Сказ о том, как двое за одним камнем ходили

Юлия Скоркина

Сказ о том, как двое за одним камнем ходили

Глава 1

— Ну, полно, Волкан, — произнесла женщина, глядя на сына, уныло смотревшего в окно, — на девке свет клином не сошёлся.

За окном моросил мелкий дождь, размывая очертания леса. Капли барабанили по крыльцу избы, и от этого монотонного звука на душе Волкана становилось ещё тоскливее.

— Замолчи, мать! — рявкнул он. — Или думаешь, что я, как ты, с камнем вместо сердца?

Агния осеклась. Хоть сама не простой была, знала, какая сила в сыне кроется. Ни к чему Волкана было до греха доводить. Горяч да молод.

— Кому, как не Фоме, для Никитки своего, было к Вольге сватов засылать? — спустя некоторое время вновь начала Агния. — Самая красивая девка в округе, естественно, что Яким её дорого продаст.

— Дорого продаст, — передразнил Волкан мать. — Как будто любовь купить можно!

— Любовь, может, и нельзя, — пожала плечами Агния, — а чувства можно. В двадцать пять-то лет пора бы уж и уразуметь: не возьмёшь силой — так и будешь в окно глядеть.

— Чувства? — переспросил парень. — Это ты приворот чувствами называешь?

Волкан с матерью жили отдалённо от деревни, почти в самом лесу. Ранее домов в Огнёвке было гораздо больше, а дом знахарки Матрёны замыкал улицу. Но в народе как ведётся: если всё хорошо, то знахарка нужна — и вместо лекаря, и вместо советника. А как что случись, она и виновата станет. Так и с Матрёной случилось.

***

С рождения Матрёна в Огнёвке жила. Мастерству у бабки своей училась. Каждую травинку знала — и от пьянства, и от горячки. Животину лечить могла, деткам малым боль заговаривала. С каждого дома хоть раз, да прибегал кто к Матрёниной помощи.

То лето особливо засушливым было. Люд с посевами мучился — высыхало всё от солнца палящего. Кто-то из деревни смекнул, что можно к знахарке обратиться. Поди уж, должна заклинание знать, чтоб дождь на землю призвать. Всей деревней к Матрёне и пришли.

— Помогай, Мотря! — кричат. — Трава гибнет, не то что урожай.

Сколь ни отнекивалась знахарка, что одно дело — травы дать попить полезной, и совсем другое — на Божью волю замахнуться, дождь на землю призывать. Не слушает люд деревенский. Знай, своё талдычит!

Отмахнулась Матрёна, сказав, что подумает, что сделать можно. Сказала это лишь бы ушли. Знала, что в таком деле она точно не помощник. Да только, как назло, прямо на следующий день небо словно прохудилось. Да так ливануло, что вода в колодцах прибыла. Деревенские обрадовались. К Матрёне дары понесли. Она и рада сказать, что и пальцем не пошевелила, да только не слышали её.

День дождь шёл. Зазеленела трава, деревья ветви к небу подняли. Второй день, третий, а вода с неба и не думает прекращаться. Народ снова к Матрёне повалил. Мол, ты дождь вызвала, ты и прекращай. И божилась Мотря, и крестилась — не поверил люд. Роптать начал. То, что раньше от засухи гибло, теперь от переизбытка влаги и вовсе гнить в земле начало.

В один из дней проснулась Матрёна от стука в окно. Выглянула — стоит мальчонка соседский. На крыльцо вышла.

— Ты чего, Митька, тут?

— Тётка Мотря, мамка меня прислала, говорит, что из дома тебе бежать надо. Деревенские обозлились, сжечь тебя как ведьму задумали! — выдал Митька и убежал.

Матрёна стоит на крыльце, в рубахе исподней, простоволосая, слова мальчишки уразуметь не может. Столько лет спасала их! В ночи бегала, если звали, стужи не боялась, неслась на край деревни, коль помощь нужна кому была! А теперь ведьма?!

Словно разум у Матрёны помутился. В чём была, босиком, навстречу людям вышла. Кричит толпа, гневается, проклинает ту, что столько лет им от души помогала. Смотрит на них Мотря, глазам не верит. Откуда такая неблагодарность чёрная? Кто-то из толпы, доведённый до исступления криками общими, возьми да и кинь в Матрёну камень. Аккурат в лоб попал. Рассекло острие бровь. Пошатнулась Матрёна, руку к ране приложила, глядь — кровь на пальцах. Перевела взгляд на толпу, примолкшую от неожиданности.

И в этот момент громыхнуло с неба. Молния, как струна тонкая, ударила в дом, что по соседству от Матрёниного стоял. Пробила крышу да в сеновал попала. В тот же миг и дождь стих. Сено сухое враз занялось. За сеновалом амбар вспыхнул. За ним хата пошла.

Люд деревенский и про Матрёну сразу забыл. Дом к дому, сарай к сараю, словно по цепочке дома огнём проглатывались. Не спас и ливень многодневный! Еле успевали хлева открывать да скотину на улицу выгнать. Семь домов дотла выгорело. Аккурат от Матрёниного дома.

С этого происшествия деревенские окончательно уверовали — Матрёна ведьма и вредить ей опасно. Только и сама знахарка как воды в рот набрала и больше в сторону деревни смотреть не смела. Погорельцам всей общиной кое-как хаты справили. Только не на старом месте, а с другого конца улицы.

С той поры от деревни до Матрёниного дома земля бурьяном да деревьями зарастала. Тропа, что раньше вела к знахарке, скрылась под густой порослью крапивы и чертополоха.

Ох и тяжко деревенским было. Теперь с каждой хворью приходилось по соседским деревням ездить. Наотрез Матрёна отказалась за неблагодарность им помогать.

Шли года. Понесла Матрёна, дочку родила. От кого — то неведомо. Дочка Ирина росла сговорчивее матери. К деревенской ребятне играть бегала. Со временем кумушки болтливые засудачили, что не унаследовала Ирина ведьмовские качества матери. Больно уж приветлива была да легка в общении, в отличие от Матрёны.

Ко времени Иринка заневестилась. Николай глаз на девку положил. Молодой, крепкий, многие девчата по нему вздыхали тайно. Только в Иринку Коля влюбился без памяти, да и она ему взаимностью отвечала. Увещевала Матрёна: не ходи в деревню, не примут они тебя. Навек так и останешься дочерью ведьмы. Только молодость своё берёт.

Обрюхатил Николай Иринку, да и жениться готов был. Только отец его ни в какую! Прокляну, говорит, коль ослушаешься. Не испугался Николай. Зыркнул на отца, как огнём обжёг. И молча выскочил из дома. Вслед проклятия сыпались. Мать кричала, да толку. Сын, что отец, упрямый, кровь горячая.

Ох и горькая судьба порой людям выпадает. Иль сами своими словами да делами человек беду притягивает.

Не понравилось матери Николая, что сын её из-за девки обычной поперёк семьи пошёл. Задумала она в дальнее село к ведьме съездить. Желание у неё одно было — отвадить Николая от Ирины. Ведьма, как водится, без особых эмоций выслушала негодующую мать и дала зелье, на травах настоянное. Наказала, как подливать его в питьё, да обещала, что спустя несколько дней отворотит жених от невесты лицо.

Возвратилась женщина домой, сама пошла к дому Матрёны. Хотелось ей показать сыну, что, мол, не враги ему мать с отцом и домой всегда открыта дорога. У околицы Николай мать встретил, обнял, успокоил, что не будет супротив отца и дальше гордыню проявлять. Только и они должны пообещать, что не станут козни чинить, а благословят на свадьбу. На всё мать согласна была, лишь бы сыночек домой приходил.

Дома уже с отцом пошепталась, сказала, что всё устроится, только нужно, чтоб Николай дома обедал.

Так и вышло. Пришёл Николай, глаза в пол, у отца за ретивость прощение попросил. Глава семьи обнял сына и сказал, что не держит зла. Три дня мать сыну в еду зелье подливала.

А спустя время занемог Николай. То ли зелье так колдовское жизнь укоротило, а может, судьба его такая была. Не смогла Матрёна зятя несостоявшегося спасти. Умер, до рождения дочки трёх месяцев не дожив. А в родах и Иринка скончалась. Была любовь — и нет её, сгорела вместе с болью сердечной.

Родители Николая поначалу хотели во всех бедах Мотрю обвинить. Да только осеклись, испугавшись, что коль прознается об их деле чёрном, самим несдобровать будет. Тяжело переживали они смерть старшего сына. А уж то, что сами к этому руку приложили, ещё больше мучило. До такой степени, что на внучку родную смотреть не могли. Словно она была тем наказанием, которое жгло совесть, напоминая об их злом деле.

Дочку Ирины Матрёна Агнией нарекла. Сама её воспитанием занялась.

Сразу Мотря почуяла, что та сила, которая Иринку стороной обошла, в Агнии затеплилась искоркой. Приложила она все усилия, чтоб развить у внучки способности к знахарничеству. Потому что знала: только так Агния сможет на плаву продержаться, когда бабкин срок жизни к концу подойдёт.

Шло время, старела Матрёна, крепла да хорошела Агния. С почтением внучка к бабке своей относилась. Да словно унаследовала от неё обиду на людей. Нет, она вовсе не чинила зла, хотя прекрасно понимала, что может, просто сторонилась людей. На помощь им приходила редко, чаще ставила себя так, будто выше она обычного человека, а потому не она в них, а они в ней нуждаются.

С годами росла и строптивость. А ещё желание стать выше бабки по способностям.

— Знахарка — это, конечно, хорошо, — рассуждала Агния, — только сила ведьмовская получше будет.

Но в знак уважения перед Матрёной не озвучивала Агния свой настрой.

А уж когда срок Матрёнин вышел да отдала она Богу душу, скрываться было не от кого. Собрала Агния узелок, дом на замок закрыла, да и пошла в одну из деревень, где, по слухам, сильный колдун жил. Двадцать лет ей тогда было.

Долго шла да упорно. В нужном месте дом колдуна сыскала и без страха внутрь вошла. Чем уж она хмурого старика взяла, то неведомо. Хотя почему ж неведомо, коль домой спустя два года воротилась Агния с Волканом на руках.

Многое ей старый колдун поведал, многому научил. Оставаться в услужении у старика Агния и не планировала. Больно норов крутой у девки был. Ничего не побоялась — ни посрамления, что в подоле принесла, ни слухов, что бесстыжая. Своё дело метко знала. А что сын теперь по полу в доме ползал, так то на руку. Не собиралась она мужиков для женитьбы привечать. А хозяин в доме завсегда нужен. Вот она сама его и вырастит. Эту мысль она уж давно в душе вынашивала. И про то, что под обычного мужика не ляжет, знала наперёд. Расчётлива была Агния да хладнокровна, что тот чёрт.

Имя сыну старый колдун дал. Тут уж Агния перечить не посмела. Многим она старику обязана стала, так хоть уважить согласием, раз уж жить вместе не пожелала.

Волкан рос крепким парнем. Черноглазый, волосы тёмные, что шёлк, да волной лежат. Ещё в отрочестве начал свои умения показывать. Да кто ж иного ожидал, если кровь отца колдуна да матери ведьмы в одну слились. Скотина его как заколдованная слушалась. Не нравилось ведьмаку с травами работать. Ему больше по душе была сила, в руках его сокрытая да в мыслях. Руки крепкие, ладонь широкая, горячая — сразу пульсировать начинала, стоило парню протянуть её к больному месту, и мыслями своими в голову человека проскользнуть умел. Глянет на кого глазищами своими чёрными, и чудится, будто пламень внутри этих глаз горит.

Не обо всём, что умеет, Волкан рассказывал. Даже от матери кое-что скрывал.

Видел, за какие дела Агния могла браться, только сам имел свой взгляд на это. Если видел, что тёмное человек задумал, почти всегда от ворот поворот давал. Агния над ним потешалась да уводила раздосадованных просителей в свой закуток. Уж она-то смело и за рассорки, и за приворот бралась. Мало её волновало, кто чего хочет, а кто не хочет, главное, что уплачено, а уж опосля сами разбирайтесь.

Волкан же ратовал за чистую любовь. Что угодно мог сотворить, только за приворот и отворот никогда не брался. К слову сказать, что людей, в отличие от матери своей, парень уважал. Старался со всеми держаться в хороших отношениях.

Мальцом в деревню бегал, с ребятней дружбу водил. На Вольгу Волкан глаз положил ещё тогда, когда всей гурьбой пескарей на мелководье ловили. Росли дети, росла и любовь молодого ведьмака. А уж когда Вольга из угловатой щепки в девушку превратилась, пуще прежнего любить стал.

Захоти он, вмиг бы и её саму полюбить себя заставил, да и отец еёный не помеха бы стал. Только такая любовь ему не нужна была. Да и Вольга к нему сама льнула.

По вечерам, когда солнце садилось за верхушки сосен и окрашивало реку в медные тона, они подолгу сидели на берегу. Вольга плела венки из луговых цветов, а Волкан смотрел на неё и думал, что нет в мире ничего прекраснее этого момента.

В мечтах девичьих видела Вольга, как позволит Яким, её отец, им с Волканом под венец идти. Но то мечты. На самом деле боялась она, что не бывать этому. Сын ведьмы, безотцовщина. И не важно, что дом их был не намного меньше, чем изба самого Якима, — репутация дороже.

***

— Пойду к Никите, — угрюмо произнёс Волкан. — Упрошу, чтоб от Вольги отступился.

— Иди, иди, дорогой, — еле слышно ответила Агния, когда дверь за сыном закрылась. — Пора и мне кое-куда сходить.

Вытерев руки о передник, поправив платок на голове, вышла Агния из дома и окольной тропой к деревне направилась.

Тропа вилась меж высоких кустов бузины. Вечернее солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на земле узор из светлых и тёмных пятен.

***

— Отступись, Никита, — с жаром произнёс Волкан, вплотную приблизившись к парню. — Ведь не любишь Вольгу, так зачем и мне, и ей жизнь испортить хочешь?

— Правда, — самодовольно ответил Никита, — не люблю. Только всё одно Вольга моей будет. Так отец хочет, а мне супротив него идти не выгодно.

— Ты же старший сын в семье, наследник, — вновь произнёс Волкан, — ткни пальцем в любую, Фома Митрич даст добро!

— Незачем мне, Волкан, отца гневить, — равнодушно ответил Никита. — Пока моего сердца любовь не коснулась, а вот красота Вольги очень даже. И потом, с чего ты взял, что Яким Афанасьевич за тебя Вольгу отдаст?

На самом деле Никита был парнем неплохим. Может, сызмальства набалованным. Слишком уж мягкотелым. Руками в хозяйстве не работал, скотину не пас. Да и зачем, если его отец был одним из самых зажиточных людей в деревне? За хозяйством присматривать народ нанимал.

Окромя Никиты, в семье было ещё трое детей — младшие сёстры. Вот за них голова у Фомы Митрича болела. На приданое зарабатывал денно и нощно. Быт и работа были годами налажены. Часто Фома Митрич из дома уезжал, Никиту за старшего оставляя. Вот и вёл себя парень по-барски. Не интересно ему было с мальчишками по полю саранчу ловить. А уж как вырос, так и вовсе почти перестал с друзьями общаться.

Правда, злобным или мстительным Никиту назвать было нельзя. Скорее ленивый да неконфликтный. Больно уж ему неуютно было, если от него требовалось какое решение важное принять.

Оттого Фома Митрич и решил к Якиму сватов заслать, чтоб в жёны сыну девка рукастая досталась. Да и хозяйство приумножить был не прочь. Вольга же действительно была бы женой на зависть. И шить, и вязать умела, и по кухне хлопотала так, что и матери дел не оставляла. За скотиной присмотреть могла, руки без дела не оставались. Никитке, по сути, всё равно было, ему и так хорошо жилось. Ну а коль отец уж принял решение, то суматошиться незачем. Тем более чего уж греха таить — Вольга внешне была очень хороша.

— А ты возьми и сам к отцу сходи, — вдруг выдал Никита, видя расстроенного Волкана. — Я преград чинить не стану. Сможешь отца уговорить отступиться, так я и не против, — лениво потянувшись, закончил Никита.

***

Яким Афанасьевич сидел за столом и шумно отхлёбывал дымящийся чай из блюдечка.

— Тьфу ты, — вдруг резко дёрнулся он, бросив взгляд в угол, — до чёртиков напугала! Ты как вошла-то? — спросил он и машинально выглянул в окошко.

— Ножками, — широко улыбнувшись, ответила Агния. — Да не пугайся, меня никто не видел.

— Чего надо? — сурово выдал мужик, исподлобья глянув на ведьму.

Агния подбоченилась и с некоторым вызовом посмотрела на Якима.

— Что ж ты, Яким Афанасьевич, сынка моего чураешься? Иль забыл, кто сделал так, что тебя, пришлого, в деревне за своего посчитали? Добился бы того положения, что сейчас имеешь, ежели бы не мои шепотки?

— Ну почему забыл, — строго произнёс Яким. — Я добро помню. Да только оплачено тебе за помощь было. К чему сейчас старое вспоминать?

— А к тому, что знал ведь, как мой Волкан по Вольге твоей сохнет, а добро на свадьбу хочешь Фоме дать.

— Ну полно, Агния! — воскликнул Яким. — Ведьмин сын да с моей красавицей!

— Брезгуешь, значит, — прищурившись, прошипела Агния.

Чаще застучало сердце Якима. Знал, что с ведьмой ссориться себе дороже, но и сдаваться не собирался.

— А хоть бы и так, — вдруг выпалил он, — думаешь, управы на тебя не найду? Ишь, запугивать решила! Не чета твой Волкан дочери моей, и всё тут.

— Всё так, всё так, — неожиданно спокойно ответила Агния и повернулась, чтоб уйти. — Только смотри, Якимушка: на меня-то управу найти ты сможешь, а на тех, кого ночкой тёмной из могилы подниму да дорогу к дому твоему укажу, вряд ли.

— Постой, Агния, — схватил её за руку Яким Афанасьевич, — негоже нам с тобой ссориться. Только что ж я теперь изменить могу, раз Фома уже на днях со сватами ко мне в дом придёт?

— А то уж не моё дело, — ответила Агния. — Придумай что-нибудь. Да помни: если от тебя Волкан узнает, что мы этот разговор вели, прокляну.

Из дома Якима Агния вышла такой же незамеченной, как и вошла.

***

Спустя два дня с лошадьми да песнями подкатил Фома Митрич с Никитой к дому Якима. Народу полдеревни сбежалось, зная, что Никита с отцом на уговорки приехали.

Отворились ворота, впуская во двор дорогих гостей. Фома с сыном сошли с повозки и широким шагом направились внутрь. Вольга с матерью и отцом встречали их, стоя на крыльце. Мать, Пава Савишна, держала за руку дочь, на которой лица не было.

— Доброго дня, Фома Митрич, — поприветствовал Яким будущего свата. — С чем пожаловали?

— А с предложением, Яким Афанасьевич, — ответил ему Фома, — у вас товар, у нас купец.

— Да не один купец-то! — вдруг раздалось из толпы. Люд деревенский расступился, и во двор Якима вошли Волкан и Агния.

Зашелестел народ, зашушукал и шире в стороны разошёлся, желая подальше от ведьмовской четы оказаться. А стоило матери с сыном войти во двор, вновь волной хлынули, да поближе. Страх-то, оно, конечно, страх, да только любопытно-то как!

— Ой! — только и раздалось с крыльца, и Вольга крепче сжала руку матери.

У Якима лицо побагровело. Так уж он мечтал, что не захочет ведьма пред людьми светиться, а оно вон как вышло. Стоит Агния, платком чёрным лицо подвязала, холодно смотрит. Да и Волкан не лучше. С вызовом глядит. Плечи расправил, подбородок кверху задрал, волосы, как зеркало, отливают на солнце. Как есть жеребец породистый, ретивый.

Тишину нарушил изумлённый Фома Митрич:

— Это как же, Яким, понимать?

Яким молчал.

— Давеча уговаривались, — продолжил возмущённый отец, — а оно вон как выходит. Непорядочно это!

Ещё больше раскраснелся Яким. Хоть сквозь землю провались. Удавить бы эту ведьму, гадину, да только боязно беду на род накликать. Делать нечего, шумно выдохнул Яким и говорит:

— На меня не пеняй, Фома Митрич. Сам видишь, для меня это тоже новость! Только как же теперь быть, не знаю, — пожал плечами мужик.

— А ты спроси, Яким, дочку свою, — хитро прищурившись, обратилась к нему Агния. — Чай, тоже чувства у ней имеются.

От злости Яким стоит, кулаки сжал, желваками заиграл.

— Не тяни, Яким! — взревел Фома Митрич. — Неужто позор такой терпеть буду?

— Не обессудь, Фома, — развёл руками Яким, — давай по-честному. Пусть судьба сама решит, кому моя Волюшка в жёны достанется. В Пятигорье, знаю я, отшельник старый живёт. Сказывают, мудрость его бесконечна. Приходят люди к нему с делами разными. Кто с вопросом, кто с бедой. И даёт он в ответ камень. Ежели белый в руку положит, значит, всё хорошо у человека будет и сложится дело его ко благу. А если чёрен камень отдаст, знать, отвернулась судьба от человека. Так вот, кто с белым камнем от него воротится, тому и Вольгу в жёны брать.

От такого поворота все притихли. Тишину нарушил разгневанный Фома Митрич:

— Ты в своём ли уме, Яким? С ведьминым отродьем соперничать мне? Не бывать свадьбе!

Резко развернулся Фома и уже хотел уйти со двора, да какой-то смельчак из толпы возьми и крикни:

— Право слово, Яким Афанасьевич, лучше уж сразу отдавай свою красавицу Волкану. Где уж Никитке, увальню, с ним тягаться!

Загоготала толпа, Агния подхватила, да так заливисто. Поражённый такой дерзостью, со злобой Фома на сына глянул. Стоит Никита, красный как помидор. И так стыдно Фоме за него стало, что аж горло сдавило. Сам Фома и сейчас, в возрасте, сохранил силу да стать. А сына упустил, проглядел, когда удаль молодецкая ленью обрастать стала.

— Будь по-твоему! — воскликнул Фома Митрич.

Тут уж пришёл черёд Якиму удивляться. Не думал он, что Фома согласится на уловку эту, зная мягкотелость Никиты.

— Пятигорье, так Пятигорье, — продолжил он, — только знай, век тебе этот позор не забуду!

Резко развернувшись, широкими шагами пошёл Фома прочь со двора. Никита поторопился вслед за отцом.

***

— Ну, Фома, — бубнила про себя Агния, собирая сыну туесок с едой, — не ожидала от него такой изворотливости.

— Что говоришь, мать? — не расслышав слов Агнии, переспросил Волкан.

— Ничего, ничего, — поспешно сменила тему она. — Говорю, что глупый ты у меня. Только время терять, да ещё неизвестно, что там за отшельник.

Волкан молча смотрел на мать.

— Ежели отшельник тот человек Божий, то не видать тебе Вольгу, — продолжила Агния. — Силу твою вмиг узрит. Ты для него потворщик бесовской, неужто не понимаешь?!

— И что ты предлагаешь? — растерянно спросил парень.

— Знамо дело что: призови силу да повороти всё так, что Яким сам придёт и Вольгу за собой притащит.

— Опять ты, мать, начинаешь! — вскочил с лавки Волкан. — Не нужно мне благословение да любовь ведьмовством накрученная!

Вздохнула Агния. Не своротить сына. Эка так вышло, что и мать, и отец с бесовщиной дружат, а у чада, погляди ж ты, душа о черноту мараться не хочет?!

— Не начинаю! — вдруг зло прикрикнула Агния. — Только как бы тебе твоё добро боком не вышло!

Волкан взял себя в руки, не желая ругаться с матерью перед долгой дорогой. Он любил мать, был благодарен ей и за силу, и за уроки, которые помогли этой силой овладеть. Но больше за то, что не диктовала свои условия. Конечно, как матери ей хотелось счастья для сына. Тем более когда то, что она считала счастьем, можно было получить привычными для неё способами. Ведьмак же под счастьем подразумевал совсем другое.

Ранним утром, когда туман ещё стелился по земле, размывая очертания деревьев, Волкан прощался с Агнией у крыльца. Он по-детски уткнулся ей носом в шею и крепко обнял.

— Думай обо мне, матушка, — сказал он, зная, что и на расстоянии Агния будет его чувствовать и сможет помочь.

— Уж в этом не сомневайся, — с ухмылкой ответила Агния, целуя в лоб склонившего голову Волкана.

Глава 2

День был в самом разгаре. Солнце палило нещадно, заливая поля пшеницы. По обе стороны от тракта колыхались золотые колосья. Ведьмак бодро шагал по пыльной дороге в сторону Пятигорья. Путь был не близок, и в уме он уже прикинул, где и когда можно будет расположиться на привал

И когда к вечеру вдалеке замаячили крыши домов, парень свернул с дороги и двинулся в их сторону. Не прошёл он и половину пути, как вдруг его окликнули.

Голос Никиты Волкан узнал сразу. Остановившись, парень дождался, пока тот его нагонит. Вид Никита имел изнурённый. С непривычки протопав почти весь день, он явно устал. Двадцать четыре года, а всё как дитя — непривычный к дороге, к труду. Не то что Волкан, который с малолетства в лесу пропадал. Ведьмаку его даже жалко стало.

— Плоховато выглядишь, братец, — слегка улыбнувшись, сказал Волкан.

— Чувствую себя так же, — уныло отозвался Никита, ладонью смахивая с раскрасневшегося лица пот.

— Давно за мной идёшь? — поинтересовался Волкан.

— Да почти с дому, — словно виновато ответил незадачливый путешественник. — Я ведь, по правде сказать, сам-то без отца дальше нашей деревни и не хаживал, а уж пешком тем более. Вот и подумал...

Никита замолчал и посмотрел на ведьмака.

— Правильно подумал, — ответил он, хлопнув Никиту по плечу.

Волкан не испытывал к Никите плохих чувств. То, что произошло, было не его виной, так чего зря ругаться да обижаться на человека.

От этой фразы Никита даже как-то выпрямился. Полагая, что тот винит его в случившемся. Втайне Никитка вообще мечтал отсидеться где-нибудь, никуда не ходить. А уж через время вернувшись, сказать, мол, не судьба, Волкан белый камушек получил. Тогда б выходило, что и наказ отцов выполнил, только не свезло. Но, справедливо поразмыслив, понял, что отсидеться вряд ли получится. Попросту негде, а не ходить вообще стыдно и перед отцом, и перед людьми. Вот Никита и подумал, что пристроится немного поодаль Волкана, пройдя за ним путь туда и обратно. Так ему казалось безопаснее. А увидев, что Волкан собирается проситься на ночлег, испугался, что поутру потеряет его из виду, тогда и решил окликнуть.