Всё по канону

Мирна ждала. Малой стукнул камнем о лавку. Мирна, не глядя, отвела его руку.

Я могла сказать «я не поняла». Я знала, как: «не понимала», «тогда». Но тогда Мирна поняла бы, что в тот день, у реки, она говорила с дурочкой, которая кивает, чтобы не выглядеть дурочкой. И она поняла бы ещё одно: если я не понимала, значит, я не та, за кого она меня приняла, когда говорила со мной как с равной. И я могла сказать «не знаю как», но это было бы правдой, а правда тянула за собой всё остальное: откуда я хожу, через что и к кому.

— Я помню, — сказала я.

Мирна кивнула. Медленно, один раз.

— Сколько… — сказала я и не нашла слова. Показала рукой над лавкой: какой.

— Шестнадцать, — сказала Мирна и показала ладонью: выше неё, ниже мужа. Потом тронула себя пальцем над левой бровью и провела короткую черту. — Здесь. Камнем, маленьким. — И ещё показала на свой зуб сбоку, и сказала слово, которого я не знала, но по пальцу было понятно: этого зуба у него нет.

Шестнадцать. Выше Мирны. Шрам над левой бровью. Без зуба сбоку. Тал. Весной. Я повторила это про себя несколько раз, как родословную.

Потом Мирна заговорила снова, уже быстрее, и уже не мне, а будто себе. Там были «ночь», «поле», «мать» — или «мама»? — много слов, которых я не знала, и одно, которое повторялось, длинное, и я не смогла его удержать. Она говорила, как всё было. Я видела по её рукам, где кто стоял. Я не понимала, что она говорит, и не могла попросить её повторить так, чтобы понять, и не могла спросить о том, что мне действительно надо было знать: кто увёл, куда, кто видел. У меня не было слов для таких вопросов. У меня были «хлеб», «отава», «холодный» и «я помню».

Она замолчала. Посидела. Взяла малого на колени.

— Узнаешь, — сказала она. Не спросила. Просто сказала, медленно, для меня.

— Да, — сказала я. Второй раз. Теперь я знала, на что.

Осип у колодца завязывал узел и пробовал его на прочность, подтягиваясь всем весом. Мальн смеялся и что-то ему говорил. Я посмотрела на Осипа и ничего ему не сказала. Он бы перевёл мне всё, что говорила Мирна, но тогда пришлось бы рассказать, зачем мне это. А я уже видела его лицо в галерее, когда спросила «зачем», и он ответил про лавку и про время.

Когда мы уходили, малой спал у Мирны на руках, держа камень у щеки.

В галерее, у поворота, где закладывает уши, я сказала Осипу в спину:

— Если кого-то увели под гору… его можно найти?

Палка остановилась.

— Кого?

— Просто.

Он долго стоял, и я слышала, как капает вода.

— Не знаю, — сказал Осип. — Не обещай никому.

Я ничего не ответила. Он пошёл дальше, и я пошла за ним, и всю дорогу до заставы повторяла про себя: шестнадцать, выше Мирны, шрам над левой бровью, без зуба сбоку, Тал, весной. А ещё я думала, что мне нужен кто-то, кто понимает их быстрый язык и будет переводить мне, а не за меня решать, и при этом не станет спрашивать, зачем.

Карман у меня был пустой и лёгкий. Я долго держала в нём руку.

ГЛАВА 5

ПРАЗДНИК

На этот раз рукава мне сшили такие, что в них можно было поднять руку над головой. Я сама ходила к бабушкиной портнихе и показывала: вот так, выпад, вот так, верхняя защита. Портниха вздыхала, мерила меня под мышками и говорила, что так на приёмах не носят. Потом сшила, и оказалось, что носят: за вечер я видела ещё два таких платья на женщинах из пограничных семей, и одна из них подмигнула мне через зал, как своей.

Платье было серое, с серебряной нитью по вороту, нашего цвета. Перед выездом я покрутилась в нём у бабушкиного зеркала, пока бабушка не сказала: «Хватит, оно уже знает, что красивое». Я засмеялась и крутанулась ещё раз.

Большой дом Лаврентия горел весь, от нижних окон до башенки над лестницей. Во дворе стояли кони в чужих попонах, слуги носили факелы, и у ворот было столько народу, что Галина взяла меня за локоть, как маленькую, и я позволила. Внутри пахло воском, горячим вином с гвоздикой и псиной: у Лаврентия в зале всегда лежат две старые борзые, и они не встают ни перед кем.

Отец нашёл нас сам. Он вышел из толпы у камина, в чёрном с тёмно-синим, и стал выше всех вокруг, хотя он не высокий, просто так держится. Поцеловал бабушке руку. Бабушка сказала: «Тихон», и он сказал: «Матушка Галина, вы цветёте», и она посмотрела на него так, как смотрит на лошадь, которую ей пытаются продать. Потом он повернулся ко мне.

— Это кто? — спросил он. — Я привозил сюда девочку. Где девочка?

— Выросла, — сказала я.

— Без моего разрешения. — Он взял меня за обе руки, отвёл на длину рук и посмотрел. — Рукава.

— Чтобы фехтовать.

— Конечно. Здесь все фехтуют. Только не клинками. — Он засмеялся, легко, и сразу стало понятно, что смеётся он не надо мной, а вместе со мной над всем этим залом. Я люблю, когда он так смеётся. Это бывает три-четыре раза в год, и каждый раз я заранее жду.

— Пойдём, — сказал отец. — Тебя хотят видеть.

— Кто?

— Тот, кто платит за вино.

Он провёл меня через зал, не отпуская руки, и люди перед ним расступались ровно настолько, чтобы мы прошли, и сразу смыкались за спиной. У дальнего камина в кресле с высокой спинкой сидел Лаврентий, начальник Первого отдела. Я видела его раньше, но издали: на праздниках, на похоронах, в окне. Вблизи у него оказались очень светлые глаза и руки в старых белых шрамах, и он держал кубок не за ножку, а снизу, в горсти, как кружку. Рядом, привалившись к камину, стоял Бажен и ел орехи из вазы.

— Господин начальник, — сказал отец. — Дочь Нины. Моя тоже, но это сейчас неважно.

Я поклонилась так, как учила бабушка, не слишком низко: семья при отделе, а не прислуга. Лаврентий посмотрел на меня снизу вверх, из кресла, и это было хуже, чем если бы он смотрел сверху.

— Дарья, — сказал он так, будто прочёл это в бумаге.

— Просто Даша, — сказала я и тут же пожалела.

— Здесь просто никто не бывает. Сколько тебе до Испытания?

— Год, господин начальник. Чуть меньше.

— Облик держишь?

— Держу.

— Долго?

— Сколько надо.

Бажен за его плечом хрустнул орехом. Лаврентий не оглянулся.

— Ну? — сказал он, не глядя на Бажена. — Ты её ставишь.

— Ставлю, — сказал Бажен. Он стряхнул скорлупу в камин, подумал. — Выпад длинный. Пятку забывает, когда устанет. Злится на себя, а не на противника, это хорошо. Через год будет неприятной.

Мне стало горячо от «длинный» и ещё горячее от «пятку забывает», при всех.

— Неприятной — это хорошо, — сказал Лаврентий. — Нам нужны неприятные.

Он поднял кубок, совсем немного, в мою сторону, и отпил. Отец сжал мне пальцы, и я поняла, что можно уходить. Уходя, я обернулась. Бажен смотрел мне вслед и, когда я обернулась, показал на свою пятку. Я чуть не налетела на борзую.

Потом были танцы, которых я не умею, и сладкое, которое я умею, и какая-то дама из Второго отдела в жемчугах, знакомая отца, назвала удел Галины «милым». Отец всё время был где-то рядом, то у одного камина, то у другого, и каждый раз, когда я его находила глазами, он уже на меня смотрел.

Кеша стоял у колонны со своими: отец, мать и двое старших братьев, одинаковых, широких, в тёмно-зелёном. Отец Кеши, Савелий, — заместитель министра развития, и к их колонне весь вечер подходили люди с бумагами в рукаве. Кеша был в том же цвете и выглядел так, будто его надели на него по ошибке. Он поймал мой взгляд и сделал лицо, которое в детстве означало «спаси меня». Я подошла. Его мать, маленькая, в янтаре, сказала мне: «Дарья, ты прелесть», и потрогала мой рукав, и не нашла, что сказать о рукаве. Его старший брат кивнул мне, средний не заметил. Савелий поклонился, коротко и учтиво, как кланяются чужой родне.

— Сейчас будут петь, — сказал мне Кеша. — Отец всегда говорит, что этот певец лучше прошлогоднего. Каждый год.

— Этот лучше прошлогоднего, — сказал Савелий, не поворачивая головы.

Певец вышел к среднему камину, старый, с арфой на ремне через плечо. Зал не замолчал. Где-то в углу продолжали спорить о лошадях, у столов звенели блюда, и борзые не подняли головы. Певец взял несколько звуков, будто пробовал, тёплая ли вода, и начал:

Белых кобылиц выводит Первый в ночь,

Лидия ведёт, и смех её как сталь…

Голос у него был сухой и ровный, без украшений, и мне это понравилось. Я эту балладу слышала столько раз, что слова в ней давно стали просто звуками, как скрип нашей лестницы. Сейчас я вслушалась, потому что рядом стоял Кеша и потому что голос был хороший. На припеве зал подхватил, не прерывая разговоров, кто громко, кто себе под нос:

Белые кони, белые кони,

смех над горой и в шатре врага…

Дама в жемчугах пела и одновременно поправляла бусы на соседке. Старый воин у стены, которого я не знала, без руки, пел очень громко и мимо и стучал единственной рукой по колену. Два мальчика из младших ветвей пели «белые кони» и ржали по-лошадиному, пока на них не шикнули. Бабушка у дальнего камина не пела. Она стояла с кубком, и было видно, что она слушает, как слушают письмо, которое сама написала.

Ждал её в шатре, оружием звеня…

На этой строфе всегда становится тише. Не совсем, но заметно, будто зал вспоминает, что так положено. Женщины опускают глаза, мужчины перестают жевать. Певец замедлил, взял пониже. Я знала, что сейчас будет, и почувствовала, как Кеша рядом со мной перестал дышать. Я знала, что он сейчас сделает. Я посмотрела на него сбоку и увидела, что он смотрит прямо перед собой, на певца, с лицом таким серьёзным, какое бывает только у него и у его отца.

Вышла из шатра, неся во чреве славу… — пропел певец, медленно, в тишину.

— …неся в руках штаны, — пропел Кеша тихо, ровно в такт, на полтона ниже, не шевельнув ничем, кроме губ.

Я держалась ровно столько, сколько держатся под водой. Потом из меня вырвался звук, который нельзя было ни проглотить, ни выдать за кашель: короткий, громкий, через нос. Я зажала рот рукой, и стало ещё хуже. Плечи у меня тряслись. Кеша стоял рядом с таким видом, будто первый раз в жизни слышит эту балладу и глубоко ею тронут.

Певец не сбился. Зал не обернулся весь, обернулись трое-четверо. Мать Кеши посмотрела на меня с ласковым ужасом. Мой отец у колонны напротив поднял брови. И у дальнего камина Лаврентий повернул голову. Он не нахмурился. Он просто смотрел на меня, долго, пока певец пел «кровь его, что Первому дано беречь», и потом, когда я наконец опустила руку и выпрямилась с мокрыми глазами, он кивнул, как будто что-то себе подтвердил, и снова повернулся к певцу.

Я не знала, куда деть лицо. Мне было восемнадцать лет, на мне было платье с рукавами для выпада, и меня только что хвалили при начальнике Первого отдела. Я посмотрела на Кешу. Кеша смотрел на певца. Под зелёным воротом у него медленно краснела шея.

Певец допел. Последней строфой было наречение бабушки: «Дочь Галиной нарекли в высоком зале…», и на этих словах несколько голов повернулись к ней, и она наклонила голову, едва-едва, как наклоняют, когда пропускают кого-то в дверях. Зал взял последний припев громко, от души, борзые наконец подняли морды и одна из них коротко взвыла, и все засмеялись, и певцу захлопали.

В шуме Савелий оставил свою колонну и пошёл через зал к бабушке. Я видела, как он идёт, неторопливо, с кубком, и как люди, мимо которых он шёл, чуть поворачивались ему вслед. Бабушка ждала его, не двигаясь. Я пошла туда же, сама не знаю зачем. Кеша остался.

— Прекрасно спели, — сказал Савелий бабушке. — Лучше прошлогоднего.

— Каждый год лучше, — сказала бабушка.

— Мой дядя Еремей тоже ходил в тот набег, — сказал Савелий тем же голосом, каким хвалил певца.

Рядом с ними стояли две дамы и мужчина с цепью на шее. Мужчина вдруг заинтересовался своей цепью. Одна дама взяла другую под руку, и они не ушли, но отвернулись так, чтобы слышать.

Бабушка ответила не сразу. Она поставила кубок на каминную полку, аккуратно, чтобы не стукнул.

— Его имя у нас читают в день павших, — сказала она. — Каждый год. Первым.

— Первым, — согласился Савелий. — Это у него получалось.

Он поклонился ей, так же учтиво, как мне, допил кубок и пошёл обратно к своей колонне. Бабушка взяла свой кубок с полки и не пила. Я стояла рядом и не понимала, что сейчас было, кроме того, что было что-то. Я знала, что Еремей — дядя Савелия, что он погиб давно и что у Кеши это главная семейная история. Я не знала, почему от этих слов мужчине с цепью понадобилось рассматривать цепь.

— Бабушка?

— Иди к отцу, — сказала она. — Он тебя ищет.

Он меня не искал, он стоял у меня за спиной. Взял меня под локоть, легко, двумя пальцами, как берут даму на танец, и повёл к боковым дверям.

* * *

В галерее было холодно и тихо. Высокие окна на одну сторону, на другую портреты, и между ними на полу полосы от уличных факелов. Музыка из зала доходила сюда сквозь стену, как сквозь воду. Отец отпустил мой локоть и пошёл вдоль окон медленно, я рядом.

— Ну, — сказал он. — Что тебе спел этот юный летописец?

Я покраснела в темноте.

— Ничего.

— Ничего — это когда не смеются. — Он не сердился, я слышала. — Хорошая строка?

— Плохая.

— Плохие лучше всего и смешат. — Он помолчал. — Лаврентий на тебя смотрел.

— Я видела.

— Что ты видела?

Я подумала.

— Он кивнул.

— Да. — Отец остановился у окна, посмотрел вниз, на двор с конями. — Знаешь, что он сказал мне, когда ты отошла от кресла? «В прабабку». И я до сих пор не решил, комплимент это был или нет. Думаю, он тоже не решил. Поэтому и кивнул: запомнил, чтобы решить потом.

— Я же не нарочно.

— Это никого не интересует, — сказал отец мягко. — Запомни только одно, и я отстану. Ты смеялась на той самой строке, на которой Первый отдел держит спину. А Савелий сказал бабушке, — ты слышала, что он сказал?

— Что его дядя тоже ходил в набег.