Авангардисты: Русская революция в искусстве. 1917–1935

Кроме того, авангардисты грешили определенной нетерпимостью. Как бы толерантно они ни воспринимали девиантное социальное поведение, они непримиримо относились к тем, кто не разделял их мнение. Пестуя свою самобытность и эксцентричность, они не умели вести открытую дискуссию, признавать собственную неправоту и идти на уступки. К тому же им было выгодно неизменно стоять на своем и во что бы то ни стало следовать своим принципам. Искать компромисс, придерживаться золотой середины – эти святые голландские доктрины казались им недостойными внимания и смехотворными.

Пока они были маргинальными фигурами, подобное мировоззрение им не мешало. Внутренние конфликты, возникавшие из-за их прямолинейности, не имели до революции серьезных последствий и смягчались другими их качествами: желанием быть вместе, праздничностью и взбалмошностью, способностью при любых обстоятельствах наслаждаться творчеством друг друга.

Однако ситуация изменилась, после того как они заняли руководящие должности и их точки зрения стали влиять на обустройство общественного пространства, художественное образование и отчасти их материальное благополучие.

Их кредо не включало в себя постулат о том, что прогресс – это всегда результат переговоров, достигаемый мелкими шажками. Они отрицали ценность плюрализма и не понимали, что для начала им следует достичь консенсуса в своем собственном кругу и только потом вступать в борьбу с группами, имеющими совершенно иное видение реальности.

Прочитав эту книгу, читатель поймет, что, невзирая на наличие могущественных врагов, авангардисты умудрялись уничтожать самих себя в результате бесконечных непримиримых внутренних раздоров. Другими словами, нельзя отрицать, что в какой-то мере авангардисты сами несут ответственность за свое поражение.

Ленивые критики, утверждающие, что авангардисты обладали тоталитарным мышлением в силу присущего им максимализма и категоричности суждений, закрывают глаза на наиболее существенные аспекты их менталитета, а именно: свободомыслие, органичную амбивалентность, акцент на внутреннюю сущность, созерцание, мечту, любовь и праздник.

Как рассказать их историю? Как справиться со всеми этими противоречивыми качествами, с почти не поддающейся анализу двойственностью? Политические аспекты союза между авангардистами и революцией могут быть рассмотрены и описаны с использованием традиционных исторических источников. А как быть с соображениями самих авангардистов, их реакцией на исторический шторм, в который они угодили, и его влиянием на их мировоззрение? Притом что личные истории представляются мне гораздо интереснее и значимее, поскольку речь идет о художниках.

Поэтому эта книга во многом основана на дневниках, переписке и воспоминаниях. Лишь так представляется возможным не только описать исторический пласт, но и связанные с ними опыт и судьбы людей. Тому, кто хочет понять, каким образом столь одаренные и свободомыслящие люди стали «рабами свободы невозможной» (выражаясь словами Александра Блока) [9], нельзя ограничиться достоверными фактами того времени, а следует непременно прибегнуть к личным рассказам наших героев.

Как это ни парадоксально, лучше всех авангардистов охарактеризовал писатель Евгений Замятин, который отнюдь не был убежденным сторонником авангарда. В написанной им в 1920 году статье он жестко раскритиковал их попытку стать «придворными» художниками, признав, правда, что эта попытка провалилась. В этой же статье он привел классическое, широко цитируемое умозаключение о роли литературы в мире, в котором, на мой взгляд, воздается должное авангардистам и отражается их истинный дух. «Настоящая литература, – пишет Замятин, – может быть только там, где ее делают не исполнительные и благонадежные чиновники, а безумцы, отшельники, еретики, мечтатели, бунтари, скептики» [10].

Если вынести за скобки скептицизм, не относящийся к главным добродетелям авангардистов, все прочие упомянутые Замятиным качества, такие как веселое безрассудство, нонконформизм, ересь, неуемная фантазия и бунтарский дух, авангардисты воплощали в себе сполна – так, как никакое другое объединение художников в XX веке.

Список этих качеств завершает еще одно (столь часто игнорируемое вследствие информационного шума, который они устраивали, пылкости их теоретических дискуссий и тревожного ожидания исторических событий): лучшие из них обладали исключительным, редким художественным мастерством, не имеющим ничего общего с бравадой, но означающим сосредоточенность, самоотдачу, независимый вкус, чувство меры, равновесия и формы, – мастерством, которым наделены только самые великие художники.

1

Казимир Малевич в Кремле

Ноябрь 1917

15 ноября 1917 года в газете «Известия» было объявлено о назначении Казимира Малевича «временным комиссаром для охраны ценностей Кремля» [1]. На этом посту он стал ответственным за сохранение и управление самым сакральным участком русской земли, пупом ее то и дело угнетаемой, но без конца расширяющейся географической и политической плоти, будоражащим воображение святилищем, где короновались монархи и посвящались в сан служители церкви, словом, самой чтимой четверти квадратного километра самой большой в мире страны. Миссия Малевича заключалась прежде всего в том, чтобы сохранить культурную ценность, которую представлял собой сам архитектурный ансамбль Кремля с его старинными соборами и несметными уникальными произведениями искусства, собираемыми там на протяжении многих веков. Кроме того, в массивных стенах крепости скрывались и другие весьма необычайные сокровища. В 1914 году, в начале Первой мировой войны, из страха перед немецким нашествием в Кремль из Зимнего дворца были эвакуированы бессчетные сундуки с ценностями царской семьи. Одновременно с вывозом императорских богатств исчезло и название города. В разгар кампании против немцев Санкт-Петербург был переименован в Петроград, лишившись тем самым своего немецкого звучания. В августе 1917 года в режиме строжайшей секретности в Кремль из Эрмитажа проследовал нескончаемый конвоируемый поток с шедеврами музейного собрания царя: археологические находки, скульптуры, монеты, графика, картины великих мастеров, таких как Рембрандт, Тициан, Рафаэль, – в общей сложности 755 ящиков с наиболее желанными во всем мире музейными коллекциями. Они были помещены на временное хранение в Кремле, равно как и значительная часть коллекции произведений русского искусства из Музея Императора Александра III (ныне Государственный Русский музей) [2]. Если кто-то когда-то и мог одним махом уничтожить сущность истории русской культуры, так это Казимир Малевич в ту третью неделю ноября 1917 года.

Предположение о том, что кому-то могла закрасться в голову мысль расправиться с историей культуры России, в данном случае не такое уж надуманное. Ведь Малевич был известен как футурист, художник, призывавший забыть историю, «сжигая за собою свой путь», потому что «все, что сделано нами, сделано для крематория» [3]. Он же заявлял о том, что «Микеланджело, изваяв Давида, сделал насилие над мрамором, изуродовал кусок прекрасного камня» [4]. Именно он восклицал: «Бросьте любовь, бросьте эстетизм, бросьте чемоданы мудрости, ибо в новой культуре ваша мудрость смешна и ничтожна» [5].

Эти пугающие футуристы, покорители будущего, собирались «бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода современности» [6] и заявляли о том, что «сегодня мы выплевываем навязшее на наших зубах прошлое» [7]. Или как чуть позже сформулировал их кредо один из главных теоретиков футуристов: «Мы полярны, противоположны всему старому миру. Не обновить его, но разрушить пришли мы» [8]. Эта мысль получила воинственное распространение. Декламация манифестов и стихов была частью устраиваемых футуристами бурных акций, начиненных цирковыми номерами, театрализованными драками, нудизмом и жаркими дискуссиями, с благодарно встречаемым негодованием описываемых журналистами.

Разумеется, осведомленная публика понимала, что эпатажные высказывания и действия футуристов отчасти были игрой. К черту приличия! Смотрите – мы делаем, что хотим, мы порочны и распущенны! Но как далеко могла зайти эта игра? Футуристам никогда не задавали такой вопрос.

Поначалу реакция публики была окрашена сдержанным весельем. Столичные снобы прятали свое тайное восхищение футуристами за открытым осуждением, считая, что аура непристойности вокруг них – всего лишь забавная и успешная маркетинговая уловка [9]. Многое футуристам прощалось, ведь в политическом, экономическом и социальном отношении они представляли собой маргинальные слои общества – эксцентричные клоуны, социальные изгои, которые, как казалось, не нарушали статус-кво. Сами футуристы культивировали подобное к ним отношение. Как правило, их словесное насилие сопровождалось подмигиванием и самоиронией. В интервью 1914 года двое из них ехидничали:

– Вы футуристы?

– Да, мы футуристы.

– Вы отрицаете футуризм?

– Да, мы отрицаем футуризм, пусть он исчезнет с лица земли! [10]

Однако по мере того как футуристы стали претендовать на более заметное место в культурной жизни страны, усиливалось и возмущение их деятельностью. Критики все меньше были готовы воспринимать футуристический флирт с насилием в качестве комического жеста. Когда в 1913 году диагностированный психопат повредил ножом мастодонтическое полотно Ильи Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года», в случившемся тут же обвинили футуристов. Репин, наиболее уважаемый художник старого режима, предположил, что они подкупили психопата, подав тем самым «первый сигнал к настоящему художественному погрому» [11].

Три футуриста. Слева направо: художник и композитор Михаил Матюшин, поэт Алексей Крученых и Казимир Малевич

Прославление футуристами прогресса и их вера в преобразования путем уничтожения приобрели зловещий оттенок по мере нарастания реальной угрозы мировой войны. Когда после 1914 года деструктивное содержание новых военных технологий оказалось очевидным, против аморальных почитателей вандализма стало набирать силу более серьезное сопротивление.

Такова была ситуация в 1917 году, когда футуриста Малевича большевики назначили управляющим и хранителем российского культурного наследия. То есть доверили волку пасти овец. О назначении Малевича и кратком периоде его работы на этой должности известно мало, тем не менее то было событие, полное революционной символики.

Малевич, революционер

После того как революционный конфликт в Петрограде в октябре 1917 года был разрешен, вооруженное насилие перенеслось в Москву, где большевики и сторонники Временного правительства вели ожесточенную борьбу. Кремль, как последний оплот действующей власти, сильно пострадал в ходе этого противостояния, вскоре после которого большевики назначили Малевича комиссаром Кремля. Однако его деятельность в Кремле началась гораздо раньше.

В 1916 году Малевич был отправлен на фронт, а с середины 1917 года служил в 56-м запасном пехотном полку, охранявшем Кремль. С того момента он практически постоянно находился в Кремле [12]. Большинство солдат и офицеров его полка были на стороне большевиков, в результате чего Малевич приобщился к деятельности Московского Совета солдатских депутатов, став членом его художественной секции, где занимался культурно-просветительской работой (организовывал лекции, спектакли, экскурсии в музеи) среди солдат с целью укрепления их революционной эмансипации. То была нелегкая задача, поскольку в основной своей массе солдаты были неграмотны и, скорее всего, никогда прежде не видели ни одной картины или другого нерелигиозного произведения искусства [13]. В августе Малевич был избран председателем Художественной секции культурно-просветительского отдела МССД, располагавшейся в Кремле, в Кавалерийском корпусе, где в качестве подтверждения его растущего авторитета стал обладателем аппарата, достойного крупного новатора, – телефона с номером 3–25 [14].

На первых порах он занимался изданием и распространением листовок с призывом ко всем московским художникам, артистам и писателям присоединиться к революционной борьбе и сообща бороться за новое искусство [15]. Одновременно он принялся за разработку планов по радикальному реформированию художественного образования в России [16].

27 октября Ленин совершил переворот в Петрограде, который привел к Октябрьской революции. В ответ верные Временному правительству войска, так называемые юнкера, днем позже штурмовали Кремль, и Малевичу вместе со всей художественной секцией пришлось в спешном порядке спасаться бегством. В последующие дни большевики попытались отвоевать древнюю святыню. Юнкера не могли представить себе, что большевики станут обстреливать Кремль. В этом они были не одиноки – подавляющее большинство революционеров считали обстрел Кремля недопустимым святотатством. В последний раз Кремлю был нанесен ущерб в 1812 году, во время наполеоновской оккупации. Но тогда это было делом рук неверующих, языческих иностранцев! Русские же, настоящие русские, ни за что не осмелились бы бросать бомбы в историческое и религиозное сердце своей нации. Особенно теперь, когда там хранились ценнейшие музейные коллекции.

Но они ошиблись. Московские руководители большевиков решили подвергнуть Кремль мощному артиллерийскому обстрелу, в результате которого утром 3 ноября Кремль снова оказался в их руках. Позднее они оправдывали применение тяжелой артиллерии невозможностью взять Кремль штурмом [17]. Это утверждение можно поставить под сомнение. Юнкера были плохо вооружены и не могли снабжаться провизией. Один историк точно подметил, что при захвате телефонной станции в Москве большевики сознательно запретили применение артиллерии, «желая оградить этот утилитарный объект от серьезных повреждений» [18].

Факт готовности большевиков бомбить Кремль вызвал всеобщее потрясение. В советской историографии обстрел Кремля обычно замалчивался или опровергался в качестве выдумки «реакционных сил с целью вызвать страх перед революцией» [19]. Постсоветская историография восполнила этот пробел, однако долгий период отрицания случившегося не позволил своевременно выплыть наружу одному важному аспекту бомбардировки, который редко где упоминается.

Патриаршая ризница после обстрела Кремля. Москва, ноябрь 1917

Кремль после обстрела. Москва, ноябрь 1917

Уже за день до того как большевики снова заняли Кремль, во второй половине дня 2 ноября, между сторонниками Временного правительства и лидерами большевиков было заключено перемирие. В тот же вечер юнкера покинули Кремль, так что начиная с семи часов в Кремле никого не было. Однако в последующую ночь опустевший Кремль был вновь подвержен обстрелу. Различные сообщения в газетах и свидетельства очевидцев говорят о непрекращающейся канонаде, смолкнувшей лишь на рассвете [20].

Та ночная бомбардировка пустующего Кремля была актом чистейшего вандализма, который можно интерпретировать не иначе, как настоящее экстатическое иконоборчество. Иконоборчество, возникшее из стихийного желания уничтожить не только самого врага, но и священные объекты, символизирующие его власть. Это иконоборческое исступление продолжалось и во время захвата Кремля солдатами. Очевидцы рассказывали об их бесчинствах в царских покоях, а также, к примеру, в Московском дворцовом архиве, размещенном в Кремле: «все портреты царствовавших лиц […] обезображены до неузнаваемости», мебель поломана, «часть стен облита чернилами и украшена надписями – есть и прямо заборного характера – посредством обмакнутого в чернила пальца» [21]. В то же время обширные коллекции Эрмитажа и Русского музея чудом остались невредимыми.

Иконоборчество свойственно революциям, однако то, что мишенью такого сознательного акта уничтожения стал Кремль, повергло в шок многих интеллектуалов, даже тех, кто поддерживал революцию. Увенчанный славой художник Михаил Нестеров, религиозный консерватор, говорил, что Кремль был умышленно изувечен. Художник-социалист Мстислав Добужинский, убежденный противник старого режима, но не большевик, написал две недели спустя: «Было бы лицемерием утешать себя тем, что разрушение могло быть еще большим, что погибло не все, и тем паче мещански оценивать убытки на деньги и облегченно вздыхать от итога. Дело не в размерах убытков и количестве разрушенного, а в моральном символе факта» [22].

А «Аполлон», один из наиболее престижных культурных журналов, издаваемых в Петрограде, посвятил целую серию яростных статей разгрому Кремля, который однозначно связывался с футуристами: «Анархические стремления с привкусом разрушительных тенденций […] футуризма проникли в массы […], где грабеж отмечен хулиганским презрением к прошлому» [23].

Впрочем, не все художники разделяли это мнение. В «Кафе поэтов», месте встреч радикальных поэтов и художников, самопровозглашенный «отец русского футуризма» Давид Бурлюк горланил о том, что «открыто приветствует обстрел большевиками святых церквей Кремля!» [24] «Неужели вам жаль, что жгут весь этот старый хлам? Вы не хотите нового?» [25]. Пафосное бахвальство Бурлюка, разумеется, широко освещалось в прессе.

Владимир Маяковский, без сомнения, самый известный поэт-футурист, тоже одобрял бомбардировку. Вскоре после обстрела он написал «Оду революции», которую впервые продекламировал в декабре. В ней он лично обращался к храму Василия Блаженного, предупреждая о грядущем фейерверке, и упомянул шестидюймовые артиллерийские снаряды, которые обрушатся на Кремль.

А завтраБлаженныйстропила соборовытщетно возносит, пощаду моля, —твоих шестидюймовок тупорылые боровывзрывают тысячелетия Кремля [26].

Обстрел Кремля стал оружием в пропагандистской войне между большевиками и небольшевиками. Заметную роль в этой войне играли и футуристы. Тысячи людей собирались у кремлевских стен поглазеть на нанесенный ущерб. Кучки слепых, вероятно согнанные туда священнослужителями, сидели на тротуаре перед воротами Кремля и пели религиозные песни [27]. В религиозной пропаганде основное внимание уделялось разрушению Успенского собора, самой важной и священной церкви Кремля. В религиозной прессе утверждалось, что в Кремле был совершен «пушечный погром» [28]. Меньшевистская газета «Новая жизнь» писала через день после бомбардировки: «В Кремле гремят орудия, свистят гранаты, течет кровь невинных людей. Если хотя бы один из великих исторических памятников попадет в руки вандалов, им не будет прощения ни от нас, ни от будущих поколений». Ложный слух о том, что храм Василия Блаженного, храм XVI века, знаковый собор на Красной площади, с его характерными пестрыми куполами, был разрушен, посеял панику и поверг в шок только что назначенного Народным комиссаром просвещения Анатолия Луначарского [29]. В отличие от Ленина, Луначарский не был закоренелым террористом, но писателем-интеллектуалом, любившим пощеголять знаниями. Он открыто выражал благоговение перед культурным наследием и считал высокое искусство необходимой составляющей духовного развития рабочих. Услышав о бомбардировке Кремля, он незамедлительно подал в отставку. В своем заявлении он написал: «Собор Василия Блаженного, Успенский собор разрушаются. Кремль, где собраны сейчас все важнейшие художественные сокровища Петрограда и Москвы, бомбардируется […]. Вынести этого я не могу. Моя мера переполнена. Остановить этот ужас я бессилен. Работать под гнетом этих мыслей, сводящих с ума, нельзя. Вот почему я выхожу в отставку из Совета Народных Комиссаров» [30]. Когда два дня спустя сведения о разрушении храма Василия Блаженного оказались неверными, Луначарский, под сильным давлением Ленина, отозвал свое заявление. В определенном смысле он стал жертвой пропагандистской войны, поскольку урон, нанесенный Кремлю, был хоть и значительным, но не сокрушительным. Ситуация разъяснилась лишь спустя несколько недель: многие церкви были основательно повреждены, некоторые фрески и иконостасы уничтожены. Больше всего пострадали внешние стены и башни, в то время как музейные коллекции непостижимым образом уцелели.

Неизвестно, был ли причастен Малевич к ночной бомбардировке, но его полк точно участвовал в захвате Кремля. В любом случае, насилие тех дней буквально слышится в текстах, написанных Малевичем в последующий год, а иногда он даже непосредственно на них ссылается. Чуть более года спустя он написал текст, в котором провел параллель между бомбардировкой пустого Кремля и «выступлением футуристов»:

«Гром октябрьских пушек помог встать новаторам и разжать старые клещи, и восстанавливать новый экран современного.

Перед нами стоит задача выровнять гроб уродливого отношения старого к новому, разбить до конца авторитетные лики, нарушить их опору ног, разогнать всех старьевщиков […].

Мы предсказали в своих выступлениях свержение всего академического хлама и плюнули на алтарь его святыни.

То же было сделано и другими авангардами революционных наших товарищей в жизни» [31].

Когда большевики снова обосновались в Кремле, Малевич спешно созвал заседание своей секции и возобновил ее работу в неповрежденных частях крепостного комплекса. Тем временем Ленин и Луначарский пытались из Петрограда взять московские войска под контроль и восстановить в них порядок. Бомбардировка грозила превратиться для большевиков в пиар-катастрофу. В своей пропаганде они стремились дать понять, что твердо намерены предотвратить дальнейшее разграбление Кремля. Но из далекого Петрограда было, очевидно, трудно сохранить ясность этого послания. Потому что примерно в то же время именно футурист, безжалостный иконоборец, Малевич был назначен комиссаром по охране ценностей Кремля. Трудно себе представить, что Луначарского известили об этом назначении.

Возможно, впрочем, что назначение Малевича было вынужденным, поскольку в тех хаотических обстоятельствах не нашлось другого революционера со знанием истории искусства и культуры. Однако это предположение не вяжется с громкой публикацией его назначения в «Известиях». Другие назначения, включая преемников Малевича на его посту, далеко не всегда публиковались в прессе. Учитывая острые дискуссии по поводу обстрела Кремля, обвинения в иконоборчестве и позицию, которую занимали в этой дискуссии футуристы, напрашивается лишь один вывод: назначение Малевича являло собой провокационную акцию, футуристический трюк. Так это расценили и многие деятели культурного истеблишмента, открыто заявлявшие о футуристическом перевороте в Кремле [32].

Как долго Малевич в действительности занимал этот пост, неясно. В одном источнике утверждается, что его функция уже через три дня стала излишней ввиду создания комиссии с более высоким мандатом [33]. В другом документе через месяц после назначения Малевич все еще упоминается как комиссар Кремля [34]. Кроме того, имеется достаточно свидетельств тому, что Малевич как минимум до конца февраля 1918 года оставался в Кремле, однако, по всей вероятности, уже не в должности комиссара [35].

Как бы то ни было, в 1917 году Малевич принимал активное и непосредственное участие в революционной борьбе на стороне большевиков, хотя не был членом партии и никогда не называл себя большевиком.

Между прочим, в назначении Малевича комиссаром Кремля крылся еще один провокационный подтекст. Малевич был поляком и крещеным католиком, относясь тем самым к институционально дискриминируемому религиозному меньшинству в Российской империи. Уже по одному только имени (Казимир) его можно было идентифицировать как поляка. При этом Малевич вовсе не старался скрывать свое польское происхождение: говорил с польским акцентом и так никогда не научился грамматически правильному русскому языку [36]. По словам друзей, он был похож на прелата, а врагам больше напоминал деревенского католического священника [37]. Назначение нерусского и неправославного управляющим святая святых православной России представляло собой отчаянно дерзкий поступок по отношению к консерваторам и религиозным деятелям.

Недоверие к римско-католическим полякам в России было глубоко укоренившимся. Польская часть царистской России имела длинную историю восстаний против российского правления. Поляки составляли значительную часть террористических группировок, заполонивших Россию начиная с 60-х годов XIX века. Убийцей царя Александра II был польский террорист. Длительные попытки императорского режима русифицировать поляков остались безуспешными. Католицизм считался опасной ересью, нацеленной на подрыв основы русского мировоззрения – православия. Законодательство в отношении религиозных и этнических меньшинств в Российской империи постоянно менялось, однако католики никогда не стояли на равной ноге с православными, и обращения в католицизм в принципе не допускалось. С 1905 года в России появилась гораздо большая свобода вероисповедания, однако о всеобщей интеграции католиков в элиту в эпоху Малевича речи пока не было.