Всё по канону

Мирна выходит из каморки, останавливается у жёрнова, смотрит на Осипа.

МИРНА. Это твой был? Конь.

ОСИП. Светланы. Той, что у вас на лавке.

МИРНА. Белый?

ОСИП. У нас все белые.

МИРНА. Как вы их в темноте видите?

ОСИП. А мы не видим. Мы их слышим.

МАТЬ МИРНЫ (из каморки). Мирна.

Мирна уходит в каморку. Мальн достаёт из-за пазухи кисет, набивает трубку, долго не может прикурить. Осип вынимает из своей сумки огниво и протягивает ему через порог. Мальн берёт, прикуривает, отдаёт обратно.

МАЛЬН. Сколько тебе?

ОСИП. Двадцать.

Мальн кивает и курит.

Долгая пауза. Свет фонаря возвращается за окном. Входит Лидия, мокрая насквозь, без плаща: плащ у неё в руке, скомканный. Ладони в ссадинах, на щеке грязь. Ставит фонарь на жёрнов. Дышит тяжело, как после долгой работы.

ЛИДИЯ. Теперь гонец пройдёт и днём.

ОСИП (встаёт). Где?

ЛИДИЯ. За сараем вверх по тропе, до камня, где вода идёт из стены. От камня вправо, в щель, и дальше прямо, никуда не сворачивай, пока не заложит уши. Выйдешь к нашим, мимо устьев. Его дозоров там нет.

МАЛЬН. Там нет никакой щели. Я сорок лет там коз гонял.

ЛИДИЯ. Теперь есть.

Мальн смотрит на неё. Потом на свою трубку, погасшую.

Лидия садится на мешок у жёрнова, достаёт из сумки на поясе кожаный футляр, из футляра узкий лист и грифель. Пишет на колене, коротко. Складывает, сует обратно в футляр, затягивает шнурок.

ЛИДИЯ. Осип.

Осип подходит. Она отдаёт ему футляр.

ЛИДИЯ. Варваре в руки. Больше никому.

ОСИП. Сейчас?

ЛИДИЯ. Сейчас, пока темно.

Осип поворачивается к двери. Мальн встаёт с чурбака и становится в проёме.

МАЛЬН. Нет.

ЛИДИЯ. Уговор был о моих людях. Он мой человек, он никого не тронет.

МАЛЬН. Уговор был: твои никого не трогают, мы никого не зовём. Твой парень уйдёт один — вернётся не один. Это я знаю, как то, что вода вниз течёт. Уходить — так всем разом, раненым с ним. Пока они лежат здесь, он сидит здесь.

ЛИДИЯ. Мои там будут двенадцать дней считать меня мёртвой.

МАЛЬН. А мои здесь живы.

Пауза. Лидия смотрит на Мальна, на дверь каморки, на белую ветку у стены.

ЛИДИЯ. Светлане лежать сутки.

МАЛЬН. Значит, сутки.

Лидия кивает. Мальн отходит от двери и садится обратно на чурбак.

ЛИДИЯ (Осипу). Пойдёшь, когда она сможет сидеть в седле: с ней и с Лизаветой, на двух конях, ведя в поводу. Это к вечеру.

ОСИП. Там двенадцать дней пройдёт.

ЛИДИЯ. Знаю.

ОСИП. А вы?

ЛИДИЯ. А я здесь.

Осип прячет футляр за пазуху. Стоит.

ЛИДИЯ. Что?

ОСИП. Ничего, командующая.

ЛИДИЯ. Тогда к коням.

Осип выходит на двор. Лидия сидит. Мальн выбивает трубку о косяк.

МАЛЬН. Я сказал — до того, как сможешь.

ЛИДИЯ. Слышала.

МАЛЬН. А сама собираешься остаться.

ЛИДИЯ. Мне нужно, чтобы утром ты послал к нему человека.

МАЛЬН. К кому?

ЛИДИЯ. К князю.

Мальн медленно встаёт с чурбака.

ЛИДИЯ. Не за людьми. С вестью. Что у тебя на мельнице командующая из-под горы и что она хочет говорить: о раненых, его и моих, и о перевале. Пусть придёт сам или пришлёт, кого сочтёт нужным. Я буду ждать здесь и твоих людей не трону.

МАЛЬН. А если он придёт с войском?

ЛИДИЯ. Тогда ты скажешь, что я тебя заставила. И это будет правда.

Мальн смотрит на белую ветку, прислонённую к стене. Берёт её, отряхивает с тряпки муку и ставит у двери, снаружи, под навес.

МАЛЬН. Утром.

ЛИДИЯ. Утром.

Мальн садится обратно на чурбак, лицом к двору. Лидия остаётся сидеть на мешке. Из каморки выходит Мирна с кружкой горячей воды. Останавливается, не зная, кому её отдать. Мать Мирны из каморки:

МАТЬ МИРНЫ. Ей. Той, что промокла.

Мирна подходит и протягивает кружку Лидии. Лидия берёт её обеими руками и пьёт. Мирна стоит рядом, смотрит на её ссадины.

ЛИДИЯ. Спасибо.

МИРНА. А вы правда смеётесь, когда в набег идёте?

МАТЬ МИРНЫ. Мирна!

ЛИДИЯ (Мирне). Кто говорит?

МИРНА. Все.

ЛИДИЯ. Иди спать.

Мирна уходит. Лидия допивает, ставит кружку на жёрнов. Буря. Мальн у двери, Осип во дворе у коней, Лидия у жёрнова.

СЦЕНА ВТОРАЯ. ЛАГЕРЬ. ДЕНЬ ДВЕНАДЦАТЫЙ

Подгорье. Площадка у выхода из пещер: каменная стена с чёрным устьем, коновязь, бочка с водой, на козлах доска с картой под камнями. День, серый, без солнца. Слышны лошади и голоса.

Варвара стоит у коновязи и щупает переднюю ногу белой кобыле. Рядом две всадницы, Ольга и Татьяна, при оружии.

ТАТЬЯНА. Двенадцатый.

ВАРВАРА. Я считать умею.

ОЛЬГА. Если её взяли, нам бы дали знать. Ему выгодно дать знать.

ВАРВАРА. Если её взяли.

ТАТЬЯНА. А если не взяли, где она двенадцать дней?

ВАРВАРА (выпрямляется, вытирает руку о штаны). Татьяна. У твоей серой подкова слетела ещё вчера. Иди.

Татьяна не уходит.

ТАТЬЯНА. Девки говорят…

ВАРВАРА. Девки говорят, что у Ольги жених во Втором отделе. Иди к кузнецу.

Татьяна уходит. Ольга остаётся.

Из устья пещеры слышен стук копыт по камню, медленный. Варвара поворачивается. Ольга кладёт руку на меч.

Из устья выходит Осип. Он ведёт в поводу двух коней. На одном, пригнувшись к шее, сидит Светлана, обмотанная тулупом. На другом Лизавета с рукой на перевязи. Осип бледный от усталости, в той же мокрой и высохшей одежде.

ОЛЬГА. Светлана!

Ольга бежит к коню Светланы. Варвара стоит.

ВАРВАРА. Ты откуда вышел?

ОСИП. Оттуда. (Показывает назад, в пещеру.)

ВАРВАРА. Из главного?

ОСИП. Из бокового. Там теперь Дорога. Новая.

Варвара коротко смотрит в устье, потом снова на него.

ВАРВАРА. Она где?

ОСИП. Там. Цела.

Осип достаёт из-за пазухи кожаный футляр и протягивает. Варвара берёт, развязывает шнурок зубами, вынимает лист. Читает про себя. Потом ещё раз. Потом поднимает глаза на Ольгу, которая снимает Светлану с седла, и читает вслух, негромко, ровно, как зачитывают приказ:

ВАРВАРА. «Держи лагерь. Веду разговор о раненых и перевале. Еремею ни слова. Вернусь до него». (Пауза.) Её рука.

ОСИП. Её.

ВАРВАРА. Она писала сидя или стоя?

ОСИП. Сидя. На колене. На мешке с мукой.

ВАРВАРА. На мешке с мукой.

Варвара складывает лист и прячет его в рукав. Подходит к Светлане, которую Ольга усадила на землю у бочки. Трогает ей лоб тыльной стороной ладони.

ВАРВАРА. К лекарю. Обеих. (Ольге.) И сама с ними. Потом ко мне.

Ольга и Лизавета уводят Светлану. На пороге Светлана оборачивается.

СВЕТЛАНА (слабо). Командующая с ними хлеб ест. С мельником.

ВАРВАРА. У тебя жар. Ты бредишь. Ольга, слышала? Бредит.

ОЛЬГА. Слышала.

Уходят. Варвара и Осип одни.

ВАРВАРА. Пить хочешь?

ОСИП. Хочу.

Варвара зачерпывает из бочки ковшом и подаёт ему. Он пьёт. Она смотрит, как он пьёт.

ВАРВАРА. Когда вышел?

ОСИП. Вечером. Светлана до вечера не могла сидеть.

ВАРВАРА. А один почему не пошёл? Записке ноги не нужны.

ОСИП. Мельник не пустил. Сказал: один уйдёт — двадцать вернутся. Или все раненые разом, или никто. Командующая согласилась.

ВАРВАРА. Умный мельник.

ВАРВАРА. Каким вечером?

ОСИП. Тем же. После той ночи. Мы там день просидели. Один.

ВАРВАРА. Один день. (Пауза.) А мы тут двенадцать дней оставляли вам места у огня. Двое девок уже ссорились из-за твоего седла.

ОСИП. Моего?

ВАРВАРА. Хорошее седло. Где конь Светланы?

ОСИП. Ногу сломал. Я его…

ВАРВАРА. Сам?

ОСИП. Она велела.

ВАРВАРА. Правильно велела. (Пауза.) Чисто?

ОСИП. С первого раза.

ВАРВАРА. Ладно.

Варвара идёт к козлам с картой, сдвигает камень, разглаживает карту ладонью.

ВАРВАРА. Покажи, где.

Осип подходит и показывает пальцем.

ОСИП. Тут мельница. Тут за сараем тропа. Тут камень, где вода из стены. А дальше на карте ничего нет.

ВАРВАРА. Дальше ничего и не было.

Она смотрит на карту. Потом отходит, считает про себя, шевеля губами и загибая пальцы на опущенной руке.

ВАРВАРА. Ревизор приезжает на сороковой. Может, на тридцать восьмой, если дорога сухая. Это двадцать восемь дней. (Пауза.) У них это два дня. С небольшим.

ОСИП. Она сказала: вернусь до него.

ВАРВАРА. Я читала.

ОСИП. Она вернётся.

ВАРВАРА. Что она там делает?

ОСИП. Сидит у жёрнова. Мельник утром пошёл в соседнюю долину. К тем.

ВАРВАРА. К тем.

ОСИП. С белой веткой. Она его попросила.

ВАРВАРА. Попросила.

Пауза. Варвара снимает с пояса флягу, отпивает сама, протягивает Осипу. Он отпивает и отдаёт.

ВАРВАРА. Что ещё.

ОСИП. Там девчонка коня моего кормила хлебом с руки. А мать её Лизавете шила, лучше нашего лекаря.

ВАРВАРА. Я не про девчонок.

ОСИП. Больше ничего. Командующая велела — Варваре в руки, и всё.

Входит Татьяна. Останавливается поодаль.

ТАТЬЯНА. Варвара. Девки спрашивают, где командующая.

Варвара не оборачивается.

ВАРВАРА. Где надо.

ТАТЬЯНА. А им что сказать?

ВАРВАРА. Это и скажи. Слово в слово. И скажи, что на пещерах с сегодняшнего дня двойной пост. И что ко мне на доклад к вечеру все десятницы. И что кто будет болтать с кем-нибудь из чужих отрядов, пойдёт пешком чистить конюшню во Втором отделе. Иди.

Татьяна уходит.

ОСИП. Мне обратно.

ВАРВАРА. Тебе спать.

ОСИП. Она ждёт.

ВАРВАРА. Ты сколько не спал?

ОСИП (подумав). Ночь и день.

ВАРВАРА. Там ночь и день. А тут тебе нужно два часа. Ляжешь у меня в палатке на кошме, сапоги снимешь. Через два часа разбужу, дам ответ.

ОСИП. Два часа — это у них…

ВАРВАРА. Я знаю, сколько это у них. Это у них десять минут. Она подождёт десять минут. А ты свалишься с седла посреди своей новой Дороги, и я буду искать тебя ещё двенадцать дней. Иди.

Осип медлит, потом идёт к палатке. У самого выхода оборачивается.

ОСИП. Варвара. Что ответить?

Варвара держит в руке пустой ковш. Ставит его на край бочки.

ВАРВАРА. Я напишу.

ОСИП. А на словах?

Пауза.

ВАРВАРА. На словах — что её запасная кобыла жеребая. Пусть знает.

Осип уходит. Варвара остаётся одна. Достаёт из рукава записку, читает снова. Подходит к устью пещеры и стоит, глядя в темноту. Потом возвращается к коновязи и снова нагибается к белой кобыле.

ПЕСНЯ 2. СЛУЖЕБНАЯ БАЛЛАДА ПЕРВОГО ОТДЕЛА

Сложена к наречению Галины, дочери Лидии. Последняя редакция: строфа о Еремее внесена в год Испытания Дарьи

I

Белых кобылиц выводит Первый в ночь,

Лидия ведёт, и смех её как сталь.

Под горой ворота, стражу гонит прочь

ветер с перевала, и открыта даль.

II

Шла она одна сквозь вражеский дозор

и смеялась так, что падали мечи,

и не смел никто поднять на деву взор,

и молчали трубы, и костры в ночи.

Белые кони, белые кони,

смех над горой и в шатре врага.

Кто её встретит — меча не тронет.

Кто её ждёт — тому ночь недолга.

III

Ждал её в шатре, оружием звеня,

тот, пред кем бледнела вражеская рать, —

Борислав, князь Яблограда. И князья

перед ним не смели меч из ножен брать.

IV

Лидия смеялась — и не по уставу

опустил тот витязь свой булатный меч.

Вышла из шатра, неся во чреве славу,

кровь его, что Первому дано беречь.

Белые кони, белые кони,

смех над горой и в шатре врага.

Кто её встретит — меча не тронет.

Кто её ждёт — тому ночь недолга.

V

Трубы на заре трубили у ворот

всаднице, что кровь врага домой несла,

и склонился перед ней высокий зал,

и вино лилось, и песня в ночь плыла.

VI

Дочь Галиной нарекли в высоком зале —

кровь двух берегов в одном её огне,

и над колыбелью трубы прозвучали,

Лидия держала кубок в тишине.

Белые кони, белые кони,

смех над горой и в шатре врага.

Кто её встретит — меча не тронет.

Кто её ждёт — тому ночь недолга.

VII

Лидия в Подгорье снова воротилась,

строгий ревизор наш первым шёл в набег,

и упал он первым, и трава склонилась.

Славься, Еремей, ты с нами и навек!

Белые кони, белые кони,

смех над горой и в шатре врага.

Кто её встретит — меча не тронет.

Кто её ждёт — тому ночь недолга.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧУЖИЕ ЧАСЫ

ГЛАВА 4

КАМЕНЬ

Мать приехала под вечер, и я узнала об этом раньше, чем увидела её, потому что лошади в конюшне начали бить в перегородки.

Я была во дворе, у столба, где Осип по моей просьбе повесил нитку с колечком, и бросила клинок прямо в пыль. Через двор от ворот к крыльцу шло то, что было моей матерью, и конюх держался от него шагов за десять, хотя знал её двадцать лет. Оно было выше человека на голову. В сумерках по краям оно казалось не совсем твёрдым, будто сделано из дыма, который кто-то держит в кулаке. Там, где у человека плечи, что-то отсвечивало зелёным, как вода в колодце. Оно остановилось у крыльца, повернуло ко мне то, что было головой, и я услышала её голос, только ниже и с гулом, как из бочки:

— Дарья. Ты выросла.

— Ты тоже, — сказала я, и оно засмеялось. Смех у неё в любом облике одинаковый, короткий, через нос.

— Мне нужно часа два, — сказала мать. — Скажи бабушке, к ужину буду.

Она ушла в дом, наклонившись в дверях. Я подобрала клинок, вытерла его о штаны и пошла к себе. У меня на полке над кроватью лежат её камни. Девятнадцать штук, по одному с каждого приезда, с тех пор как мне было три года. Красный, в котором что-то шевелится, если долго смотреть. Чёрный, тёплый даже зимой. Прозрачный, внутри которого пузырёк воздуха никогда не поднимается. Я переложила их, освобождая место для двадцатого, и разозлилась на себя за то, что освобождаю место.

К ужину она спустилась в человеческом облике, в сером дорожном, с мокрыми после умывания волосами. Она была меньше, чем я её помнила, или я стала больше. Обняла меня у лестницы. Руки у неё были горячие, как у человека с жаром, и, обнимая, она держала меня чуть дольше, чем нужно, а потом я поняла, что она держится за меня, чтобы постоять.

Бабушка уже сидела за столом. Они поздоровались, как здороваются люди, которые часто пишут друг другу по делу: «Нина». — «Матушка». Мать села напротив меня.

За ужином я смотрела на её руки. Сначала они лежали на столе, как у всех. Потом пальцы на левой начали понемногу удлиняться, сустав за суставом, и ногти потемнели. Мать заметила это на полуслове, когда рассказывала про дорогу. Она убрала руку под стол и села на неё. Продолжала рассказывать: о переправе, где паром ходит сам и берёт плату рыбой, о том, что у неё на участке новый помощник, который боится собственных вех. Голос у неё временами проваливался вниз, в тот гул, и она откашливалась, будто подавилась. Ела она медленно и мало. На висках у неё выступил пот.

А потом я увидела, что у неё шевелятся губы, когда она молчит. Беззвучно, быстро. Я знаю это движение. Пять. Пять. Пятка. Вторая пятка. Я опустила глаза в тарелку и долго не могла их поднять.

— Я привезла тебе, — сказала мать и выложила на скатерть рядом с моей тарелкой камень.

Он был серо-зелёный, гладкий, размером с куриное яйцо, только плоский, и поперёк него шла белая жилка, ровная, как проведённая по линейке.

— Откуда?

— С одного места, где ничего не меняется. Там, кажется, тысячу лет не было ни одного дождя не в своё время. Река течёт там, где текла, камни лежат, где лежали. Этот лежал в воде столько, что вода из него всё лишнее вымыла.

Я взяла его. Он был холодный и тяжелее, чем казался.

— Мама, — сказала я. — Посмотришь, как я фехтую? Меня Бажен ставит. Я научилась длинному выпаду, я колечко на нитке…

— Завтра, — сказала мать. — С утра, пока я свежая. С утра лицо держится легче. — Она улыбнулась и прибавила, глядя на бабушку: — Вечером у меня, видишь, руки разбегаются.

— После завтрака, во дворе?

— После завтрака, во дворе. И покажешь колечко.

Бабушка пила вино и не вмешивалась. Когда мать заговорила о хозяйстве, она поставила кубок.

— На восточном выгоне опять спор с соседями, — сказала бабушка. — Я одна езжу на межевание третий год.

— Ты справляешься.

— Я справляюсь. Я спрашиваю, будет ли кто-нибудь справляться, когда меня не станет.

— Матушка, у меня участок. Вехи на границе, кроме меня, в Первом отделе никто не держит.

— У тебя участок. У тебя дочь. И удел, который был твоим с рождения.

— Удел был твоим с рождения, — сказала мать. — Ты его выбрала. Я не выбирала.

Бабушка посмотрела на неё. Потом на меня. Потом снова взяла кубок.

— Дарью надо готовить к Испытанию, — сказала она другим голосом, будто прежнего разговора не было. — Она хорошо идёт по родословным.

— Я знаю, — сказала мать. — Ты пишешь.

Ночью я почистила клинок, хотя он был чистый. Отыскала свежую нитку, потому что старая лохматилась. Положила камень на полку рядом с остальными, полюбовалась на него, потом взяла обратно и долго держала в руке, пока он не нагрелся.

Разбудил меня стук копыт. Ещё не рассвело. Во дворе у крыльца стоял конь, весь в серой пыли, какой у нас не бывает, мелкой и блестящей, как толчёная слюда. Всадник, совсем молодой, держал в руке дощечку с зарубками и не знал, кому её отдать. Я спустилась в рубашке. Мать вышла раньше меня, уже одетая. Она взяла дощечку, провела по зарубкам большим пальцем, как слепые читают, и спросила его что-то на языке, которого я не знала. Он ответил. Она кивнула.

— Граница сдвинулась, — сказала она мне, не оборачиваясь. — На моём участке, на два перехода. Если я не поставлю вехи до ночи, по старым кто-нибудь уйдёт не туда и не вернётся.

— А помощник?

— Помощник боится вех. Я говорила.

Она пошла в дом за сумкой. Я стояла на крыльце. Всадник смотрел на меня, на мою рубашку и босые ноги, и отвернулся. Небо над воротами было серое, ровное.

Мать вышла с сумкой. Бабушка — за ней, в накинутом поверх ночной рубашки халате.

— Я напишу, — сказала мать бабушке.

— Напиши, — сказала бабушка.

Мать обняла меня. Руки у неё с утра были прохладные и человеческие.

— В следующий раз, — сказала она. — Колечко.

— Конечно, — сказала я.

Она отошла к своему коню, и на середине двора её очертания поплыли, и она перестала их держать. Конюх снова отступил на десять шагов. Конь под ней присел и фыркнул, но стоял. Она уехала вместе с всадником в пыли, и пыль ещё долго висела в воротах, блестящая.

Бабушка постояла рядом со мной.

— Иди оденься, — сказала она. — Простудишься.

Я пошла. На полке лежали девятнадцать камней и пустое место. Я посмотрела на него и положила серо-зелёный камень в карман штанов. Потом надела штаны.

Больше я её ни о чём не просила, ни в письмах, ни после.

* * *

Через несколько дней, в деревне, малой Мирны встретил меня рёвом.

Он ревел не на меня, а вообще. Сидел у Мирны на бедре, красный, мокрый, с кулаком во рту, и ревел так, что у меня заложило уши, как в галерее. Мирна качала его, перекладывала с руки на руку и продолжала, не останавливаясь, сыпать горох из мешка в горшок, одной рукой.

— Зубы, — сказала она мне вместо «опять ты» и показала себе в рот.

Это слово я знала. Я протянула руки, и Мирна, подумав, отдала мне его. Он был горячий и тяжёлый и сразу вцепился в мою рубашку, а потом полез ко мне в карман. Он всегда лезет в карманы, у Осипа он однажды вытащил огниво. Из моего он вытащил камень.

Я хотела отобрать, потому что камень — это такое, что дети суют в рот. Он и сунул. Прижал плоским боком к дёснам, сжал челюсти и замолчал. Посмотрел на меня поверх камня круглыми мокрыми глазами и засопел.

Мирна перестала сыпать горох.

Она подошла, взяла у него камень, осмотрела: не проглотит ли. Камень был с куриное яйцо, не проглотишь. Она обтёрла его о свой подол и отдала обратно. Малой снова прижал его к дёснам и опять затих. Мирна посмотрела на меня.

— Холодный, — сказала я. Это слово тоже было у меня.

— Холодный, — согласилась Мирна. И сказала что-то быстрое, где я поняла «хорошо» и, кажется, «отдашь».

— Ему, — сказала я. — Пусть.

Она не стала благодарить. Она забрала у меня сына, посадила его на лавку, и он сидел там со своим камнем, сосал его и бил пятками по лавке. Мирна вернулась к гороху.

Я стояла и не знала, что делать с руками. Камень пробыл у меня несколько дней, почти всё время в кармане. Мне стало легко и чуть-чуть жалко, и я сама не поняла, чего жалко.

Мирна досыпала горох, вытерла руки о передник и села на лавку рядом с малым. Показала мне на место с другой стороны. Я села. Через двор у колодца Осип помогал Мальну перевешивать на новую верёвку тот лемех, в который били в ночь пожара. Старая верёвка перетёрлась.

— Ты, — сказала Мирна и тронула меня за колено. Она говорила медленно, раздельно, как в самом начале, когда я не знала ни слова, и глядела мне в глаза, чтобы я видела, как двигаются губы. — Ты сказала. Что узнаешь.

Я поняла каждое слово. «Сказала» и «узнаешь» я знала с покоса.

— Тал, — сказала Мирна. — Мой брат. Его увели весной.

«Тал» я поняла. «Брат» — нет, и Мирна, увидев это, ткнула пальцем себе в грудь, потом выставила рядом два пальца, прижатые друг к другу, и сказала: «Одна мать». «Увели» я тоже не знала. Она сложила руки запястьями вместе и дёрнула их от себя, будто за верёвку. Это я поняла сразу. И тут я вспомнила камень у реки, мокрую рубаху на спине, быстрый тихий голос и короткое «тал», которое я приняла за словечко вроде «там». И своё «да».

Мне стало жарко, как тогда. Только теперь горели не уши, а шея и грудь.