За ней находилось место, куда люди попадали только во сне.

Когда я спрашивала, что там, бабушка улыбалась.

— То, что ты ищешь, Алисочка.

— А если я ничего не ищу?

— Значит, пока тебе нечего там делать.

Я тогда решила, что бабушка просто не хочет придумывать продолжение сказки.

Теперь мне вдруг захотелось вспомнить её целиком.

Но память услужливо подсовывала только обрывки: потрескивание дров, запах сушёной мяты, бабушкин голос и чёрную кошку, которая всегда сидела возле печи.

Нет, не кошку.

Кота.

Тень.

Я не помнила, когда именно бабушка назвала его так. Он был в доме столько, сколько я себя помнила. Большой, чёрный, с янтарными глазами и характером существа, которое давно разочаровалось в человечестве, но пока не придумало, чем его заменить.

Когда я приезжала на каникулы, Тень встречал меня на крыльце. Не бросался в объятия, не тёрся о ноги, не устраивал шумных приветствий. Просто сидел и смотрел, словно проверял, имею ли я право снова находиться в доме.

А потом разворачивался и уходил внутрь.

Я следовала за ним.

В детстве мне казалось, что он меня охраняет. Если я задерживалась вечером во дворе, кот появлялся рядом и не отставал, пока я не возвращалась домой. Если мне снились кошмары, я просыпалась и обнаруживала его на одеяле, возле самых ног.

Однажды я спросила бабушку, почему Тень никогда не спит в своей корзине.

Она ответила:

— У каждого свои обязанности.

Я рассмеялась, решив, что это очередная бабушкина шутка.

Сейчас я не смеялась.

Я достала телефон и открыла нашу переписку. Последнее сообщение от бабушки было отправлено три дня назад.

«Не забудь купить себе нормальный чай. Тот, что ты пьёшь, на вкус как вода, в которой полоскали чужие носки».

Я улыбнулась сквозь подступившие слёзы.

Потом перечитала сообщение ещё раз.

Мне вдруг стало страшно от того, насколько обычным оно было. От того, что совсем недавно бабушка сидела у себя на кухне, ворчала на мой чай, поливала цветы и, вероятно, разговаривала с Тенью. А теперь она лежала в больничной палате, и никто не мог сказать мне, услышит ли она мой голос.

Я прижала телефон к груди и отвернулась к окну.

За стеклом сгущались сумерки.

Впереди меня ждал бабушкин дом, старые комнаты, запах трав и чёрный кот, который, возможно, всё ещё сидел на крыльце.

Я почему-то была уверена, что он будет ждать меня.

И ещё я была уверена, что, когда я наконец переступлю порог, всё станет хотя бы немного легче.

Как же сильно я ошибалась.

Глава 2. Дом, в котором ничего не изменилось

Дом стоял на прежнем месте.

Разумеется, это было вполне ожидаемо: за время моего отсутствия бабушка не обзавелась привычкой переезжать, а строители не проявили достаточно наглости, чтобы снести её жилище и поставить на его месте очередной безликий короб с панорамными окнами. И всё же, когда я увидела знакомую крышу за невысоким деревянным забором, мне почему-то захотелось выдохнуть.

Будто до этого момента я держала в груди что-то тяжёлое и только сейчас позволила себе немного ослабить хватку.

Я вышла из такси, расплатилась и осталась стоять у калитки с дорожной сумкой в руке.

Дом выглядел так, словно я уехала не несколько лет назад, а вчера утром - просто забыла предупредить всех, что задержусь.

Тёмно-зелёные ставни, крыльцо с двумя ступеньками, старая яблоня справа от дорожки. На одной из ветвей всё ещё висела деревянная кормушка, которую я смастерила в двенадцать лет. Она давно перекосилась и пережила столько дождей, что, кажется, теперь держалась исключительно на упрямстве. Бабушка никогда не позволяла её снять.

«Пусть висит, - говорила она. - Не всему старому обязано уступать место новому».

Тогда я считала, что речь идёт о кормушке.

С возрастом выяснилось, что бабушка вообще редко говорила только об одном.

Я толкнула калитку. Та жалобно скрипнула, словно хотела сообщить всему посёлку о моём прибытии. В детстве этот звук казался мне приветствием. Сейчас - предупреждением.

— Да ладно тебе, - пробормотала я. - Я же домой приехала.

Собственный голос прозвучал неубедительно.

Я прошла по дорожке и поднялась на крыльцо. На старом коврике лежали сухие листья. Один застрял между досками, другой прилип к моей подошве, а третий, особенно наглый, забрался в складку штанов и отправился со мной в дом.

Я открыла дверь.

Запах ударил первым.

Сушёная мята, древесина, старые книги, чуть сладковатый аромат яблок и что-то ещё - едва уловимое, похожее на дым от костра, который давно погас, но всё ещё помнит огонь.

Я закрыла глаза.

Вот теперь я действительно была дома.

Не в квартире с белыми стенами и соседями, которые считали, что дрель - это музыкальный инструмент. Не в съёмной комнате, где каждый предмет напоминал о том, что ты здесь временно. Не в издательстве, где даже самые невероятные истории рано или поздно упирались в сроки сдачи и бюджет.

Здесь время будто двигалось иначе. Не медленнее - просто ему не было необходимости постоянно доказывать, что оно чем-то занято.

Я поставила сумку у стены и прислушалась.

Тишина.

Ни шагов наверху, ни звона посуды, ни негромкого бормотания бабушки, которая обычно разговаривала сама с собой, когда готовила. Она утверждала, что так ей проще думать. Однажды я спросила, почему тогда она не заведёт себе собеседника.

«Пробовала, - ответила бабушка. - Но собеседники почему-то всегда хотят есть».

Я тогда не поняла, шутит она или нет.

Теперь я была почти уверена, что она говорила совершенно серьёзно.

— Бабушка?

Я произнесла это тихо, хотя прекрасно знала, что никто не ответит.

Никто не ответил.

Я прошла в кухню.

На столе стояла чашка с тонкой трещиной у ручки. Рядом лежала раскрытая книга, придавленная небольшим гладким камнем. На подоконнике темнели горшки с травами, а возле плиты висел пучок сушёного шалфея. Всё было на своих местах.

И всё было не так.

Я не сразу поняла, что именно меня беспокоит. Кухня выглядела совершенно обычно, если не считать того, что хозяйка исчезла из неё внезапно, оставив после себя недопитый чай и книгу, раскрытую на середине страницы.

У меня появилось неприятное ощущение, будто я вошла в комнату, где разговор прервали на полуслове. И теперь все предметы ждали, когда кто-нибудь решится его продолжить.

Я подошла к столу.

Чай в чашке давно остыл. На поверхности застыла тонкая плёнка, а на блюдце остался коричневатый след. Я осторожно коснулась фарфора пальцами.

Холодный.

Конечно, холодный. Бабушку увезли несколько часов назад, а чай не обладает особой преданностью и не станет ждать хозяйку вечно.

Я отдёрнула руку и сердито посмотрела на чашку.

Горе, как выяснилось, делало меня странной. Я уже начинала обижаться на посуду за то, что она продолжала существовать без разрешения.

На холодильнике висел календарь. В клетке сегодняшнего дня бабушка написала что-то синим карандашом, но поверх надписи кто-то провёл линию. Я сняла календарь с магнита и поднесла ближе.

«Проверить полынь».

Под словами стоял маленький знак - круг, пересечённый короткой чертой.

Я нахмурилась.

Бабушка постоянно что-нибудь записывала. Рецепты, списки покупок, имена людей, которым нужно позвонить, напоминания полить растения. Иногда она писала на клочках бумаги такие загадочные фразы, что я всерьёз подозревала её в работе над шпионским романом.

Но этот знак я помнила.

Я видела его в детстве на банках с травами, на корешках старых тетрадей и однажды - на внутренней стороне дверцы шкафа, где бабушка хранила свои стеклянные бутылочки.

Тогда я спросила, что он означает.

«Это просто пометка», - ответила она.

— У тебя все тайны просто пометки, - пробормотала я, возвращая календарь на место.

Из глубины дома донёсся тихий звук.

Будто кто-то провёл когтями по дереву.

Я замерла.

Звук повторился.

— Тень?

Я едва успела договорить, как из коридора показалась чёрная голова.

Кот остановился на пороге кухни, внимательно посмотрел на меня и медленно моргнул.

Вот и он.

Тень выглядел почти так же, как я его помнила: чёрная шерсть, яркие глаза, длинные усы и выражение морды, будто он уже прочитал все мои личные переписки и остался разочарован. Только теперь в его движениях появилась некоторая осторожность. Он ступал мягко, но не так легко, как раньше, а на подбородке проступила небольшая седая полоска.

Я опустилась на корточки.

— Привет, старый разбойник.

Тень не бросился ко мне, не замурлыкал и даже не сделал вид, что соскучился. Он подошёл на расстояние вытянутой руки, обнюхал мои пальцы и сел.

— Ну конечно. Чего это я ожидала? Красной дорожки? Оркестра? Чтобы ты принёс мне тапочки?

Кот посмотрел на меня с таким выражением, будто тапочки я могла бы принести себе и сама.

Я осторожно погладила его между ушами.

Тень позволил.

Для него это было почти признанием в любви.

— Я приехала, - сказала я уже тише. - Бабушка в больнице. Ты ведь знаешь?

Кот перестал щуриться.

Его уши чуть повернулись в сторону, а взгляд скользнул мимо меня - к окну, за которым темнела яблоня.

Мне показалось, что он насторожился. Но в следующую секунду Тень снова посмотрел на меня, потёрся щекой о мою ладонь и громко замурлыкал.

Я выдохнула.

— Ладно. Сначала покормлю тебя, потом пойду смотреть, не превратилась ли кладовая в филиал ботанического сада. А вечером мы с тобой будем страдать вместе. Ты - по кошачьим причинам, я - по человеческим. У каждого свои таланты.

Корм стоял в привычном шкафчике под окном. Я достала пакет, насыпала еду в миску и поставила её на пол.

Тень понюхал содержимое.

Затем посмотрел на меня.

Потом снова на миску.

— Что? Не тот сорт? Простите, ваше величество, доставка морского окуня задерживается.

Он отвернулся от еды и направился к двери.

— Эй! Ты куда?

Кот остановился, оглянулся и тихо мяукнул.

— Ты серьёзно? Хочешь, чтобы я пошла за тобой?

Он снова мяукнул.

Я посмотрела на миску, затем на кота.

— Ты же понимаешь, что манипуляции - это нехорошо?

Тень исчез в коридоре.

Я вздохнула и последовала за ним.

Он привёл меня к лестнице, ведущей на второй этаж, и сел у первой ступеньки. Когда я подошла, кот посмотрел наверх.

— Там что-то случилось?

В ответ - молчание.

— Тень, я очень рада тебя видеть, но телепатией не владею. Хотя, если верить некоторым издателям, должна бы: они регулярно присылают рукописи, которые невозможно понять без сверхъестественных способностей.

Кот поднялся и пошёл вверх.

Мне ничего не оставалось, кроме как снова за ним последовать.

На втором этаже было прохладнее. Из трёх дверей одна вела в бабушкину спальню, другая - в маленькую комнату, где она хранила книги и всякие нужные вещи, а третья…

Моя комната.

Я остановилась перед ней.

Дверь была приоткрыта.

Когда я уезжала учиться, бабушка предложила разобрать мои вещи, но я запретила. Тогда мне казалось важным сохранить хотя бы одно место, в котором я не обязана взрослеть. Бабушка согласилась и больше никогда не возвращалась к этому разговору.

Тень протиснулся в щель и скрылся внутри.

Я толкнула дверь.

Комната встретила меня запахом старого дерева, пыли и сухого лаврового листа. Последний, вероятно, затесался сюда из бабушкиных запасов. Она могла обнаружить целебные свойства любого растения, даже если оно росло в горшке у соседей.

Кровать стояла у стены. На ней лежало покрывало с мелкими синими цветами, которое бабушка сшила сама. Над письменным столом висели рисунки, сделанные мной в детстве: кривой дом, зелёное солнце, человек с огромными руками и чёрный кот размером с лошадь.

Под рисунком красовалась надпись: «Тень охраняет лес».

Я улыбнулась.

Тогда мне было восемь, и я считала, что взрослые существуют исключительно для того, чтобы запрещать интересное. Я рисовала миры, в которых деревья могли ходить, зеркала показывали будущее, а у каждого человека была дверь, за которой хранилось что-то очень важное.

Бабушка никогда не смеялась над моими историями.

Она задавала вопросы.

«А что будет, если человек не захочет открывать свою дверь?»

«А если за ней окажется не то, чего он ждёт?»

«А если он вообще не поймёт, что уже стоит на пороге?»

Я придумывала ответы, иногда по нескольку разных, и бабушка слушала каждый так внимательно, будто от моих слов зависело нечто гораздо большее, чем настроение маленькой девочки.

В какой-то момент я перестала рисовать такие миры.

Не потому, что разлюбила фантазировать. Просто однажды обнаружила, что настоящая жизнь умеет отнимать больше сил, чем самые страшные сказки.

Сначала школа, потом университет, первая работа, бесконечные счета и необходимость выглядеть человеком, который хотя бы приблизительно понимает, что делает.

В двадцать семь лет я могла без труда найти в рукописи сюжетную дыру размером с железнодорожный тоннель, но не всегда могла объяснить самой себе, чего хочу от жизни.

Взросление, как оказалось, не было торжественным посвящением. Скорее, кто-то незаметно подменил тебе инструкцию к миру, а потом ещё и выбросил чек.

Тень прыгнул на кровать и устроился у подушки.